Часть 31

Под звуки приглушённого эха шагов — ровных, осторожных, но всё же выдавших напряжение — Теодор Нотт шёл по мраморному коридору Поместья Малфоев. Белоснежный камень под ногами отражал мягкое мерцание свечей, что поддерживали изящные канделябры, и на каждом отблеске, казалось, лежала чья-то тень. Коридор тянулся бесконечно, сливаясь с тьмой восточного крыла, где воздух был тяжёл, словно пропитан шепотом старинных родовых чар.

***

Он думал, что с великанами хуже быть не может. Оказалось — может. Договориться с полудикими существами, у которых интеллект где-то между жуком и валуном, оказалось проще, чем провести почти неделю с Трэверсом и Руквудом. Великаны, по крайней мере, били в лоб и говорили прямо. Эти — били в спину и цитировали Лорда, будто читали молитву. Ебанаты. Именно так Теодор мысленно называл каждого из них, прежде чем окликнуть по имени. Не успел он вернуться от великанов, как его перехватили и отправили на новое задание по укреплению стратегических позиций, что бы это не означало, с двумя оболтусами. "Следовать по координатам. Обеспечить магическую стабилизацию. Не допустить ошибок." Голос Волдеморта и без эха звучал внутри головы, как приговор. Теодор усмехнулся. Не допустить ошибок. Конечно, мой Лорд. Потому что если ошибёшься — тебя стабилизируют вместе с грёбанным порталом. В порошок. С чувством, с толком, с расстановкой. Шесть дней. Шесть ёбаных дней среди болот, развалин и деревень, которых нет ни на одной карте — старой, новой, даже призрачной. Шесть дней с двумя идиотами. Боже, какая команда. Если бы идиотизм был заразным, Теодор уже бы лежал в Мунго, издавая пузырящиеся звуки. — «Я выслеживаю артерии магии», — передразнил он Руквуда под нос, наблюдая, как тот в третий раз за день ковыряется палочкой в земле, будто ищет мозги, которые когда-то давно проебал. Под ногами валялось всё, что служило порт-ключами: осколок потускневших очков, кусок старого сапога, ржавая подкова и даже пачка сигарет, «случайно» застрявшая в кустах. — Осторожнее с направлением потока, — пробормотал Руквуд, склонившись над очередным камнем, как над собственной могилой. Теодор фыркнул. — Если бы ты направлял свои потоки в сторону интеллекта, мы бы закончили ещё вчера. Магия пульсировала под землёй, проверяя его — не дрогнет ли. Но он не дрожал. За шесть дней у него дрожать разучилось всё, кроме сарказма. Он засунул руки в карманы, выдохнул в сторону. Усталость и сарказм — лучшая броня, когда вокруг психи. Пусть думают, что он холоден. Пусть считают, что покорен. Пусть.

***

Теодор шёл, не спеша, будто каждое движение требовало от него усилия. Чёрное пальто — длинное, с тёмно-синей шелковой подкладкой — струилось за ним, почти касаясь пола, оставляя на белом мраморе мягкие мазки теней. Кудри, выбившиеся из аккуратной прически, ловили вечерний свет, вспыхивая золотистой прядью и тут же гасли, словно в знак того, что живое не должно здесь сиять. По обе стороны коридора висели картины предков Малфоев, в чёрно-золотых рамах, недвижные, молчаливые, но взгляд их был ощутим. Некоторые следили за каждым его шагом, другие пренебрежительно отворачивались. Чёртовы гены, да, теперь понятно в кого Малфои. За огромными арочными окнами по правую руку мелькала оранжерея — сад Нарциссы Малфой. Листья мальвы и туманные стеклянные купола светились призрачным золотом в закатных лучах зимнего солнца. На миг, он позволил себе засмотреться на бутоны белых роз, что, кажется, должны были вот-вот распуститься. И Теодору показалось, что там, по ту сторону — совершенно другой мир. Тёплый, живой, в котором не было места ни страху, ни присяге. Но он прошёл мимо, больше не позволив себе ни взгляда в ту сторону. Холод мрамора пробивался даже сквозь подошвы его начищенных туфель. Он не знал, чего конкретно ожидать от этого собрания — и это неведение было хуже самой угрозы. Каждый шаг приближал его к гостиной восточного крыла, где воздух пах гарью свечей и властью. Тут начиналась та часть Малфой-Манора, где даже стены оставались немыми свидетелями того, что за ними творилось. Теодор остановился у двери. Тяжёлое дерево с узорами из серебра холодило пальцы, когда он коснулся его. Мир за этой границей будто замер. Всё — его дыхание, кровь, мысли — затихло в ожидании. Он вдохнул глубже, расправил плечи, и тень от серебряного канделябра дрогнула на гладком мраморе — тонкая, одинокая, слишком человечная. А потом он шагнул вперёд. Дверь сомкнулась за ним почти бесшумно, но звук — короткий, глухой, — прокатился по залу, будто поставил точку в его прежней жизни. Гостиную заливал неровный свет десятков свечей. Пламя отражалось в мраморном полу, в серебре канделябров, в холодных глазах тех, кто уже ждал. Люциус Малфой стоял у камина — неподвижный, как статуя. Свет от пламени выхватывал из полумрака строгие черты его лица и холодную линию губ. Рядом, чуть в стороне, неподвижно сидел Драко, не поднимая взгляда. Беллатриса улыбалась Рабастану — улыбкой, в которой было безумие и восторг в равных долях. Воздух в комнате был густым, душным, с примесью запаха гари, железа и чего-то почти сладковатого — запаха, который всегда сопровождал тёмную магию. На миг Теодору показалось, что время здесь замедлено, что все стоят в ожидании чего-то, триумфально неизбежного. Он почувствовал, как кольцо на пальце едва ощутимо запульсировало, будто откликнулось на невидимое присутствие. Игра воображения. Тень от его плеч дрогнула по полу и растворилась среди других — длинных, ломанных. Чужих. — Пупсик Нотта пожаловал, — пропела Беллатриса, не отрывая взгляда от мужа, её голос прозвучал как игра и как предупреждение одновременно. — Беллатриса, — сдержанно наклонном головы поприветствовал её Теодор, проходя вдоль длинного овального стола из тёмной вишни, отполированной до зеркального блеска. Теодор ощущал на себе взгляды — редкие, но цепкие, как лезвия. Почти все были здесь: знакомые лица из прошлого, из кошмаров, из слухов. Лестрейдж, склонив голову набок, водила пальцем по краю кубка, будто наслаждаясь звуком металла. Теодор дошёл до конца стола и остановился перед пустым креслом. Местом, которое, как он знал, предназначалось ему — по правую руку от отца. Долохов что-то тихо шептал старшему Нотту, а тот, как всегда, выглядел сдержанно холодным — ледяной, безупречно выверенный до последнего жеста. Тошно. Он сел. Тяжесть взгляда отца не последовала, он сидел неподвижно, пальцы сцеплены, локти выверены по линии стола. Он не повернулся, не произнёс ни слова. Только продолжил вести напряжённый, тихий разговор с Долоховым, словно Теодора рядом не существовало вовсе. Но Тео знал: на этот раз молчание — не безразличие. Это ожидание. И, может быть, предупреждение. Тео почувствовал, как внутри всё постепенно сжимается. Знакомое неприятное чувство. Атмосфера за столом была особенно сдержанной — никаких тебе будничных разговоров, только настороженное ожидание. Теодор поднял глаза и скользнул взглядом через стол — туда, где сидел Драко. Свет свечей ложился на его лицо резкими бликами, подчеркивая усталость и ту заметную тень страха, что пряталась в уголках серых глаз. Тот ни с кем не говорил. Он сидел, опустив взгляд в полированный стол, и был далеко отсюда — где-то в мире, где этот зал, этот воздух и эти люди не существовали. Плечи его были напряжены, пальцы сжаты в кулак под столом. Казалось, он не слышал разговоров, не смотрел ни на кого из присутствующих, не поднимал головы. С ним, как и с Тео, никто не говорил, будто их присутствие было лишь данью формальности, не более. И всё же — это считалось честью. Огромной честью. Молодые наследники древних домов не удостаивались сидеть за этим столом: слишком юны, слишком хрупки для тяжести таких разговоров. Им с Драко сделали исключение. В другой жизни