Часть 33

Теодор докурил до самого фильтра, не замечая ни горечи, ни жжения — только сухой пепел, осевший на пальцах и вязкий дым, наполняющий лёгкие. Он будто хотел забить никотином всё, до последней мысли, до последнего воспоминания. Но она снова и снова просачивалась сквозь дым — неуловимая, как запах её волос, как тёпло касания на его щеке. Сердце билось в привычном ритме, но в этом ритме больше не было порядка. Он подготовился. Выстроил внутри себя механизм — холодный, чёткий, безошибочный подстать гоблинскому механизму. Там не было места случайностям как и не было места чувствам. Все, что касалось её — каждое слово, каждый взгляд, каждый след прикосновения, — было загнано в самый дальний отсек сознания, заперто на мысленные замки, засыпано слоем циничной логики и утрамбовано, будто хрупкий груз, который в случае утечки может стать смертельно опасным. Не думать. Не чувствовать. Не вспоминать. Он сделал это не потому, что хотел забыть. А потому, что слишком хорошо знал, на что способен Тот-Чьё-Имя боялись произносить даже в мыслях и что случится, если в его разуме мелькнёт даже тень образа мягких янтарных глаз и каштановая прядь, обрамляющая светлую скулу, усеяную веснушками. Теодор не знал, чего ждать от следующего собрания и это, пожалуй, злило больше всего. Не знал, какую роль отвели ему на этот раз. Зачем Лорд вновь созывает приближённых. И почему среди тех, кто был призван, оказался и он — всего лишь мальчишка, которому по странной, почти насмешливой воле судьбы до сих пор не сожгли кожу чёрной меткой. Это отсутствие ясности должно было настораживать. И настораживало. Теодор Нотт решил подготовиться в пределах возможного. Прогонял в уме сотни вариантов поведения на собрании, оберегал разум и все то, что не должно показаться, реши Лорд воспользоватьсяя легилименцией. Да, Теодор не являлся природым легилиментом, как Малфой и многие из рода Блэков, и был даже близко не столь исскусен, как Волдеморт. Но, всё же зашивал сознание в чертогах, собираясь удерживать их там в случае необходимости столько, сколько позволят его способнности. Отец твердил своё с маниакальным упорством — день за днём, год за годом. Большую часть его наставлений Теодор пропускал мимо ушей, лишь с виду соглашаясь, дабы избежать парочки Круциатусов, посланных миленьким папочкой пока он, к примеру, доедал свой суп. Но в одном не мог не признать правоты старшего Нотта: знание — это сила. А чувства? Чувства — это слабость, за которую платят жизнью. И его слова раз за разом подтверждались, ведь слабых в их семье не оставляли в живых. И если бы кто-то узнал… Если бы кто-то увидел то, что действительно происходило за этими тихими, украденными вечерами… Если бы один из них заглянул в его память — и нашёл там её, живую, тёплую, близкую… Тео бы подписал смертный приговор. Не только себе, но и ей. Связь с ней — в той неожиданной форме, в какую она начала вырастать — была не просто опасной. Она была неуместна, непозволительна, недопустима. Риском, который не имел оправдания. Недопустимой слабостью, за которую не прощают. В том мире, куда ему предстояло вернуться, чувства не карали — их выжигали зеленой вспышкой агонии. Как мусор с каменного пола, как трещина в фамильной печати. Как вообще сын древнего чистокровнного рода мог смотреть на такую как она как на человека?! Теодор резко втянул воздух, стряхнув пепел с пальцев и обугленный фильтр хрустнул, когда он сжал его сильнее. Лицо отца всплыло в мыслях. Бледное, привычно-жёсткое. Словно смерть в сюртуке из филигранной морали. Челюсть сведена, вены на висках пульсируют, взгляд — тот самый, которым он когда-то мог осадить полдюжины высокопоставленных идиотов одним словом. Но теперь — теперь — ему бы не хватило даже слов. Потому что его драгоценный сын — единственный наследник старой, пыльной фамилии, вычищенной до блеска от всего человеческого — запятнал её. Грязнокровкой. С девчонкой, которая не просто вползла в его голову, но, видит Салазар, разложила всё по полочкам, протёрла пыль и повесила шторы. Ах, этот миг. Этот великолепный момент разъедающего отвращения на лице, привыкшем являть собой застывшую маску безразличия. Он бы смотрел, не отводя взгляда. Прямо в глаза отцу. И, возможно, даже улыбнулся бы. А потом — для верности — оставил бы на шее Гермионы свой засос. Если уж разочаровывать род — то с наслаждением. Тео отпрянул от окна и провёл ладонью по виску, пытаясь затормозить надоедливую пульсацию. Ритуал. Родовое кольцо с чёрным обсидианом претендавало на него. Его влияние день за днем разрасталось внутри, словно паразит. И с каждой неделей, что ему приходилось носить кольцо не снимая, Теодор не без досады замечал, что сопротивляться его влиянию становится сложнее. Это было не просто влияние. Яд, что разъедал волю. Оно вбивало в череп мысли, которые теперь не принадлежали ему. Оно искажало чувства — усиливало агрессию, разжигало раздражение, заставляло ненавидеть. Даже… её. Пальцы постоянно дрожали, особенно правая рука — заметно в те моменты, когда он творил заклинания. В сноведеньях, что увы приходили к нему каждую долбаную ночь в эти жве недели, он видел не лица, а цепи. Голос отца звучал неотступно — не как память, а как приказ. Как зов крови, лишь подпитывая ненависть, к себе в первую очередь. Он и так выжал из отведённого времени всё, что можно было. С грацией шахматиста и наглостью шулера тянул ходы, оттягивал неизбежное, прятался за тонкой вуалью рациональности — мол, нужно проверить, перепроверить, убедиться, что с кольцом нет лазеек, обойти ловушки, собрать данные, взвесить последствия. Ха. На деле же просто прокрастинировал, как последний дурак. Называл это «стратегической паузой», но даже себе не верил. Истинной причиной был не страх боли и не боязнь ошибки. Он просто не был готов. Не потому что слаб — он знал, на что способен. А потому что впервые за долгое время захотел остаться. Остаться в мире, где существовала она. Сначала — раздражающе дотошная гриффиндорка с языком острым, как нож для вскрытия писем. Потом... Потом… потом всё стало хуже. Она вплелась в его дни. Вскользь, исподтишка. Заполнила собой те зазоры, где раньше