Теодор, возможно, был бы горд. В другой жизни Теодор, возможно, сидел бы здесь, чувствуя, как кровь Ноттов тянет его к власти, как к звезде, к которой должен стремиться каждый из их рода. Но не в этой. Не после всего, что он видел. Тео невольно скользнул взглядом вдоль стола, привычным, почти автоматическим движением отмечая: всего двадцать один человек. Он запомнил всех — это было его тихое, неосознанное ремесло — запоминать и анализировать обстановку и ситуацию. Беллатриса — глаза, горящие, как у безумной. Рабастан — скрещённые руки, будто сдерживает нетерпение. Люциус — безупречен, выточен, но напряжён, как струна перед разрывом. Долохов, серый, неподвижный, с едва заметной тенью улыбки на бледных губах. Винсент старший, Фенрир, Сэлвин, Петтингрю, Яксли, Макнейр и ещё несколько — молчаливые, выжидающие, каждый с дыханием, в котором чувствовалась смесь страха и служения. Теодор опустил взгляд на руки. Пальцы побелели от напряжения — он даже не заметил, как сжал их, неосознанно повторяя жест отца. Холод фамильного кольца впился в кожу, и от этого ощущения будто стало легче — боль помогала удержать ясность ума. Он глубоко вдохнул — медленно, до распирания под рёбрами, — и тихо протяжно выдохнул, словно пытался вытолкнуть из лёгких сам страх. Нотт делал это уже не раз, но сегодня казалось, будто воздух внутри него тяжелее свинца. Пальцы дрожали едва заметно, а кольцо на руке будто впивалось глубже, напоминая, зачем он здесь и что теперь наблюдают за каждым его движением. Он закрыл глаза. Окклюменция. Это нужно для спасения. Когда-то он учился этому не для войны — а просто чтобы быть сдержаннее и сильнее других. Мысли, если позволить им волю, могут выдать всё. Он видел их ясно — беспорядочные, острые, как осколки стекла. Каждая стремилась всплыть, вспыхнуть, сорваться с языка, а он — с усилием, шаг за шагом — начал укрощать их. Внутри разлился ровный холод. Он представил знакомое пространство: пустое, серое, звенящее тишиной. Там, в этой безмолвной глубине, он начал выстраивать стены. Одну — массивную, каменную, другую, третью — из чего-то, что не имело формы, но не пропускало даже свет. Монолиты выстраивались в подсознании в длинные ряды, пряча за собой уязвимости. Каждая опасная мысль, что всплывала в сознании, наталкивалась на эти стены и исчезала, словно падала в бездну. Всё постепенно стихало. Оставалось только дыхание — ровное, выверенное. Безжизненное. И тогда он открыл в этом пространстве маленькое место, самое сокровенное — как пульс в глубине груди. Туда он отправил то, что нельзя было показать ни в коем случае. То, что могло погубить его, если хоть кто-то узнает. Её. Гермиону. Он видел, как она стоит в ванной, неосознанно сжимая полотенце между пальцами; чувствовал запах груши (или яблока) и корицы, едва уловимый, но отчётливо живой; вспоминал голос — с дрожью, которая всегда выдавала то, что она пыталась скрыть; и взгляд — прямой, смущенный, опасный. Он укрыл её там, за всеми стенами, в самом сердце своей крепости. Где не дотянется ни один легилимент, ни один тёмный ум. Дай Бог. Он почти усмехнулся в голос. Бог? Это что-то новенькое, Теодор. В страхе ты готов ухватиться хоть за что-то — даже за то, во что никогда не верил. Смешно. Настоящий Нотт, воспитанный среди холодного разума и крови чистоты, шепчет про себя молитву. Может, ещё и перекреститься стоит? Он криво усмехнулся — уголок губ дёрнулся, но глаза оставались пустыми, смешок привлек недовольный взгляд отца, но Теодор не заметил. Нет, боги сюда не заглядывают. Не в этот дом, не в этот зал, где каждый вдох пропитан чужими клятвами и ложью. Здесь благословляют иначе — жжением кожи, страхом, подчинением. И всё же… он поймал себя на мысли, что если что-то там, наверху, и существует, пусть сегодня просто промолчит. Пусть не вмешивается. Он и без того стоит слишком близко к краю. Свет в комнате будто опал — свечи затрепетали, гул крови в висках стих. Из темноты, без звука, словно сама тьма сложилась в фигуру, вошёл Он. Волдеморт. Воздух в зале вмиг стал вязким, как смола. Даже свечи будто замерли — пламя, что несколькими секундами раннее вытянулось и затрепетало, теперь застыло, не осмеливаясь шевельнуться. Теодор почувствовал, как внутри всё инстинктивно сжалось. Он не сразу понял, что перестал дышать. Тёмный Лорд двигался почти бесшумно, словно ступал не по полу, а по самому воздуху. Плащ, длинный и тёмный, не шелестел — лишь краем касался мрамора, оставляя после себя тонкий след холода. Лицо — бледное, чуждое, будто сотканное из чего-то, что не знает тепла. В красноватых глазах не было ни гнева, ни эмоции — лишь пустота, такая глубокая, что взгляд туда проваливался без возврата. Он остановился в конце стола. Не сразу заговорил — и от этого тишина зазвенела в ушах. Казалось, всё поместье затаило дыхание, прислушиваясь. Когда он заговорил, голос был тихим, почти ласковым — и именно это делало его страшнее. — Я рад видеть, — произнёс он, проводя взглядом по рядам лиц, — что преданность всё ещё имеет вес… в некоторых семьях. Никто не смел ответить. Только лёгкий шорох ткани, когда кто-то, не выдержав, опустился на колени. Волдеморт чуть склонил голову, и взгляд его скользнул по залу. Медленно. Выверенно. Когда он прошёл по Теодору, юноше показалось, что в груди на секунду остановилось сердце. Глаза — нереальные, нечеловеческие — скользнули по нему, и остановились. — Нотт, — прозвучало спокойно, без нажима. — Младший. Я слышал, — продолжил Лорд, — ты справился с тем, что многим казалось невозможным. Теодор сглотнул, почувствовав что кадык застрял где-то на уровне середины в горла. Хотелось откашляться и отхаркнуть его, чтобы бы он не перекрывал доступ к воздуху. Взгляд Лорда был бездонным — в нём не было угрозы. Но и жизни — тоже. Тео знал: любое слово, неверное движение, даже дыхание может стать приговором. Он поднялся с места и склонил голову — ровно настолько, чтобы показаться покорным. — Моя семья всегда служила вам, — сказал он тихо, понимая, что каждое слово — как шаг по скользкому льду. Теодор стоял неподвижно, руки сцеплены за спиной. Лёд и жар внутри перемешались — страх, напряжение, и странное, почти горькое удовлетворение. Волдеморт внимал ему, и в этой тишине даже потрескивание свечей казалось кощунством. Он медленно кивнул, и парень продолжил. — Великаны с нами. Их вожак присягнул лично. Остальные… не решатся ослушаться. Беллатриса прыснула смехом, словно услышала шутку, которую поняла только она. — Присягнули? Без крови? Без жертв? — её голос стал высоким, ядовито-звонким. — Наш юный дипломат, должно быть, умеет убеждать лучше, чем колдовать. Волдеморт жестом приказал ей закрыть рот. Его внимание вернулось к Теодору. — Ты не воспользовался моим даром, — произнёс он после короткой паузы. Это был не вопрос — утверждение. Теодор ощутил, как кольцо на пальце пульсирует. — Не понадобилось, мой Лорд, — ответил он ровно. — Они знают силу, нужно было показать им не пламя, а порядок. Они нуждались в цели. И я на них указал. Над столом повисло натянутое молчание. Волдеморт смотрел на него долго, в упор, будто пытался разглядеть ложь под кожей. Напряжение Теодора наверное было осязаемым, он прощупал монолиты, выстроенные в сознании, забаррикадировав ими остальное. А потом Лорд вдруг едва заметно улыбнулся — движением, от которого у всех в зале холод пошёл по позвоночнику. — Разум вместо разрушения, — произнёс он медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Неожиданно… но, похоже, действенно. Он отвернулся, и разговор словно оборвался. Волдеморт прошёл вдоль стола, взгляд его упал на Рабастана Лестрейнджа. — В отличие от некоторых, кто обещает и приносит только провалы, — тихо добавил он, и Лестрейндж опустил голову. Лорд шагнул дальше, и все взгляды заскользили за