жила лишь холодная цель. Привычные формулы рассыпались к чёрту, логика начала давать сбои, а он — раз за разом позволял. Позволил себе думать о ней чаще, чем о плане. Запоминать, как у неё дрожит подбородок, когда она злится или раздражена. Определять по шагам в коридоре и с точностью хирурга знать, где именно она сейчас сидит в зале полном учеников от первого до седьмого курса. Писать конспект, а вместо расчётов — мысленно срывать с неё чёртов галстук. Теперь времени не осталось. Теперь он был слишком близко. К ней. К провалу. К той тонкой, едва заметной черте, за которой Теодор Нотт перестанет быть единственным, кто держит его же жизнь в узде. Он знал, на что шёл. Знал, что за этим не стояло прощения и не было обратого пути. Связь, которую он собирался разорвать, была вплетена в плоть — древним вживлённым в кровь колдовством, отголоском времени, когда магия не подчинялась морали. То, что он замыслил, не выговаривали вслух. Эти ритуалы не передавались словами — только через шёпот боли, оставленный в костях тех, кто осмелился до него. Отрезать себя от рода Ноттов… Это не значило откреститься. Это значило — вырвать с корнем. С криком. С кровью. С магическим надломом, от которого рушится внутренний стержень. Эта магия не снимала. Она вырезала. Изнутри. До живого. И он должен был позволить и пережить. Больше нельзя было медлить. Время истекало, как кровь из вены. Две недели — абсурдная щедрость со стороны Волан-де-Морта, данная без причины. Две недели в промерзших горах, среди красного камня и тишины, нарушаемой лишь глупыми диалогами двух полудурков, что сопровождали его по приказу Лорда на их общем задании. Слишком много времени он был один в своей голове. Но стоило вернуться в Хогвартс… Всё снова рухнуло. Скатилось к чертям собачьим при однном только виде гриффиндорки. Закрывая глаза теперь, он видел уже не ритуал, не руны, не кровь, обреченную в скором времени пролитьсяя из-за уз семейной реликвии. Он видел Гермиону. Взъерошенные пряди, выбившиеся из причёски, будто нарочно — живые, непокорные, подстать хозяйке. Янтарь горящих глаз, вспыхивающий из‑под тёмных ресниц, проницательный и опасный одновременно. Тот невинный упрямый взгляд, от которого он тогда едва удержал контроль. Увы, тело отзывалось быстрее, чем разум успевал осудить его за слабость, а кольцо — презренно возненавидеть. Проклятая физиология — ни дисциплина, ни холодная расчётливость не были в силах подавить то, что вспыхивало внутри при одной лишь мысли о ней. Теодор раздражённо скользнул взглядом вниз, затем закатил глаза и коротко фыркнул — жест почти комичный в своей честности, нелепый и болезненно откровенный. Абсурд. Унизительное, почти подростковое напоминание о том, что он — всего лишь человек. Трудно было поверить, что именно он собирался наживую вырезать из своей крови древнюю магию рода. Вырвать из себя родовую связь, словно опухоль. Совершить то, на что не решался ни один чистокровный уже целые поколения. Трудно — и почти смешно, что этот же человек сейчас стоял здесь, раздражённый до боли оттого, что одно лишь воспоминание о её голосе сбивает дыхание и нарушает ритм сердца. Одержим, как мальчишка. И это злило. Злило до тошноты — до рвущейся наружу ярости на самого себя, на слабость, которую он не имел права чувствовать. Две недели в горах держали его в ледяных тисках. Но один её взгляд — и весь этот лёд треснул в одно мгновение, обнажив жар, который он так отчаянно пытался подавить. А воспоминание, что он так услужливо вытолкнул на поверхность её сознания. Сыграло дурную шутку в обе стороны. Нотт распахнул створку окна со злым хрустом. Окурок вылетел в ночь, исчезнув в пустоте, и вместе с ним в комнату ворвался ледяной ветер. Он ударил в лицо, сорвал остатки жара с кожи, но не вытеснил его полностью. Теодор выдохнул сквозь зубы и сорвал с себя рубашку одним резким, злым движением. Ткань жалобно хрустнула, словно умоляя о пощаде, и повисла в кулаке, как отслужившая своё шкура. Полотенце он перекинул через плечо, не глядя, и двинулся к ванной так, словно шагал не умываться, а идти под проклятие. Её лицо всплывало перед глазами мучительно отчётливо — слишком близко, слишком ясно, до такой степени, что хотелось ударить кулаком в каменную стену, разбить кожу, лишь бы выбить её из собственной головы. Если бы в гостиной не торчала Уизли. Если бы дом хоть на миг перестал дышать чужими голосами. Если бы мир дал им хотя бы полминуты без свидетелей… Он бы не думал ни о правилах, ни о войне, ни о своём проклятом самообладании. Самообладание? Теодор похоронил его ещё вчера. Где-то между её взглядом, когда она ворвалась на астрономическую башню, запыхавшаяся и с раскрасневшимися щеками и своим последним остатком здравого смысла. Раздражение вспыхивало под рёбрами острым жаром, сливаясь с желанием, которое тяжёлой, раскалённой волной опускалось вниз живота. Злило. До дрожи в пальцах. До глухого, бессмысленного яростного безумия, когда нельзя ни шагнуть вперёд, ни отступить, и остаётся только стоять — и гореть. Нотт открыл кран — и, конечно же, вода хлестнула ледяная, будто подтверждая общий настрой дня. Палочка осталась в спальне, но возвращаться за ней не было ни желания, ни сил: раздражение, как липкая паутина, не отпускало. Он стоял, вдавливая ладони в холодный фарфор раковины, будто пытался укорениться в этой реальности, заглушить всё, что кипело под кожей. Морозная струя жалом скользила по запястьям, мурашки побежали вверх по рукам, от холода и от собственного, стыдно честного напряжения. От собственного ебучего стояка, что сейчас проделает ещё одну дырку в раковине. Называй все своими именами, Нотт. Он подождал. Минуту. Вторую. Сжав кулаки так, что побелели костяшки, он резко пошёл вперёд — к массивной ванне на латунных, холодных на вид ножках, украшенных резными мордами пантер, что сторожили её у дальнего окна, как древние стражи. Он наклонился, не давая себе ни секунды раздумья, и рывком открыл сразу все позолоченные краны. Горячая вода ударила с оглушающим напором. Пар мгновенно поднялся густыми клубами, стелясь по воздуху тяжёлым, тёплым туманом. Он вцепился в стены, в зеркала, в холодный мрамор — и добрался до массивного, старого окна, покрывая стекло медленным, зыбким дыханием запотевшего жара. Пена с запахом лаванды взлетела лёгкими облаками. Теоддор терпеть не мог этот приторный цветочный аромат, который многих успокаивал, а его лишь сильнее нервирвоал. Но сейчас было плевать. Ему нужно было смыть это состояние, он был готов вынести что угодно, лишь бы заглушить собственные мысли, что неумолимо отбрасывали его к ней. Вернувшись за палочкой, пока набиралась ванна, он на миг остановился посреди комнаты. Мелькнула глупая мысль: Что если бы Грейнджер вошла прямо сейчас? Увидела его таким — разгорячённым, стоящим голышом посреди комнаты со стояком? Торчащим как грёбанный флагштог. Он усмехнулся от глупости этой мысли, покачав головой, но она тут же принесла с собой новые, ещё более опасные образы. Гермиона краснеет, румянец заливает щеки, подчеркивая веснушки. Но не уходит. Она заворожено, неотрывая взгляда от «флагштока» подходит к нему, задирает свою юбку и снимает влажные трусики, повесив на него, словно флаг. Он глухо рыкнул, обхватив виски ладонями, пытаясь этим простым движением то хрупкое, ускользающий контроль. Две недели в горах и ты — ебаный извращенец. Я в ахере от собственных мыслей. А разгоряченный разум предательски издевался, подкидывая всё новые и новые картинки, и все как одна, были связаны с Гермионой. На миг ему пришла мысль: А что если это Грейджер проникла в его сознание с помощью легилименции и теперь она отыгрывается на нём? Но всё это было чистой нелепицей. Абсурдом — впрочем, как и всё остальное. Он ещё раз обречённо скользнул взглядом вниз, словно надеясь увидеть там что-то иное, что-то более разумное, чем собственные реакции. Но ничего не изменилось. С тихим, почти смиренным выдохом он отвернулся и, окончательно сдавшись этому бессмысленному спору с собой, направился к ванне. Нотт первым делом наложил заклинание на дверь, ведущую к комнате Гермионы. Даже намёка на риск быть увиденным за глупой подрастковой дрочкой… — Ни. За. Что. Он опустил ногу в воду — и невольно зажмурился. Тепло ударило стремительно, почти хищно, пробежав по коже волной, от которой все переохлаждённые мышцы откликнулись сразу. Вторая нога последовала за первой, и на миг показалось, что горячая вода вытягивает из него не холод, а злость. Теодор сел, ухватившись за бортики так, будто ванна могла выскользнуть из-под него. Тяжёлый выдох сорвался сам собой, когда он откинулся назад и позволил телу погрузиться в тепло. Пена поднялась до груди и обняла его плотным, уверенным жаром. С каждым вдохом он чувствовал, как напряжение начинает трескаться, словно ледяная корка. Мышцы поддавались нехотя, по одной, будто торговались с его упрямством. Вода скользила по коже, оставляя за собой ощущение странной пустоты — будто смывала всё лишнее: тяжесть дороги, холод горных ночей, страх, который он так и не позволил себе назвать страхом, и воспоминания, которые жгли хуже любого проклятия. На возбуждении, увы, вода пока не влияла. Он откинул голову на край ванны, прикрыл глаза и дал себе редкую слабость — просто дышать. Дыхание потяжелело, замедлилось. Напряжение понемногу сползло с плеч, как промокший плащ. Возбуждение уже не полыхало жаром, напротив, теперь оно неприятно тлело, заставляя набухший член пульсировать. Нужно сбросить напряжение, это пиздец. Сдавшись, рука коснулась головки, и Теодор зашипел от того, насколько она оказалась чувствительной. Обхватив его у осннования, он было начал дввигать рукой в привычном выработанном темпе, как дверь в его комнату открылась и оттуда неуверенно выглянула Гермиона. Тео резко отдёрнул руку, движение вышло быстрым, почти инстинктивным. К счастью, густая пена скрыла его жест, проглотив всплеск так же тихо, как туман — шаг в ночи. Благо ни брызг, ни шороха — только короткая пауза в воздухе. Теодор не знал заметила ли она. Он хорошо умел читать напряжение в чужих зрачках, но не мог не распознать его сейчас в её взгляде. Гермиона, напротив, будто обрела странную, обжигающую уверенность, хоть и не сразу поняла, что застала его врасплох. И в этом коротком, украденном превосходстве было что-то почти пьянящее. Та самая робость, с которой она подошла мгновение назад, рассыпалась, будто тонкое стекло, уступив место другому ощущению — острому, тёплому, опасному. Уверенность пришла неожиданно, без предупреждения, как вспышка на тёмной поверхности воды. Она шагнула к нему. От неуверенности не осталось ни следа. На лице — раздражение, злость… и ещё кое-что: настоящее, неподдельное ошеломление его дерзостью. — Какого чёрта, Нотт? — отрезала она, и в голосе слышалось всё сразу: негодование, вызов и то мимолётное потрясение, которое она даже не пыталась скрыть. — Какое ты имеешь право лезть мне в голову?! — Не понимаю, о чём ты. Он укрывался за привычной маской — отточенной, холодной, спасительной. Но на Гермиону это не подействовало. Она не остановилась. Ни слова не сказав, сделала ещё один шаг — и подошла вплотную к ванне, будто сократила не только расстояние, но и терпение. — Нет, понимаешь, — её голос резанул, как лезвие. — Или мне самой залезть тебе в голову, чтобы внушить тебе это?! Не сможешь, — мысль вспыхнула самодовольным огнём — дерзким, почти хищным, но он не решился это озвучить, сдержавв уголки губ, что предательски дрогнули, собираясь растянуться в усмешку. Я может и мазахист, но не самоубийца. На секунду воздух словно сгустился между ними. Теодор медленно выдохнул. — Заметь, — произнёс он осторожно, с тягучей, опасной ясностью, — я ничего не внушал тебе. Слова упали между ними отчётливым звуком как шаги в пустом коридоре. Гермиона явно намеривалась что-то ответить и, судя по тому как раздулись её ноздри, ответ был не из приятных. — Я лишь помог вспомнить… — он задержал на ней взгляд, и в этой паузе воздух между ними будто натянулся до хруста и в нём мелькнуло что-то опасно-откровенное, — то, что уже было в твоей голове. Гермиона резко втянула воздух, словно обожглась. Не страх — нет. Не злость. А что-то жаркое, колкое, разъедающее изнутри, слишком долго запрятанное под кожей. Она шагнула вперёд. Резко. Почти с