ним. Теодор выдохнул. Медленно, осторожно, так, чтобы никто не заметил облегчения, что сорвалось вместе с выдохом. Он опустился на свое место, и рука невольно коснулась выступа по левую руку. Обсидиановый шар лежал в кармане его пальто. Волдеморт обошёл стол и опустился на высокий резной стул у конца стола — не столько сел, сколько воссел, будто возвращая залу смысл. Никто не смел заговорить, пока он не поднял руку. Тонкие пальцы, бледные, словно кость, легли на поверхность стола в этой напряженной тишине. — Наши ряды растут, — произнёс Волдеморт негромко, но голос его прокатился по залу, будто удар волны. — Мир за пределами этих стен всё ещё верит в иллюзии. Они думают, что порядок сохраняется. Что Министерство стоит за ними. — Он усмехнулся, что было похоже на оскал, — Пусть верят. — Порой ложь полезнее истины, мой Лорд, — осторожно заметил Люциус, наклонив голову. Волдеморт чуть повернул к нему взгляд. — Ложь, — произнёс он медленно, — это слабое вино. Его пьют те, кто не готов к правде. Мы же… варим её сами. Беллатриса хихикнула. — И подаём тёплой, — добавила она с безумной нежностью в голосе. — Но сейчас нам нужно не вино, а сталь. Настоящая сила должна войти в сердца тех, кто ещё надеется. — отозвался Волдеморт, не глядя на неё. Он поднял глаза, и их красноватый блеск зажегся сильнее. — Рабастан, — тихо произнёс он. — Сколько людей готово в Министерстве? Лестрейндж вскинулся, словно его ударили током. — Семеро, мой Лорд. Четверо — в Отделе Тайн. Остальные среди клерков публицистики. Заметив пренебрежительный взгляд, Лестрейндж склонил голову и быстро протараторил: — Мы внедряемся медленно, чтобы не вызвать подозрений, мой Лорд. — Медленно, — повторил Волдеморт, и в этом слове было что-то ледяное. — Я не люблю медленность, Рабастан. — Простите, мой Лорд, — поспешно ответил тот, побледнев. — Мы ускорим процесс. Волдеморт не ответил, только слегка качнул головой. Его взгляд скользнул к Люциусу. — Люциус? Твои связи в Министерстве всё ещё тебе служат? Люциус выдержал взгляд, опуская глаза лишь на миг — жест преданности, не страха. — Разумеется. Наши люди в Отдел международного магического сотрудничества всё также преданы вам, мой Лорд. Они создадут хаос, когда вы только прикажете. — Хаос, — Волдеморт словно пробовал слово на вкус. — Да. В нём мы выживаем лучше всех. Он откинулся на спинку кресла, бледная ладонь легла на рукоять палочки. Свечи вспыхнули ярче, будто от чьего-то невидимого взмаха. В воздухе запахло металлом, дымом и чем-то древним, опасным. — В ближайшие недели, — продолжил он, — мы должны не просто напугать. Мы должны сломать их веру. Не ударами, а шёпотом. Не смертью — сомнением. Они должны видеть нас повсюду и не знать, где ударит следующий. Беллатриса задышала быстрее, глаза её блестели. — Это будет восхитительно, — прошептала она, наклоняясь к нему ближе, словно к алтарю. — Это будет неизбежно, — поправил Волдеморт. Он медленно провёл взглядом по лицам за столом. Никто не осмеливался говорить, лишь дыхание стало тяжелее, словно в зале не хватало воздуха. — Люциус. Теодор заметил, как тот дрогнул от упоминания своей фамилии. Странно, но миссис Малфой сегодня отсутствовала. — Мой Лорд? — Мне нужно пророчество. Без промедлений. Пророчество? Слово пронзило сознание, будто кто-то выдернул из темноты жилу света — холодного, беспощадного. Оно неслось между стенами, пульсировало в голосе Волдеморта, вибрировало в воздухе, будто само место не в силах было его вместить. Он не выдал ни тени реакции, только чуть сильнее сжал пальцы под столом. О каком пророчестве речь? Он запоминал — каждое слово, каждый интонационный сдвиг, каждый взгляд. Волдеморт говорил не просто о пророчестве, а о необходимости — в его голосе звучала та особая нота, которую Теодор узнал бы среди тысячи: страх, тщательно замаскированный под холодное спокойствие. Значит, это действительно существует. Что-то, способное заставить бояться того, кто привык быть страхом сам. Он чувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Нотт слышал об этом лишь отрывки — слухи, шепоты за дверями, обрывки фраз, что тонули в страхе. Никто не знал сути, кроме приближенных лиц. Он отметил, как напрягся Люциус, услышав приказ. Как Беллатриса перестала улыбаться, а Рабастан опустил взгляд. Даже отец, с виду спокойный, сжал пальцы чуть крепче, чем следовало. Никто не понимал, что именно ищет Лорд — но все знали: это не просто слова. Это ключ. Или приговор. — Да, мой Лорд. Я… я уже предпринимаю меры. Теодор слушал, и в голове шевелились догадки. Если это то самое пророчество, о котором он когда-то слышал — о мальчике, что должен был «принести конец», то всё начинало складываться. Поттер. Конечно, Поттер. Но что, если смысл был другим? Что, если Лорд ищет не слова, а ключ — нечто, что подтверждает его страхи? Или амбиции? Волдеморт говорил, а Теодор слушал так, будто впитывал само дыхание момента. Каждая фраза, произнесённая в этом зале, была звенящей каплей в чёрной воде. Теодор складывал эти осколки, как узор из зеркал, боясь даже внутренне произнести то, что вырисовывалось. Пророчество. Голоса. Отдел Тайн. Он ловил их все, пряча за выстроенные защитные стены подсознания. Он чувствовал, как взгляд Волдеморта на мгновение коснулся его — быстрый, но ощутимый, как игла. Не думай. Не показывай. Он вновь замкнулся в себе, выстраивая привычные стены, укутывая разум тенью. Парень и раньше слышал о Сферах Пророчеств, хранящихся в бесконечном зале Министерства. Каждая — как крошечная тюрьма, где заперт голос прошлого. Но почему это нужно ему? Зачем Волдеморту слова, сказанные кем-то когда-то? Он не нуждается в пророчествах — он сам стал их воплощением. И всё же… Теодор медленно перевёл взгляд на Люциуса. Тот, склонив голову, говорил тише, чем обычно, и в его голосе звучало не почтение — страх. Настоящий, человеческий страх. — Мы… полагаем, что чтец пророчества может быть в Хогвартсе, мой Лорд, — услышал Теодор. Хогвартс. Слово вспыхнуло, как искра в тьме. Он едва удержался, чтобы не поднять голову. Хогвартс. Значит, туда снова вернётся буря. Где она. Если Волдеморт ищет пророчество, и Хогвартс — ключ, значит, что-то произойдёт там. Что-то, что может изменить всё. Он чувствовал, как каждая реплика, каждое движение превращается в карту. Парень выглядел непринужденным, но впитывал, как губка — не ради Лорда, ради того, чтобы выжить, и, может быть, однажды — сделать большее, чем просто выжить. Если Лорд ищет пророчество, значит, он боится. А то, чего боится сам Волдеморт… может оказаться единственным, что сможет его разрушить. Он резко повернулся к Рабастану Лестрейнджу. — Найдите чтеца. И принесите мне всё, что он знает. Если язык будет мешать — вырежьте. Если память ослабеет — сожгите тело. Голос его был без тени эмоции, сухой, почти усталый. От этого становилось более жутко. — Да, мой Лорд, — прошептал Рабастан. — Люциус, — продолжил Волдеморт, глядя на Малфоя, — ваша семья слишком долго полагалась на маски и манеры. Пора напомнить Министерству, что вежливость — это не щит. Хочу, чтобы к утру один из их чиновников исчез. Тихо. Без следа. Люциус коротко кивнул, не поднимая глаз. Теодор видел, как белеют его пальцы на трости, как на скулах играют тени — гнев, страх, унижение. — Остальные, — произнёс Волдеморт, обводя взглядом зал, — готовьтесь. Тишина повисла, как ткань. Волдеморт поднял ладонь — костлявую, бледную, словно вырезанную из мела. — Мы больше не прячемся. Мы будем дышать в затылок каждому, кто осмелится высунуть голову. Мы обрушим страх на их сердца, пока они не научатся бояться даже собственного отражения. Хлопок — сухой, короткий, словно взрыв воздуха, — вырвал Теодора из мыслей. Пространство дрогнуло, и тьма за столом схлопнулась, оставив после себя лишь запах озона и