вызовом. Подошла к ванне, к нему, настолько близко, что между ними остался только пар, пульсация воды и слишком громкий, слишком человеческий шум их дыхания. Пальцы с глухим щелчком легли на мраморный край. Жёстко. Чётко. Как удар по границе. — Ты не имеешь права лезть мне в голову, Нотт, — олос дрогнул — не от слабости, от силы. От напряжения, рвущегося наружу. Она наклонилась ближе, слишком близко, так, будто её слова должны были прожечь кожу. Её волосы скользнули вперёд, кончик косы оказался в воде, щекоча его плечо. — Думаешь, я тебе поверю? Он смотрел на неё, приподняв брови — не в насмешке, а будто правда был застигнут врасплох. Не словами и даже не угрозой, что сквозила в её гневе. А тем, как опасно близко она подошла прибывая в ярости от его действий. Как будто бы она могла, если бы захотела, утопить его в этом взгляде. И, Салазар свидетель, он бы даже не сопротивлялся. — Я думаю, — произнёс он тихо, — что сейчас именно ты «влезаешь» туда, куда не имеешь права. В его голосе не было ни капли стыда — только вызов, обёрнутый в шелк ледяной выдержки. Многозначительный взгляд скользнул вниз, намеренно медленно, к едва заметной глади воды, где под пеной скрывалось всё, о чём она не должна была даже догадываться. — Слишком близко? — спросила она с сарказмом, но дыхание выдало её — короткий, резкий сбой, как у того, кто сам не заметил, как перешёл грань. — А может, я пытаюсь достучаться до твоей отсутствующей совести, чтобы ты перестал— — Уизли ушла? — перебил он спокойным голосом. Она уже открывала рот, чтобы ответить, но лишь моргнула, не сразу поняв, что он только что сказал. — Что? — совершенно сбитая с толка. — Уизли ушла? — повторил он, невыносимо терпеливым тоном. Мягко, как будто разговаривал с несообразительной подопечной. Тео не смотрел ей в глаза. Он смотрел на её губы. Смотрел, как будто всё остальное исчезло — и пар, и плитка, и раздражение, и долбаный ритуал, которого он должен был бояться сильнее, чем её. И в этом взгляде было нечто беззвучное, пульсирующее, беспощадно живое. Что-то, что затопило бы комнату, если бы они дали ему волю. Что-то между ними, что давно уже вышло из-под контроля, хоть ни один из них всё-ещё не решался сказать это вслух. И вдруг она поняла — он её не слушает. Он больше не в словах. Он — в ощущении. В ощущении того, как дрожит воздух между ними, как вздымается её грудь при учащённом дыхании, как он смотрит. Всё остальное кануло. Тео дернулся — резко, почти импульсивно — и в следующую секунду его рука сомкнулась на её запястье. Он рванул её к себе одним точным, выверенным движением — не грубо, но так, будто мир в этот миг сжался до одной единственной траектории: её падения и его руки, перехватывающей её ровно там, где нужно. Второй рукой он поймал её под спину — точно, надёжно, будто заранее знал, как она упадёт и как её защитить. Всё вокруг качнулось. Мир сорвался с оси — коротко, на один оборванный вдох. Гермиона выдохнула, тонкий звук сорвался с губ, почти как испуганный писк, когда её ступни скользнули по мокрому кафелю, и в ту же секунду она полностью потеряла опору под ногами, оказавшись в его руках. Вода взорвалась вокруг них горячим всплеском. Пар рванул вверх, будто от удара магии, завихрился у их лиц, смешался с комнатным воздухом. Пена взлетела белыми хлопьями и медленно поползла вниз по запотевшему стеклу, отражая его силуэт и её дрожащий контур. И в этом дрожащем отражении Теодор выглядел так, как редко позволял себе выглядеть: тени под сжатыми скулами, чёрные, расширенные зрачки, выступившие на ключицах капли воды скользящие вниз по голой груди и взгляд — острый, как лезвие, но не отталкивающий, а опасно притягательный. Теодор держал её так уверенно, будто спланировал и просчитал всё с академической точностью. Гермиона оказалась в его руках — там, где ей, возможно, не следовало быть. Но было уже слишком поздно. Любое её движение — вздёрнутые ресницы, дрожь плеч — отражалось в его глазах, и было ясно: он и не собирался отпускать первым. Пар обнимал их обоих, сгущаясь вокруг, как завеса. Вода дрожала от каждого их движения, будто чувствовала напряжение в воздухе острее них двух. То, какой она предстала сейчас перед ним, лишь сильнее раззадорили его: сбившееся дыхание, расширенные глаза, как у человека, которого внезапно сорвали с высоты. Коса растрепалась от падения и волосы прилипли к вискам и ко лбу влажными прядями. Одежда промокла насквозь, и она поймала себя на глупой и такой нелепой мысли: что это в первый раз в жизни, когда она находится в ванне в свитере. Теодор поднял руку — капли сбегали по ней отбивая ритм по воде — медленно, будто его движения проходили через тягучий воздух. Он провёл подушечками пальцев по её щеке, скользя по влажной коже, на секунду задержавшись там, где бился её пульс. И только потом — медленным, точным движением — убрал мокрую прядь с лица, заправив за её ухо. Касание получилось почти интимным — как шёпот, который слышит только тот, кому он предназначен. Прядь легла, послушная его пальцам. Гермиона попыталась приподняться, но его ладонь на спине медленно, почти без усилий, удержала её. — Будь внимательнее, Грейнджер, — выдохнул он тихо, игриво, — ты едва не разбилась. — Ты… — она запнулась, сбилась от его наглости и смешинок, что играли в его глазах. — Это ты потянул меня! Гермиона попыталась подняться снова, одной рукой опираясь о край ванны, но Теодор притянул её к себе и вода мягко сомкнулась вокруг них обоих. Его дыхание коснулось её шеи, а её пальцы, пытаясь удержаться за край ванны, скользнули… и вцепились в его плечи. — Ты сама подошла слишком близко, — отозвался он, опуская взгляд на её губы. Она почувствовала, как что-то внутри сдвинулось. Что-то тёплое, тяжёлая дрожь под рёбрами — та, что она столько времени пыталась удерживать под замком, будто опасную магию. Нотт поднял руку — очень медленно, так, будто любое движенье могло спровоцировать взрыв. Подушечки его пальцев снова скользнули по её щеке, едва касаясь, но от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. Затем пальцы зарылись в её мокрые волосы, запутались в них, уверенно сомкнувшись на затылке. Он притянул