холода. Волдеморт трансгрессировал. Первым, будто только сейчас вспомнив, что способен двигаться, поднялся Люциус. Он медленно выпрямился, провёл рукой по волосам, и Теодор заметил — пальцы дрожат. Малфой быстро спрятал это движение, взяв себя в руки и возвышаясь над креслом, явно напоминая всем кто тут хозяин поместья. — Досадно, — тихо протянула Беллатриса, наклоняя голову к плечу Рабастана и улыбаясь слишком широко. — Сегодня без крови. Её смех прорезал воздух — высокий, звонкий, но пустой, как звон разбитого стекла. Остальные начали подниматься, один за другим, стараясь не смотреть друг на друга. Теодор остался сидеть. Пламя в камине медленно угасало, оставляя на мраморе дрожащие отблески — красные, как следы чьих-то жизней. Он смотрел на них, не мигая, будто пытался выжечь в памяти этот миг — запах страха, тяжесть слов, гул тишины. Он запоминал всё. Каждое движение, каждый взгляд, каждую интонацию, за которой пряталось чужое приговорённое имя. Собрание окончилось, но ощущение конца только начиналось. Хогвартс. Поттер. Пророчество. Что-то серое мазнуло слева — тень, движение, запах старого табака и стёртого блокнота. Теодор повернул голову. Отец. Люциус уже вышел, Беллатриса растворилась в своём смехе где-то за дверью вместе с Рабастаном и Долоховым, другие испарились менее заметно. И теперь в зале остались только двое — он и человек, с чьего имени началась его жизнь и, возможно, закончится. — Отец, — начал было Теодор. — Ты молчал, — сухо произнёс отец, не глядя на него. Голос — низкий, ровный, с тем металлическим оттенком, что всегда звучал, когда Нотт-старший удерживал раздражение. — Мудро. Для тех, кто живёт дольше. А сам-то ты много сказал? — Не видел смысла говорить, — ответил Теодор таким же сухим тоном. — Здесь достаточно тех, кто делает это за всех. Отец чуть повернул голову, изучая его краем глаза. — Уверенность без опыта — глупость, — произнёс он, поправляя рукав дорогого пиджака. — Но молчание, когда тебя слушают, — слабость. Надеюсь, ты найдёшь баланс, сын. Теодор ничего не ответил. Лишь коротко кивнул, глядя на отца — ровно настолько, чтобы не считать это вызовом. — Я вернусь в поместье, — произнёс он спокойно, отстранённо, будто говорил о погоде. — Мне нужно забрать одну книгу из нашей библиотеки. — Из моей? — поднял бровь отец, ставя интонацию на свое «моей». — Разве ты не перенёс все свои материалы в Хогвартс? — Не все, — Теодор выдержал паузу. Отец смотрел на него ещё секунду — долго, изучающе, как на шахматную фигуру, которая внезапно изменила цвет и коротко кивнул. Потом развернулся, не сказав больше ни слова, и вышел. — Не все пути возвращают туда, откуда пришёл. Теодор позволил себе почти незаметную улыбку. — Разве не в этом смысл? Теодор остался стоять в гостиной Малфоев — слишком совершенной, слишком правильной, словно сама роскошь здесь была религией. Поздний викторианский стиль — с налётом декаданса. Потолок — расписной, тяжёлый, как небо перед грозой. Мраморные колонны, отливающие перламутром; бархатные портьеры цвета необработанного изумруда, касающиеся пола, словно усталые тени; зеркала в позолоченных рамах — вычурных, излишних, будто даже отражение должно соответствовать фамильному достоинству. На стенах — портреты предков, бледные, как призраки, с одинаковым выражением запечатанного превосходства на лицах. И воздух — пропитанный ладаном, старым деревом и лёгким запахом пыли, той особенной пыли, что оседает только на вещах, к которым не прикасались поколениями. Он стоял, глядя на всё это, и усмехнулся — тихо, безрадостно. — Типично для Малфоев, — произнёс он вполголоса. Даже их тьма полируется до зеркального блеска. Пальцы провели по резной спинке кресла, мягкому, безупречному, как и весь этот дом. Он поддел ногтем кусочек засохшего воска на серебряной подставке, раздавил его между пальцами и пробормотал: Всё здесь выглядит так, будто зло должно подаваться с десертным вином. Он снял пальто и небрежно перекинул его через руку. Ткань мягко скользнула по запястью — благородный чёрный цвет, который поглощал свет, а не отражал его. Теодор поправил ворот рубашки — простая, безупречно сшитая, она сидела на нём идеально, подчёркивая линию плеч. — Итак… в поместье, — тихо произнёс он, почти беззвучно. Не за книгой. В зеркале мелькнул его собственный взгляд — усталый, слишком взрослый для его возраста. За тем, что отец хранит там. Обсидиановый кинжал. Сегодня — он должен принадлежать ему. Он чуть наклонил голову. Но сначала… Малфой. Драко он нашёл в саду — том самом, что простирался за восточным крылом, под арками из белого камня. Помнится, ещё детьми, они пару раз играли тут в прятки. Играли Блейз и Драко. А я, как обычно, предпочитал затеряться в библиотеке. Сумерки ложились на клумбы из светлого гранита, покрытые инеем, фонари вдоль аллеи вспыхивали по одному, освещая дорожку мягким янтарным светом. В воздухе висел запах роз и холодного металла — запах, которым пахнут зимние сады старых домов. Малфой стоял, глядя в темноту, где туман окутывал статуи, превращая их в безликие фигуры. Он слышал шаги, но не обернулся: — Ты не уехал. — Скоро уеду, — ответил Теодор, подходя ближе, поравнявшись с ним. — Решил убедиться, что ты ещё помнишь, как разговаривать. Драко усмехнулся, беззвучно. — После сегодняшнего — не уверен. Они шли вдоль аллеи, почти незаметные в сгущающихся сумерках — как две тени, выскользнувшие из старого забытого сна. Молчание между ними тянулось плотным, вязким, почти осязаемым — не враждебным, но слишком тяжёлым, чтобы назвать его покоем. Где-то вдали журчал фонтан и звук воды, разбивающейся о камень, казался странно живым. — Что тебе поручили? — спросил Теодор. — Он хочет, чтобы я доставил ему… одну вещь. — Какую? — Не сказал. Только место, где она предположительно должна быть, — Драко провёл ладонью по волосам, и тонкая прядь рассыпалась по лбу. — Я в душе не ебу, что это за вещь, — добавил он устало, почти шёпотом. Серые глаза — обычно надменные, сухие, как лёд, — теперь смотрели прямо в него, лишённые привычной защиты. В них было то, что Теодор редко видел у Малфоя — растерянность. Нотт выдохнул, достал из внутреннего кармана сигареты, щёлкнул колпачком и протянул одну Драко. Тот молча взял. Щелчок пальцами — пламя вспыхнуло на кончике, отразилось в его зрачках. Теодор поднёс к губам вторую, прикусил фильтр, сжал губами мятный шарик, что лопнул с глухим щелчком, оставив во рту холодящую свежесть. Огонь вспыхнул и на его пальцах, короткой синей искрой, прежде чем он сделал затяжку. Они стояли посреди аллеи, где сумерки плавно переходили в ночь, и выдыхали дым — тот поднимался медленно, вился в воздухе тонкими серебристыми спиралями, теряясь в прохладе вечера. Фонари над аллеей вспыхивали ровным янтарным светом, и на мгновение сад Малфоев стал похож на театральную декорацию — слишком красивую, чтобы быть настоящей. Теодор затянулся, прикрыл глаза, чувствуя, как холод ментола обжигает лёгкие. — Знаешь, — произнёс он наконец, — каждый его приказ имеет два конца. Один — тот, что видишь ты. Второй — тот, что закопан под правдой. — Хочешь сказать, я пешка? — Малфой с прищуром выдохнул сигаретный дым. — Все мы лишь пешки, — спокойно сказал Теодор. — Разница лишь в том, кто из нас первым дойдёт до конца доски. Драко молчал, потом снова затянулся, и пламя сигареты на миг осветило его лицо. В этом свете он казался старше, усталый и слишком хрупкий для фамилии, которую носил. — Смешно, — произнёс он, — я всю жизнь мечтал доказать, что достоин своего имени. А теперь оно звучит как приговор. — Привыкай, — сказал Теодор тихо. — У нас это семейное. Они стояли молча, выпуская дым в холодный воздух. Издалека доносился гулкий звук колокола — не часов, а будто эхо из самого замка. Теодор вопросительно поднял