её к себе без права на возражение. И поцеловал. Их губы встретились не рывком, а как две половины заклинания, наконец сошедшиеся в нужной точке: осторожно, но с той жадностью, которую он сдерживал слишком долго. Его дыхание смешалось с её, горячее, неровное, сорвавшееся. А её собственный выдох — тонкий, почти звенящий — растворился у него на губах. Она не отступала, наоборот сама шагнула навстречу этому огню. Теодор мягко притянул её ближе, побуждая Гермиону сесть сверху. Её пальцы вцепились ему в плечи — так крепко, отчаянно, как в поручень во время шторма. Гермиона устроилась на бедрах парня и даже в полной горячей воды ванне, она всё же чувствовала жар, исходящий от него. Горячая вода обниняла их обоих по грудь, охватывая их обоих, пар сгущался, опутывая их силуэты; всё вокруг размывалось, оставляя только ощущение жажды близости. Мир снаружи исчезал настолько стремительно, будто кто-то оборвал нить. Гермиона едва успела вдохнуть, как Теодор поднял голову — и в его взгляде не осталось ни тени сомнений. Хищная уверенность. Выбор, сделанный ещё до того, как она вошла в комнату. Его рука медленно потянулась к палочке, лежавшей там, где мраморный край ванны сходился со стеной, будто к единственной вещи, ещё удерживающей реальность на месте. Одним коротким движением, он высвободил Гермиону из тисков мокрой одежды, что грузом свисала на ней и Гермиона инстинктивно опустилась ниже в воду, скрываясь по ключицы в лавандовой пене. Глупая. Её пальцы сжались на его плечах, когда он провел рукой вдоль позвоночника, вызывая целый рой мурашек, от которых она задрожала. Он водил вверх, затем вниз до линии талии, вырисовывая лишь ему известные узоры на нежной коже, опускаясь всё ниже и ниже. Как только гриффиндорка замирала в ожидании, затаив дыхание, его рука вновь, играюче поднималась наверх. Он гладил её по мокрым волосам, аккуратно расплетая косу. Его губы скользнули к шее — уверенно, без вопросов, будто знали, что имеют на это право. Обжигающее дыхание коснулось кожи, как огонь под тонким льдом, и она вздрогнула, выгнувшись ему навстречу прежде, чем успела осознать свое действие. Теодор уловил эту реакцию мгновенно — и уголок его губ дрогнул самодовольной улыбке, хищной усмешке, когда он почувствовал, как её тело откликалось, предательски честно, на каждое его движение. — Две недели, — прошептал он ей на ухо, низко, с таким нескрываемы желанием в голосе, что Гермиона невольно сжала ногами его бёдра, заставляя его зажмуриться, в попытке контроля. — Две недели я сдерживал себя, Грейнджер. Настойчивые пальцы сомкнулись крепче на её талии, будто подчеркивая: теперь он не отступит. — Прятал даже малейшие мысли. Склонившись к её губам — едва не касаясь их, позволяя этой боли крошечного расстояния прожечь их обоих. И шепнул так низко, что каждое слово проникало под кожу: — Даже не надейся, что я отпущу. Её дыхание сбилось от такой непривычной откровенности, но Теодор не был одним из тех, кто ждал бы ответа. Прижав её к себе вплотную так, что вода обогнула их тела как единое целое, а её колени непроизвольно сомкнулись по бокам, он поднял её подбородок пальцами — уверенно, властно — и поймал её губы жадным, горячим поцелуем, от которого по позвоночнику пробежала новая волна. Никакой осторожности, как в предыдущих поцелуях, только несдерживаемое желание, прорвавшееся наружу во всей своей опасности. Гермиона отвела лицо, чтобы вдохнуть, но он перехватил её движение ладонью на затылке — мягко, но без возможности уйти — и снова впился в губы поцелуем. Её пальцы дрогнули на его плечах и в следующую секунду она его обняла, прижимаясь так сильно, словно собиралась раствориться в нём целиком и полностью. Гермиона старалась не думать о том, что так бессовестно упирается ей в пах, скрываемое под милой лавандовой пенкой. — Я надеюсь, что ты не отпустишь. Робко произнесенное откровение застало его врасплох, и стоило огромного труда, сдержать себя. Он закрыл глаза, на мгновенье, успокаивая возбужденный разум. А затем… Мир исчез в момент, когда Гермиона каснулась рукой его члена. Теодор сжал её талию, опуская ладонь на округлости её форм, ниже, на бедра. Он поглаживал их, сжимая, пока успокаивал себя. Её пальцы так робко сжали его член, что он не сдержал глухой стон, сорвавшийся с губ в поцелуе. Я же блядь сейчас… что ты творишь. Челюсть сжалась, желваки заходили в напряжении. Глухой выдох. Обкончаюсь тупо от твоей неопытности, которая сейчас тебе так на руку. Блядь! Он рывком схватил Гермиону за запястье, и оторвал её руку от пульсирующего в нетерпении члена, мягко положив себе на щёку. Она удивлённо моргнула, но в следующую секунду его губы обрушились на её в страстном поцелуе. Было сложно описать ощущения, возникшие в момент, когда он казалось бы забрал весь воздух из её легких, продолжая и углубляя поцелуй. И Гермиона — пусть с запозданием, пусть сквозь смятение и неуверенность — вынужденно призналась себе: этот напор сводил её с ума. Безумная, опасная, жгучая потребность в том, как он держит контроль. Как берёт инициативу. Как не просит, а берёт. Она потянулась вновь — инстинктивно, почти неосознанно, желая спровоцировать, поддразнить, вернуть ту самую искру, что только что пронзила воздух между ними. Но его пальцы перехватили её запястье прежде, чем она успела прикоснуться. — Играешься? — его голос был низким, обволакивающим, как чёрный шелк на обнажённой коже. Слова прозвучали тихо, но в них был металл, притаившийся под бархатом. Он наклонился ближе, медленно, не сводя с неё взгляда — и этот взгляд был не просто притягательным. Он был разрушительным. — Не советую, Грейнджер. Не в твоих интересах. Её дыхание сбилось, грудная клетка будто сжалась под натиском этого голоса. Он не прикасался к ней — но тело уже отзывалось. Она заглянула в его глаза — откровенно, слишком открыто, чтобы он не прочёл то, что горело внутри. Немой, пронзительной просьбой. Сделай что-нибудь. Умоли меня этим жаром, что рвёт изнутри. И губы Тео растянулись в улыбке. Гермиона едва успела вдохнуть, когда он притянул её ближе, сокращая между ними последние сантиметры — так резко, что мир будто сместился, потерял