бровь. — Часовня, — коротко пояснил Малфой. — Если Он пошлёт тебя за чем-то, чего ты не понимаешь, не спеши приносить. Сначала посмотри, кому это может понадобиться на самом деле. Драко перевёл на него взгляд. — И кому же, по-твоему? — Тому, кто боится будущего, — ответил Нотт. — Пророчества ищут не те, кто верит в судьбу. Их ищут те, кто её боится. Драко долго молчал, потом бросил окурок в траву. — Ты слишком много думаешь, Нотт. Это тебя и погубит. Теодор усмехнулся — без радости, тихо, подустало. — Может быть, — сказал он. — Но, по крайней мере, я умру не в неведении. Они дошли до ворот из чёрной кованой стали. На прутьях, тонких, словно сплетённых из чёрного шёлка, блестела изморозь. Ворота Малфоев всегда производили впечатление — даже сейчас, когда ночь обволакивала поместье, они казались живыми. Драко задержался на мгновение, коснулся рукой холодного металла. — Ещё в начале года я бы не поверил, что однажды захочу вернуться в чёртову школу. — Ты? В Хогвартс? — Теодор приподнял бровь, в голосе слышалось откровенное недоумение. — Что, скучаешь по Поттеру и его доблестным подвигам? — По тишине, — отозвался Драко с кривой ухмылкой. — Там хотя бы никто особо не доёбывался. Сейчас, правда, сплошной цирк. Теодор хмыкнул. — Смешно, да? Хотел власти, уважения, а теперь мечтаю снова сидеть на чёртовом уроке Трансфигурации и слушать, как МакГонагал орёт за неправильно превращённый кубок. Теодор пожал плечами. — Ностальгия — признак старения. Или психоза. — Но больше всего хочу увидеть рожу Поттера, — усмехнулся Драко. — Его и дружков наконец прижали. — Прижали? — Теодор остановился, голос стал сухим. — Ага, — Драко оскалился, глаза блеснули в полумраке. — Азиатская девчонка Поттера не выдержала. Всё выложила Амбридж. Каждую грёбаную деталь. Про отряд, про собрания, про всё это их геройское подполье. Представляешь? — он усмехнулся шире, почти с восторгом. Теодор молча смотрел на него, не моргая. Слова ударяли в грудь, одно за другим — будто кто-то постукивал костяшками пальцев по внутренней стенке рёбер, проверяя прочность. Он чувствовал, как внизу живота сжимается что-то тяжёлое, знакомое. Не страх. Не злость. Что-то глубже. Гермиона. Там, посреди этого дерьма. Её имя тоже в списке. — Ты так радуешься, будто сам Поттера сдал, — сухо бросил он, доставая еще одну сигарету. — А что, нельзя? — Драко фыркнул. — После всего, что этот самовлюблённый ублюдок устраивал, я имею право на зрелище. Поверь, это будет феерично. — Он прищурился, играя словами, будто смакуя. — Представляешь, Грейнджер, вся из себя святая, а её вытаскивают за волосы и бросают на пол прямо под нос Амбридж. Теодор не отреагировал. Только кончик сигареты вспыхнул ярче. — Да, — произнёс он тихо, — представил. — Вот именно! — Драко улыбнулся почти мальчишески, в этой улыбке была вся его злость и детская жажда мести. — Наконец справедливость, Нотт. Маленькая, мерзкая, но справедливость. Теодор выдохнул дым, глядя в темноту сада. — Забавно слово, — тихо сказал он. — У каждого она значит что-то своё. — Да брось, — отмахнулся Драко. — Не притворяйся, что тебе их жалко. Эти трое сами нарывались. Теодор молчал. Только пепел соскользнул с сигареты, упал на камень и рассыпался в пыль. Он поднял взгляд — глаза были спокойными, почти ленивыми, но внутри уже всё гудело от глухого беспокойства. — Да нет, не жалко, — спокойно ответил он. — Просто думаю, что весёлые игры обычно заканчиваются не теми, кто их начал. Драко усмехнулся, но в его взгляде мелькнула тень — будто он на миг понял, что сказал что-то не то. Теодор же посмотрел на ворота — узоры на них переливались серебром, будто насмехаясь. — Знаешь, — произнёс он глухо, — в таких местах даже красота работает против тебя. Всё здесь слишком безупречно. Как сцена перед тем, как занавес падает. И, не дожидаясь ответа, он толкнул створку ворот, пропуская холодный ночной воздух — густой, колючий, как дыхание предчувствия. Сука. Сука сука сука сука! Плохо дело. Когда Драко это сказал, Теодор чуть не рассмеялся — не потому что было смешно, а потому что иначе бы выругался так, что Малфой охуел бы от витиеватого трехэтажного мата. Блядь. Он шёл рядом, слушая, как тот заливается — про Поттера, про девчонку из когтеврана, как там её, про то, как «наконец-то этих идиотов прижали». И с каждой фразой в груди у Тео нарастал этот мерзкий холод — липкий, плотный, будто что-то под кожей неприятно зашевелилось, пробираясь все глубже под кожу, под мышцы. Её имя вспыхнуло внутри, и очутилось словно кончиком тупого ножа провели по оголенному нерву. Так ощущается любовь? Что за?! Завали! Теодор отвесил себе мысленную оплеуху; нажал на курок дробовика, мысленно приставленного к виску; столкнул себя с воображаемого шестнадцатиэтажного… Ладно. Я просто к ней привязался. Вот и все. Просто… ладно, у меня нет рационального объяснения этому ёбнутому «ощущению», сейчас не до этого. Он втянул дым, медленно, через зубы, чтоб не сказать вслух то, что вертелось на языке. Драко что-то ещё говорил — хмыкал, матерился, с удовольствием расписывая «рожу очкарика» в момент поимки. Сколько же триумфа лилось из его уст. А потом. «— Представляешь, Грейнджер, вся из себя святая, а её вытаскивают за волосы и бросают на пол прямо под нос Амбридж.»— закончил он с довольной усмешкой. Ты это не в серьез. В школе творится беспредел, но не настолько ведь, так? «— Да, — произнёс в ответ Тео, — представил.» Тогда почему тебя так тошнит от нервов, что ты готов выплюнуть собственную селезенку?! Теодор остановился. Мир притих. Даже проклятый ветер перестал шевелить не опавшие листья. Он выдохнул горький табачный дым, наблюдая как тот рассеивается в холодном ночном воздухе. Это просто пиздёж. Преувеличение. Малфой любит звучать драматично. Любит пафосно преподносить новости. Но мозг уже не слушался, пустившись галопом по страхам, что Теодор так усердно пытался сдержать в узде. Всё внутри будто оборвалось — где-то под рёбрами, в том месте, где обычно живёт холодная логика. Ему стоило огромных усилий, чтобы не ёбнуть друга за эти слова, про гриффиндорку. «Новости.» Он чуть не рассмеялся. Или, скорее, сорвался бы на истеричный смешок, если бы не тошнило от этого слова. У кого-то — просто новости, а у него внутри всё рушилось, блядь, слой за слоем. Блядь. Как вообще эти долбоящеры Поттер и Уизли выжили за эти четыре года, если не могут присмотреть за одной грёбаной девчонкой?! Он сжал зубы с такой силой, что заскрипело в висках. Пальцы дрожали, и сигарета переломилась, когда он швырнул её в гравий. Окурок загорелся слабым красным огоньком, прежде чем он раздавил его подошвой — медленно, с каким-то извращённым удовольствием. Если хоть кто-то посмеет тронуть… Если она пострадает — тогда гореть будет всё. Теодор Нотт отвернулся, бросив взгляд на огни поместья вдали. И шагнул ночь. Уже в следующую секунду, воздух сжался — и его выбросило в темноту. Холод — острый, как лезвие, ударил первым. Теодор едва удержался на ногах, когда земля под ним снова обрела форму, а мир, дрогнув, собрался воедино — влажный, пропитанный сыростью, тишиной и чем-то… забытым. Он не был мастером трансгрессии. Да и не должен был ею владеть — в Хогвартсе этому ещё не учили, ведь программа включала её лишь на шестом учебном году. Но любопытство и жажда знания у Нотта всегда шли впереди здравого смысла. Он изучал всё, до чего мог дотянуться: старые записи, запрещённые трактаты, теории пространственных переходов, оставшиеся в архивах его семьи. Когда другие тренировались в заклинаниях, Теодор искал способы исчезнуть — без следа, без вспышки, без звука. Каждый раз, когда он трансгрессировал, Теодор автоматически прижимал руки к телу — будто это могло уговорить пространство не разорвать его на кусочки пазла. Психологическая защита, как у