равновесие. Всё внутри неё отозвалось сразу, одним напряжённым, ослепляющим импульсом. Словно это не требовало от него ни малейшего усилия, он легко приподнял её и надавливая, вошел одним рывком. Горячая вода плеснула через край, будто и сама не выдержала накала. Громким стон, граничащий с вскриком от неожиданного ощущения переполненности, сорвался с её губ. Пар взметнулся вверх, скрывая на доли секунд их силуэты. Его ладони удерживали её так, будто он точно знал, где проходит граница между поддержкой и властью — и сознательно переступал её. Он владел ею без пощады — как огонь владеет порохом. И самое опасное… самое восхитительное в этом было то, что она сама подалась пламени. Толчок в неё, следом ещё один, выбивающий дыхание. Гермиона судорожно втянула воздух, не от боли — от внезапности, от того, с какой беспощадной решимостью он насаживал её. Мысли рассыпались, будто их смыло волной; в голове вспыхнула одна — смущающая, обжигающая, слишком откровенная, чтобы удержать её без стыда. Щёки вспыхнули жаром. Если бы не вода, всё западное крыло услышало бы ужасно непристойные шлепки и её стоны. Но Теодор не давал ей ни секунды на передышку. Его движения были настойчивыми, ритмичными, будто он намеренно выбивал из неё мысль за мыслью, пока не оставалось ничего, кроме ощущения его «присутствия». Пальцы Гермионы впились ему в плечи — крепко, почти болезненно, будто только так можно было удержаться в реальности. Вода вздымалась и переливалась через край, плескалась, опустошив ванну почти наполовину, а Теодор не унимался. Пальцы сомкнулись на её подбородке, не грубо, но без права уклониться, заставляя её смотреть прямо ему в глаза. Тьма в его глазах была пугающе глубокой. Синева сгущалась, темнела, словно в ней что‑то просыпалось — хищное, упрямое, не предназначенное для других. В них было что-то опасное в своей откровенности. Он сделал ещё один толчок в неё, наслаждаясь дрожью её ресниц, сопровождаемую стоном, что сорвался с её губ. Нотт удерживал её за талию, плотно прижав к себе, не выходя. Внутри всё жило, пульсировало, сжималось, будто само просило не останавливаться. Его дыхание сбилось, но он не двигался. Замер, успокаивая дыхание и напряжение, которое грозило вырваться, если ослабит хватку самоконтроля хоть на миг. А она, прижатая к нему всем телом, тоже замерла — с раскрытыми влажными губами, с кожей, пульсирующей в такт его дыханию, с жаром, что расползался изнутри, вверх, в грудную клетку, в затылок. Каждый удар его сердца бился в ней. Каждая дрожь её тела отзывалась у него. Они были сплетены в один ритм — слишком близко, слишком глубоко. Это было мучительно томяще. Он поддался вперед, провёл губами вдоль её скул, вниз — к шее, к ключице, оставляя на коже горячие, влажные прикосновения, как метки, и её пальцы дрогнули, когда он начал двигаться. Медленно. Тягуче. Словно смаковал каждую секунду, каждую каплю напряжения между вдохом и выдохом, что срывались с её губ. Сегодня всё было иначе, он был настойчивее, импульсивнее и почти не сдерживался. Слизеринец двигался так, будто знал, где проходит её грань, и намеренно проходил рядом, не пересекая — дразня, подводя к ней снова и снова. Её руки обвились вокруг его шеи, и каждый её изгиб будто подстраивался под него. Она откинула голову назад, не в силах скрыть того, как глухо стон сорвался с губ, когда он коснулся клитора. — Смотри на меня, — выдохнул он, почти шёпотом, прерываясь на неровный вздох. Она заглянула ему вглаза и тут же откинула голову назад, от последующего пронизывающего движения пальцами по клитору. Всплеск воды, что заглушил амплитуду шлепка, когда Теодор с силой притянул её к себе и махнул бёдрами, вбиваясь в неё до конца. — На меня, — холодный бархат властного голоса прозвучал так горячо в совокупности с его действиями, что Гермиона всхлипнула, от раскатившегося по всему телу сладкого тока. Она была на грани. Догадывалась ли она, как долго на грани держался он? Из последних сил, гриффиндорка заставила себя заглянуть в его глаза, когда внутри разлилось тепло вперемешку с невыносимо приятной щекоткой, заставившее её тело изогнуться в конвульсии и заёрзать на нём, в отчаянной попытке освободиться. Теодор лишь сильнее прижал её к себе, ощущая каждый спазм, каждую судорогу, как её дыхание рвалось, как внутри разгоряченного тела всё сжималось. Будто его собственное тело стало продолжением её. Не давая возможности отстраниться, он снова толкнулся в неё и дрогнул, сильно изо всех сил сжав челюсть, но не отрывая взгляда от её затуманенных вожделением глаз, сдавлено выдохнув. Он не отрывал глаз. Его зрачки расширились до черноты, поглощая свет, превращаясь в бездну — тягучую, гипнотическую, утягивая её янтарь вместе в эту бездну. Словно они погружались всё глубже — вглубь друг друга. Глубже. Глубже. Туда, где уже нельзя различить, где заканчивается один и начинается другой.

***

Остатки воды вокруг них давно остыли, но ни один из них не шелохнулся. Пар рассеялся, остались только мелкие капли на плитке, запотевшее стекло и ленивое, общее на двоих дыхание, как будто их тела не разделялись вовсе. Гермиона лежала к нему спиной, голова покоилась у него на груди, пальцы неосознанно играли с его рукой, лежащей на её животе. Теодор откинулся на спинку ванны, глаза полуприкрыты, волосы влажными прядями прилипли ко лбу. Всё тело будто налилось тяжестью, но приятной — той, что остаётся после боя, в котором ты не проиграл. Тишина между ними была плотной, но не гнетущей, нет. Напротив, почти домашней. Им было спокойно. Через какое-то время, Гермиона первой нарушила её. Голос прозвучал хрипловато, словно он ещё не вернулся после всех тех вдохов, что закончились стонами. — Как ты это сделал? — спросила она, поглаживая по руке. — Так, что я ничего не почувствовала? Теодор приоткрыл веки и лениво улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда дрожали колени. — Я оскорблён, — протянул он лениво. — Совершенно ничего? Гермиона моргнула, а следом пришло осознание того, насколько двусмысленно прозвучал её вопрос и смущённо рассмеялась. — Я не это имела в виду, — пробормотала девушка, ткнув его в бок, но не