ребёнка, который прячется под одеялом от чудовища, искренне веря, что монстр не заметит его, если не шевелиться. Вот только в случае с трансгрессией монстром был сам процесс — и одеялом, увы, служили собственные кости. И всё же он стоял — живой, целый, на пороге дома, в который он каждый раз клялся не возвращаться. На пороге родового поместья — холодного, безмолвного, слишком правильного. Того самого, в котором он никогда не чувствовал себя дома. Дома, что никогда не принадлежал ему — как и он, впрочем, никогда не принадлежал ему в ответ. Небо висело над поместьем тяжёлым, темно-синим полотном, будто готовым раздавить крышу чёрного особняка собственным весом. Обе башни, что расположились по бокам от носящей части дома, тонули в тумане, окна смотрели в ночь пустыми глазницами — без света, без жизни, без намека на тепло. Теодор вдохнул. Воздух встретил его тем, что всегда помнил — сыростью старого камня, пылью заброшенных книг, горечью пепла и запахом влажной травы, что пряталась под снегом. Но сквозь всё это пробивалось главное — страх. Не острый, не живой — а вязкий, застарелый, тот самый, что однажды поселяется в тебе и уже никуда не уходит. Страх, который шевелится под кожей, когда за спиной звучат шаги, и ты знаешь — оборачиваться всё равно бесполезно. Здравствуй, дом. Скучал? Он шагнул вперёд. Тёмный мрамор вестибюля под ногами встретил его тем самым гулким эхом, которое он помнил с детства. Поместье Ноттов разительно отличалось от Малфой-Мэнора. В нём не было той показной роскоши, блеска и величия, от которых веяло холодным высокомерием. Дом Ноттов скорее напоминал слишком большой и слишком тихий дом — место, где стены слушают, но не отвечают. Он был не столько поместьем, сколько ловушкой памяти, где каждая комната помнила то, что лучше бы забыть. Радужное детство. По мере того, как он шагал по вестибюлю, воспоминания всплывали одно за другим, без спроса. Маленький он, м кудряшками спадающими а лоб, стоящий в углу библиотеки, слушающий, как отец разговаривает с кем-то из «друзей». Случайный чих, строгий взгляд отца и яростно выпущенное в него «Оглохни» и следом — «Остолбеней». Одно из счастливых детских воспоминаний. Парень провёл рукой по гладкой, холодной двери, и та, будто узнав его, распахнулась сама. Щелчок замка, прерывистый вдох — и он вошёл. Полумрак встретил его густой, осязаемой тишиной, словно сам дом впал в зимнюю спячку. Тьма здесь жила своей жизнью: медленно текла по стенам, сворачивалась в углах, наблюдала. Один за другим вдоль коридора вспыхнули канделябры — старые, потемневшие от времени, — и мягкий свет растёкся по мрамору. Пламя задрожало, отражаясь в гладком полу холла, будто кто-то шёл рядом, не оставляя следов. — Господин… — раздался тихий, сиплый голос. Он вздрогнул от неожиданности. Из-за лестницы вынырнул домовик — крошечный, с огромными глазами и трясущимися руками. Вид его был жалким — старая тряпица вместо одежды, уши с опаской прижаты, в глазах — смесь страха и надежды. — Милорд Теодор… вы… вы вернулись… Голос будто застрял в горле. — Да. Вернулся, — выдавил он, откашлявшись. — Я ненадолго. Где отец, Бимти? — Господин Нотт… он ещё не вернулся, сэр. Господин просил… не тревожить поместье. Теодор усмехнулся — криво, почти беззвучно. Не тревожить поместье. Даже теперь, когда отцу давно уже нечего терять, он продолжает бояться, что его стены услышат что-то не то. — Хорошо, — тихо сказал Тео, шагнув вглубь холла. — Тогда я просто возьму кое-что и удалюсь. Домовик кивнул быстро, заикаясь от напряжения и страха. Он постоянно оглядывался и, как показалось Теодору, дрожал. — Конечно, милорд… библиотека и ваша комната… всё, как вы оставили. Теодор провёл пальцами по холодной поверхности перил. — Спасибо Бимти. Не беспокой меня. Эльф послушно кивнул и попятился, растворившись с щелчком пальцев. Тьма дрогнула, и в ту же секунду, словно по живому зову, вдоль стен один за другим вспыхивали канделябры — старые, почерневшие от коррозии и времени, с мягким и тёплым пламенем свечей. Поместье отзывалось — то ли на кровь, то ли на кольцо на его пальце. Разница, по сути, не имела значения: и то, и другое связывало его с этим домом слишком крепко. С каждым его шагом огонь зажигался дальше — настенные бра, подвесные лампы, даже крошечные свечи на столиках вдоль коридора. Свет не спешил, словно пробуждался вместе с ним. Нотт шёл медленно. Каждый шаг отзывался гулким эхом, что бродило по мраморному полу и терялось где-то под высоким сводом. Он чувствовал, как воздух густеет, пахнет старым деревом, воском, железом и тем особым холодом, который хранится только в домах, где давно никто не смеётся. Мимо — портреты. Бесконечная галерея однофамильцев, строгих и одинаковых, будто время здесь писало лишь одну и ту же маску. Они следили за ним глазами — карими, серыми, зелёными, — и в каждом взгляде было что-то осуждающее. Родственнички. Он прошёл мимо знакомого кресла, с тёмной обивкой, где отец когда-то сидел, читая «Ежедневный Пророк». Читал молча, не поднимая взгляда даже тогда, когда мальчик пытался заговорить с ним. Прошёл мимо старого стола — того самого, под которым когда-то спрятал найденный «артефакт», крохотный осколок изумруда с маминого колье, думая, что отец не найдёт. Но тот нашёл. И отобрал. Как всегда. На стенах — тени, старые, вытянутые, будто сами воспоминания прилипли к штукатурке. Дом, казалось, дышал вместе с ним, подстраиваясь под ритм его шагов. Когда он повернул к лестнице, перила под пальцами стали на удивление теплее, как кожа живого существа. С каждым новым пролётом вспыхивал свет — мягкий, золотистый, словно дом узнавал его. А может, просто — принимал обратно. И вот — та самая дверь. Кабинет отца. Дверь из тёмного дерева грецкого ореха, полированная до блеска, с узором, который когда-то он выцарапал ножом — крошечную линию, перетекающую в круг, едва заметную, но свою. В то утро отец накричал на него, и в отместку, младший Нотт решил, что он убежит из дома. Но сначала, оставит след, чтобы отец видел его и тосковал. Тогда ему было десять. Нотт заметил. В тот же день. Теодор отчётливо помнил тот вечер. Помнил, как стоял здесь, в центре комнаты, босиком на холодном деревянном полу. Помнил запах — винный, тяжёлый, с привкусом перегара и старой сигары. Помнил, как отец сидел за столом, в идеально выглаженном жилете, и говорил тихо, но в голосе слышался лёд. — Ты не Нотт, если не умеешь держать себя в руках, — сказал он тогда. — Слабость — это грязь, сын. И я не позволю ей пустить корни в моём доме. Тео ответил, ярко и на эмоциях, что ещё сильнее разозлило отца. Он поднялся из-за стола, медленно вытянул палочку. Тео не услышал слов, но помнил, как тонкий луч зеленой вспышки ослепил глаза. И как через секунду его тело выгнулось дугой. Боль ударила не просто в мышцы — она прожгла сознание, вырвала воздух из лёгких, заставив их гореть. Боль лишила имени, смысла, всего. Его первый Круцио. Он не кричал. Только захрипел, не в силах выхватить воздух и заплакал. Это разозлило отца ещё больше. — Даже кричать не умеешь как человек, — бросил тот с пренебрежением. — Видишь? Даже боль ты чувствуешь по-своему, по-другому. И когда тело обмякло на холодном паркете, Теодор понял простую, страшную истину: в этом доме за сочувствие и волю к свободе платят телом. А за молчание — душой. Слишком взрослые мысли для маленького мальчика. Но в тот вечер он не обронил ни слова. С тех пор дверь в кабинет казалась ему не просто границей комнаты. Это был порог, за которым умирало всё человеческое — тёплое, наивное, живое. Порог, через который однажды вошёл мальчик, а вышел — кто-то другой. Теперь он стоял перед ней снова. Перед дверью, впитавшей в себя слишком многое — крики, молчание, запах страха и старого дерева. И странное дело — страха не