отстранилась. — Я про легилименцию. Он издал глухой, опасный звук, пальцы на её талии сжались едва заметно — не больно, но достаточно, чтобы ощутила. — М-м, — протянул он, лениво скользя пальцами ниже, вызывая мурашки. — Выходит, я был недостаточно… убедителен. Придётся восполнить пробел, — сказал он с опасной нежностью в голосе. Гермиона тут же вспыхнула, словно внутри щёлкнуло что-то горячее и непрошеное. Она инстинктивно накрыла его руку своей — не резко, но с отчаянной ясностью, будто хотела остановить ту сладкую пытку, что он так методично продолжал. — Нет, правда… — выдохнула она, срываясь на полуслове. Любопытство упорно не унималось, даже когда тело выдавало совсем другие сигналы. Какое-то время он молчал; водя пальцами по её руке запястью, будто настраивался на что-то более честное, чем привык себе позволять. Или просто подбирал слова. — Ты не сопротивлялась, — отозвался он спустя несколько минут. — А я не вторгался. Я просто… касался, почти вежливо. Только чтобы найти трещину. — И ты её нашёл? — спросила она, едва слышно. Он не сдержал улыбку, что совершенно не походила на радость и, уставившись в потолок, где свет лампы расплывался в водяных бликах, тихо ответил: — Я — твоя трещина, Грейнджер. Откровение прозвучало как приговор, с которым не спорят. Потому что спорить — всё равно что биться с тенью: она всё равно останется с тобой. Густое молчание легло между ними как пар над некогда горячей водой. Оно не давило, не жгло, но наполняло пространство до краёв, и, казалось, даже капли на плитке замерли, в опасении потревожить его. Сердце Тео билось ровно, почти бесстыдно спокойно, как у человека, кто давно всё понял и просто ждал, когда до дойдёт остальных. А вот Гермиона — горела. Её сердце мчалось галопом, но в голове всё ещё стоял гул, как будто внутри хлестало эхо слов, на которые у неё не было ни защиты, ни отпора. — Каково… — начала она, и голос её звучал тише, чем хотелось. — Каково это — быть внутри чужого сознания? Теодор прикрыл глаза, откинув голову на край ванны, и задумался над ощущениями, которые человек испытывает находясь в чужом сознании. Каково это быть в чьей-то памяти, как в незапертой комнате. Смотреть изнутри. Слышать то, что никто никогда не скажет вслух. — Ты в состоянии видеть всё? Или чувствовать? Или управлять? — продолжила Гермиона. — Или каждое воспоминание нужно вытянуть, отдельно настроившись именно на него? Он хмыкнул, не открывая глаз, и на его губах появилась уулыбка. — Неужели самая умная ведьма своего поколения чего-то не знает? Гермиона фыркнула, закатив глаза, и в следующий момент ткнула его пальцем в бок — точно, резко, с точностью, которой мог бы позавидовать любой фехтовальщик. Теодор дёрнулся, расплескав остатки воды. — Ай, — издал он абсолютно несерьёзно, — насилие в пост-интимной фазе… Это даже… возбуждает. Продолжай, прошу. Гермиона закатила глаза, но улыбка предательски скользнула по её губам. — Не сомневайся, я знаю больше тебя, — добавила она спустя секунду, голос стал тише. — Но… Запнулась. Слова будто застряли где-то в груди, не решаясь выбраться наружу. Теодор приоткрыл один глаз — устало, почти сонно: — Но только в теории, — мягко закончил он уже без издёвки. Она кивнула. Без бравады, по-настоящему честно. Пальцы Теодора медленно скользнули по её запястью и сомкнулись на нём, мягко поглаживая нежную кожу. — Это… точно не как в книгах, — заговорил он. — И вероятнее всего не как ты себе представляешь Голос был спокойным, почти убаюкивающим, но Гермиона чувствовала его серьезность и концентрацию. — Сознание — это не сундук. И не шкаф с папками, как написано в учебнике «Теория и практика: продвинутые заклинания» шестого курса. Краешек губ поплыл вверх, сопровождаемый тихим смешком. — Это скорее как заброшенный дом с запертыми дверями. У кого-то они хлипкие и скрипучие, у кого-то заперты на замок. У некоторых — замурованы так, что никак не проникнуть во внутрь. Он посмотрел на неё искоса, отметив как она заинтересовано слушает и продолжил объяснять: — Мысли, воспоминания, ощущения — всё перемешано. Иногда ты натыкаешься на что-то случайное, даже если искал другое. Иногда дверь приоткрыта и ты слышишь, как человек думает, чувствует, хочет чего-то… прямо в моменте. Это — поверхностный слой. Самый простой, самый громкий и зачастую, самый ненужный. — А глубже? — спросила она, нахмурившись. Гермиона немного отпрянула и теперь смотрела ему в глаза, с интересом впитывая каждую крупицу информации. — Глубже, конечно, сложнее. Легилименту нужна концентрация; недостаточно просто хотеть увидеть. Нужно знать точно, где искать. Настроиться не на саму мысль, а на её корень: образ, тон, привкус, обрывок эмоции. Он замолчал на миг, собирая мысли воедино. — Если ошибёшься — расскроешь себя. А может лишь отделаешься тем, что увидишь не то. Или, если повезет… то, что видеть не должен. — Например? — не унималась гриффиндорка. Он повернулся к ней, опираясь локтем о край ванны. — Например, детские воспоминания, вытесненные естественной защитной реакцией из страха или травмы. Или чей-то голос, который до сих пор звучит в голове. Или то, что ты прятала даже от самой себя. Гермиона молчала, переваривая всё услышанное. Взгляд девушки был прикован к каплям воды, что периодически скатывались по его руке, терялись в светлой линии шрама и исчезали между пальцами. — Иногда вытаскиваешь что-то ценное, — продолжил Нотт. — А иногда… получаешь по зубам от сознания, которое умеет защищаться. И поверь, таких гораздо больше. Его голос не был ни тяжёлым, ни отстранённым. Скорее задумчивым, потярявшимся в череде мыслей и размышлений. Рука Гермионы едва заметно коснулась его руки и она заглянула в самые глаза. — Значит… ты не всё видишь? — тихо спросила она. Теодор смотрел из-под ресниц в её глаза, в которых можно было прочесть неприкрытое беспокойство. — Я мог бы, — сказал он наконец спокойным тоном. Он чуть подался вперёд, его пальцы прошлись по её предплечью — медленно, почти утешающе. — Но тогда ты бы меня не простила, — добавил он, не отводя взгляда. Гермиона ничего не ответила. Только медленно склонила голову, уткнулась в его плечо и