было. Лишь холод. Глубокий, ровный, почти благородный в своей тишине. Тот самый, что когда-то выжег из него детство — и остался в нём жить. Только теперь этот холод принадлежал не дому. А ему. Он провёл пальцами по тёмному дереву, ровно там, где осталась нацарапанная им кривая линия и под кожей кольца едва ощутимо дрогнуло тепло. — Ну что, — тихо произнёс Теодор, и в голосе не осталось ничего от мальчика, стоявшего здесь много лет назад. — Пора заканчивать. Он толкнул дверь. Навстречу хлынул запомнившийся запах: старого вина, чернил, пепла и чего-то ещё — терпкого, неизбежного. Кабинет встретил его безмолвием. Воздух был неподвижным, но плотным, будто сотканным из вековой пыли и магии. Огромные книжные шкафы, со вставками из тёмного стекла, уходили вверх, теряясь под высоким потолком. На полках — книги в кожаных переплётах, чьи корешки потрескались, словно кожа стариков, которые давно впитали в себя знания и уже не желали ничего нового. На столе аккуратно выстроенные перья, чернильница, раскрытые свитки по середине, словно хозяин вот-вот вернётся, сядет за стол и, налив себе вина продолжит изучать пергамент с чем-то очень важным. На удивление, его не встретило ни одно защитное заклинание. Никакой магической печати, ни щита. Теодор хмыкнул, удивившись наивности старика. Дверь тихо захлопнулась за спиной, и Теодор сразу направился к тому самому шкафу — массивному, из чёрного дерева, где отец хранил всё, что считал ценным. Пальцы осторожно легли на холодную бронзовую ручку. Ни треска чар, ни защиты, ни хотя бы слабого сопротивления — ничего. Тишина. Он позволил себе усмехнуться в голос. Скучно. До тошноты. Никаких ловушек, никаких головоломок — просто шкаф, просто вещи, просто память, пахнущая старостью. Открыл створку. Запах магии ударил в лицо — разряженный озон, сухой, с металлическими нотами. На полках, почти в идеальном порядке, стояли артефакты: сферы, амулеты, фолианты, ампулы с запаянной энергией. Каждая вещь — история. Он провёл взглядом по рядам, и взгляд остановился. На нижней полке, почти в самом углу, между старым фолиантом и серебряной чашей — свёрток. Чёрный бархат, потёртый, но ухоженный, словно его часто брали в руки. Теодор вытянул его, осторожно разворачивая ткань. Холод ударил сразу, будто камень сам дышал. Обсидиановый кинжал. Когда-то, в детстве, когда Тео впервые его увидел, он казался огромным. Чудовищным. Теперь же — это просто клинок, тёмный, как воспоминание, и мёртвый, как всё, что ему принадлежало. Он провёл пальцем по лезвию — и усмехнулся. Неплохо. Не хотелось бы вскрываться тупым булыжником. Поспешно завернув клинок обратно в бархат, он спрятал его за пазуху пальто. Пора уходить, пока дом не передумал отпускать. Но когда он повернулся к двери — взгляд наткнулся на портрет. Мама. С картины на него смотрела женщина с мягкими чертами лица и тихой, почти призрачной улыбкой. Странно, ведь в детстве, ему казалось, что на портрете мама радостно улыбается и её глаза блестят. Сейчас же, глаза выдавали грусть и страх. И всё же, она ему улыбалась, и сейчас, казалась по-особенному живой. Теодор замер. Пальцы сжались в кулак, и в груди что-то болезненно дрогнуло — коротко, остро, как укол острия. Он кивнул её — коротко, почти незаметно. И тихо, без звука, вышел из кабинета. Он покинул дом не оборачиваясь.

***

В библиотеке стояла тишина — не обычная, а такая, что казалась почти священной. За окнами Хогвартса бушевал холодный февральский ветер, свистел в пустых коридорах, где некогда ворчали картины, сейчас же остались лишь голые стены. Они сидели здесь уже больше часа, готовились к предстоящему экзамену по Защите от темных искусств. Но то и дело, прерывались и обсуждали случившееся, все еще не веря в него. — Я просто… не понимаю, — в очередной раз не выдержал Гарри, тихо уронил фразу в тишину, будто боялся, что стены подслушают. — Чжоу не могла. Она… в голове не укладывается. Было всего четыре часа вечера, но за окном уже темнело, а свет от заколдованных ламп дрожал, бросая на их лица полосы тени. На тыльной стороне его руки темнели свежие следы — аккуратные, выведенные словно острием ножа: Я не должен лгать. Такие же были у Рона и Гермионы, только тоньше, словно Амбридж наслаждалась изяществом их боли. Он корил себя. Чувствовал себя виноватым, хотя не являлся таковым. Но Гермионе так и не удалось донести до друга, что его вины ни в чем нет. — Гарри, — осторожно начала Гермиона, мягко коснувшись его руки, — иногда люди делают то, чего от них не ждёшь. Особенно когда их вынуждают. — Ты думаешь, её вынудили? — Рон нахмурился, перевернув ладонь, изучая алые шрамы. Гарри резко поднял голову. — Нет, но она не могла просто… пойти к Амбридж и всё рассказать. Что-то должно было случиться между. Рон криво усмехнулся, но в его голосе не было привычной насмешки: — Может, Амбридж подлила ей сыворотку правды? — Она не имеет права, это запрещено, — возмущенно протараторила Гермиона, не отпуская руки Гарри. — Эта тварь способна на что угодно, — мрачно подметил Рон и откинулся на спинку стула, опуская рукав. Гермиона не ответила. Слова застряли где-то между горлом и сердцем — там, где живёт бессилие. Она знала: Рон только кажется спокойным и беззаботным, но внутри горит тем же страхом, что и Гарри, и остальные. Тем, что невозможно потушить, потому что он — не от трусости, а от осознания, что выхода нет. — Что теперь делать? — спросил Гарри, почти шёпотом, и от этого вопроса стало только сложнее. —Тренироваться негде. «Отряд» фактически мёртв. Он провёл рукой по шраму на ладони, словно хотел стереть его вместе со всем, что было. — Если даже мы найдём место, никто не придёт. Все боятся. Все… выжжены. Она своего добилась. Молчание повисло над ними, тяжёлое, вязкое, как дым после пожара. За окнами метель металась в ярости, швыряя хлопья снега в стекло — будто пыталась вломиться в их затхлое убежище и показать, что за пределами этой комнаты тоже всё рушится. Рон уставился в окно, наблюдая за снегом, что собирался с каждым порывом ветра за окном. Гермиона вдруг поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго. Когда-то неловкий, смешливый, с вечно краснеющими ушами — теперь он казался тише, глубже. Словно всё, что происходило вокруг, выжгло из него подростковую легкость, оставив только сухую решимость и молчаливую злость. Она помнила, как он раньше говорил, что не хочет войны, что просто хочет спокойно жить — играть в квиддич, смеяться, спорить с ней из-за ерунды. Контуры лица стали резче, взгляд — сосредоточенней. Он стал выглядеть старше, будто за одну зиму вырос на годы. — Мы как крысы в клетке, — сказал он глухо, не отводя взгляда от снежной бури за стеклом. — Всё, что можем — ждать, пока кто-то решит, кого из нас резать первым. Слова повисли в воздухе. Эти слова прорезали сознание, как нож. Гермиона почувствовала, как в груди сжимается не от страха — от жалости. К нему. К себе. К ним всем. Потому что Рон был прав. Они и правда загнаны в клетку — только стены этой клетки были не из камня, а из собственного бессилия. Гарри отвернулся, стискивая кулаки до побелевших костяшек. — Нет, — выдохнул он. — Не дождутся. Я не могу просто сидеть. Мы должны… Мы должны найти способ. Должны тренироваться. Сделать зоть что-то, чтобы противостоять всему этому. Он поднял глаза, и в них горело что-то упрямое, отчаянное. Гермиона тихо покачала головой. — Но как? — голос сорвался. — Нет комнат, где мы могли бы безопасно собираться. Нет тех, кто решится снова. Нас выжгли. Гарри резко встал, оттолкнув стул, который скрипнул в тишине. —Это значит, что она победила. Амбридж. Система. Страх. Всё, против чего мы боролись. Гермиона поднялась следом, и коснулась его руки. — Гарри… Он отвернулся, и сел обратно за стол, нервно придвинув учебники. Они занимались, читали материал, готовились к экзамену, но Гермиона была уверена, что каждый из них глубоко в своих мыслях. Она в очередной раз упорно провела пальцем по абзацу, который всё никак не поддавался логике, но взгляд всё время возвращался к сидящему напротив Гарри. Он выглядел усталым — под глазами тени, волосы растрёпаны, взгляд отрешённый, как у человека, который уже неделю живёт не здесь, а где-то между сном и кошмаром. Она захлопнула фолиант по рунам и отложила его в сторону стопки книг. — Тебе снова снилось…? — тихо спросила она, не поднимая голоса. Гарри поднял глаза на подругу и кивнул. — Да. Опять тот самый коридор. Длинный, как туннель. И в конце — дверь, вокруг которой шёпот о ком-то пророчестве. Я почти открыл её, но… — он запнулся, сжал кулаки, — проснулся, как будто меня кто-то отдёрнул. Рон отложил перо и нахмурился. — Может, и к лучшему — Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе пришлось каждый день видеть как ты весь сон идешь к двери, и не можешь её открыть, — буркнул Гарри. Гермиона чуть покачала головой, оглядев обоих друзей. — Гарри, нужно рассказать Сириусу. — Опасно, — перебил её Гарри, нервно закусив губу. — Чем больше он знает, тем выше шанс, что… — Гарри, — голос Гермионы дрогнул, и она продолжила тише — ты сам сказал, что чувствуешь… что это не просто сон. Это что-то важное. — Именно, — резко бросил он. — Слишком важное. Положение Сириуса и без того сложное. Рон фыркнул. — Он всё равно рискует, ты же его знаешь. Ему дай только повод — и он из камина вылезет, как в прошлый раз. — Да, но это не значит, , что я могу спокойно болтать с ним как подружки как только мне вздумается. Связь отслеживается, Рон. Гарри устало потер переносицу, затем положил обе руки на стол и приблизился ближе. — Просто… всё время это чувство. Будто кто-то лезет в голову. С каждой ночью всё ближе и ближе. Я даже не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается… он. Гермиона нахмурилась, глаза у неё потемнели. Она кинула взгляд на Рона и поймала в ответ такой же встревоженный взгляд. — Значит, занятия со Снеггом не помогают? — вкрадчиво спросила девушка. — Это пытка, — отрезал Гарри. — Каждый раз он будто нарочно влезает в мысли туда, куда я не собирался его впускать. Хочет, чтобы я сломался. — Может и так, — тихо ответила она. — Но, Гарри, ты должен учиться. Если он может войти — значит, может и кто-то другой. Дамблдор не просто так направил тебя к Снеггу. Рон зевнул и опустился пониже на стуле, вытянув ноги. Он лениво повернул голову к Гермионе: — Мерлин, если б кто-то сказал мне пару лет назад, что я буду сидеть в библиотеке добровольно… Амбридж сюда не суётся, а эти книжные полки — как последний бастион здравого смысла. Гермиона чуть улыбнулась краешком губ. — Не уверена, что здравый смысл выдержит, если ты начнёшь читать что-то кроме меню в Большом зале. Рон притворно обиделся, но тут же махнул рукой. — Ладно-ладно. Но серьёзно… всё это начинает напоминать дурной сон. Учителя вылетают, ученики шпионят за другими, а на стенах — указы об ограничении в кислороде. Это уже не школа, а филиал Азкабана для несовершеннолетних. Гарри сжал кулаки сильнее. — Ей что-то нужно, — сказал он глухо. — Амбридж. Повисла тишина. За окнами метель прижималась к стеклу, звуки стихли, и в библиотеке стало почти тревожно-тихо. Гермиона поглаживала жесткий переплет книги, разглядывая отражение свечи на обложке. — Может, то пророчество, о котором ты говорил? Что, если Тот-Кого-Нельзя-Назвать так хочет заполучить его? Гарри поднял на неё глаза, уставшие и упрямые. Гермиона вдруг ощутила, как будто холод скользнул вдоль позвоночника. Он ничего не ответил.

***

Дни сменялись один за другим. Было непросто, но по вечерам становилось сложнее всего. День ещё можно было пережить — спрятаться в книгах, в уроках, в привычной суете классов и пергаментов. Но когда замолкал замок и всё стихало, тьма становилась слишком честной. Каждый раз, заходя в гостиную в башне старост, Гермиона на мгновение задерживала дыхание — вдруг он там? Просто сидит в своих теплых пижамных брюках, как раньше, в кресле у камина, читает очередной огромный фолиант из запретной секции. Опустошает мой пакет кислячек. Но комната встречала её одинаково — холодным светом углей, тлеющих в камине, и пустотой. И тогда, будто кто-то гасил внутри последнюю свечу, плечи опускались, и она, усталая и поникшая, медленно поднималась по лестнице в свою комнату. Там, в тишине, всё возвращалось. Мысли, от которых днём удавалось убежать, подкрадывались, как тени. Где он? Почему до сих пор не вернулся? Жив ли вообще? От последней мысли, которая не отпускала её, становилось по-настоящему больно. Она перебирала в уме все возможные объяснения — от самых безобидных до тех, что пробуждали панический холод под кожей. Может, его задержали. Может, наказали. Может… хуже. Каждый вечер, каждый шаг, каждый взгляд на дверь — как маленькая молитва, обращённая не к Богу, а к вероятности. Пусть он просто появится. Пусть снова посмотрит — тем самым взглядом, от которого сердце стучит в висках, будто боится, что его услышат. Она боялась за него — по-настоящему. Боялась, потому что понимала: где бы он ни был, он один. А раз он один — значит, снова рискует своей жизнью. И эта мысль разрывала её изнутри, медленно, тихо, как боль, с которой уже научилась жить. Иногда она шептала его имя, совсем тихо, как будто это могло его удержать где-то на краю. И в эти мгновения ей казалось, что замок дышит вместе с ней — выжидающе, тревожно, как живое существо, которое тоже знает: он должен вернуться. Потому что без него что-то в самом воздухе Хогвартса перестало звучать правильно. Метель стучала в стекло, выцарапывая по нему неразборчивые линии. Гермиона лежала в кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела, как пламя в камине едва тлеет, превращая комнату в мягкий полумрак. Сон не шёл. Мысли, как шумные птицы, не хотели униматься. Всё сжималось — день за днём, неделя за неделей. Стук. Тихий, настойчивый, будто кто-то осторожно звал, но боялся, что его услышат другие. Она приподнялась, затаив дыхание. Ещё один удар — чуть громче, уже с нетерпением. Гермиона встала, накинула кардиган и, подойдя к окну, отдёрнула тяжёлую занавеску. За стеклом сидела сова — маленькая, с облепленным снегом оперением, дрожащая от холода. Её янтарные глаза сверкнули в полумраке, как два крошечных фонаря. На лапке — небольшой клочок бумаги, перевязанный тёмной лентой. Гермиона осторожно приоткрыла окно. Поток ледяного воздуха ворвался внутрь, и совушка, взмахнув крыльями, поспешно влетела, осыпав перьями подоконник. Она вытянула лапку, как будто торопила. — Что ты там принесла? — шепнула Гермиона и, развязав ленту, развернула письмо. Ни подписи, ни печати. Только аккуратный, знакомый почерк — будто каждая буква была вырезана лезвием. «Десять очков Гриффиндору, если сумеешь рассмотреть созвездие Serpens. Его видно только с высоты, где ветер разговаривает со звёздами. Когда ночь задержит дыхание на миг до одиннадцати — ищи. Время не любит опоздавших.» Гермиона нахмурилась. Она перечитала строки дважды. Созвездие Serpens? Сова негромко ухнула, нетерпеливо переступая лапками. Гермиона вздохнула и провела рукой по её влажным перышкам: — Прости, у меня нет совиных хлопьев, — тихо сказала она, приглаживая пушистую шею. — Но спасибо тебе, храбрая. Сова наклонила голову, будто понимала, и через мгновение, вспорхнув, исчезла в снежной темноте. Гермиона постояла у окна, не отрывая взгляда от бури за стеклом. «Время не любит опоздавших». Сердце билось неровно, будто уже знало то, чего разум отказывался понимать. Она посмотрела на часы — стрелки замерли на 22:43. Оставалось двенадцать минут. Гермиона уже знала, что не успеет, но сорвалась с места.