закрылась. Или, наоборот, — открылась. Позволила себе быть без защиты и привычного контроля. Между ними воцарилась тишина — глубокая, живая, как будто сама магия замерла, затаившись рядом, чтобы не спугнуть то, что зарождалось между ними. Она разлилась вокруг, мягкая и плотная, как одеяло в холодное утро. И только через несколько минут он добавил, уверенно и спокойно: — Я не лез, куда не нужно, можешь не волноваться. Я знал, где могу найти именно это воспоминание и оно очень быстро отозвалось. Вода почти полностью ушла, лениво стекая в трап, оставляя за собой тонкие извилистые дорожки на гладких стенках ванны. Пар давно исчез, и вместо него на стекле остался только лёгкий слой конденсата, холодный отпечаток былой теплоты. Теодор поднялся первым, почти бесшумно. Мышцы под кожей обозначались плавно, влажные тёмные волосы прилипли к вискам, но в нём не было ни капли смущения. Он был в себе уверен, впрочем как и всегда. Она осталась в ванне — немного потерянная, словно не решалась выйти из ванны, в которой всё ещё держалась тишина между ними. Или из этого состояния. Колени прижаты к груди, голова покоилась на сложенных руках. Взгляд опущен, такая тихоня, закрытая и задумчивая. Слизеринец подошёл к вешалке, взял свое полотенце и вернулся, молча протягивая его Гермионе. Он протянул ей руку, она чуть поколебалась, словно не желая заканчивать то, что оставалось в этой ванной между ними. Но всё же вложила ладонь в его. Он аккуратно сжал её пальцы, помогая подняться, не торопя и не рассматривая её, что бы не смущать сильнее. Гермиона укуталась в его полотенце, плотнее, чем было нужно, когда он повёл её в сторону спальни. Комната Теодора встретила их мягким полумраком — свет от лампы на тумбочке был тусклым, золотисто-медовым, как поздний вечер, затерянный где-то в чужом доме. Тени от штор лениво вытягивались на каменных. Комната несла на себе отпечаток его присутствия: сдержанная геометрия линий, тёплая тяжесть тёмного дерева, ряды книг с вытертыми корешками, хранящими следы чужих рук и прожитых ночей. В воздухе витал запах старой бумаги и чего‑то горького, терпкого Сейчас Гермионе казалось, что воздух здесь дышит отдельно от всего Хогвартса. Он молча довёл её до кровати и она опустилась на край — слишком сдержанно, если учесть, что между ними оставалось всё меньше и меньше «секретов». Пальцы вцепились в полотенце у груди так крепко, что эта нелепая, почти детская попытка спрятаться от последствий заставила его губы дрогнуть. Щёки Гермионы налились цветом — быстро, ярко и так по-живому. Теодор метнул в её сторону взгляд из-под тёмных ресниц, чуть наклонил голову и тихо хмыкнул, голос его зазвенел сарказмом, заточенным точно под её смущение. — Ты ведь помнишь, что я видел тебя уже с куда более… занимательного ракурса, да? На лице проступило смущение, но она не отвела взгляда. Вместо этого гриффиндорка медленно, почти с вызовом, повела плечом, как бы поправляя полотенце, и показательно откинула мокрые волосы будто щит, скрывая шею, ключицы — всё, что он мог бы читать как «уязвимость». Подбородок привычно вздёрнулся вверх — едва заметно, но в этом движении была вся она. Отголосок дисциплины, упрямства и той самой Грейнджер, что знала цену себе даже в собственном смущении. Он прикусил внутреннюю часть щеки, не позволяя усмешке вырваться наружу. Если бы ты знала, как мало нужно — всего одно слово — чтобы я сорвал с тебя это чёртово полотенце… …зубами. Но вместо этого Нотт просто перевёл взгляд в сторону и невозмутимо направился к письменному столу, под её внимательным, прищуренным взглядом, в котором читалось больше, чем просто любопытство. Слизеринец взял сверток, обсидиановый кинжал, завёрнутый в черную бархатную ткань. На автомате сунув его под мышку, он потянулся за старым фолиантом, потрёпанным временем, и будто сожжённый по краям. Движения его были неспешными, выверенными, как всегда. Он открыл нижний ящик — тот, который никогда не хлопал, даже если его отпускали с силой, — и нащупал внутри блокнот. Тот самый. С обложкой из драконьей кожи, немного потемневшей по краям, и тонкой серебристой резинкой. Подарок, который она оставила под его дверью на Рождество. Спиной ощущал её взгляд, колющий затылок с точностью кафедрального проклятия. И, конечно, не удержался. — Грейнджер, ты так отчаянно держишься за это полотенце, что я всерьёз начинаю ревновать. Чёрт. Переключиться на важное будет куда сложнее, чем он рассчитывал, если она продолжит сидеть так — будто невинность можно спрятать за куском ткани. Взгляд сам сорвался — короткий, точный. Она всё так же держалась за него — за этот проклятый кусок ткани — как будто он мог спасти её добродетель. Спойлер, Грейнджер: её уже не спасти. И я бы с радостью продолжил её… разрушение. — Ты позвал меня за тем, чтобы рассказать мне о своей ревности? — все же съязвила она, не отрывать взгяд. Она сидела прямо, спина выпрямлена, подбородок чуть вздёрнут — та самая поза, в которой Гермиона Грейнджер сражалась не словами, а самим своим молчанием. Играешь с огнём, Грейнджер. Он Тео одобрительно хмыкнул и направился к шкафу, вытащив оттуда первую попавшуюся футболку, тёмно-серую с чёрной змеёй, извивающейся по ткани. Вернувшись, он без лишних жестов положил ей на колени сразу два предмета — футболку и фолиант, как будто сочетание этих двух предметов имело абсолютный смысл и не нуждалось в объяснениях. Затем уселся у её ног, прямо на пол, почти в ту же точку, где когда-то лежал окровавленный и едва дышащий от пронзающей боли после первой вылазки к великанам. Только теперь — целый, невредимый и едва удерживающий себя от того, чтобы не воплотить свои грязные мысли в реальность. Он поймал себя на мысли, что всё это чертовски странно. Перед ним сидела Гермиона Грейнджер. На его кровати. В одном лишь полотенце, в которое вцепилась так, будто оно являлось последней границей между реальностью и чем-то слишком личным. Сцена казалась невозможной — почти неправильной, словно кто-то перепутал страницы в книге, где герои поменялись местами и оказались не там, где им положено быть. И всё же в этой неправильности было что-то пугающе верное. — Что это? — Гермиона нахмурилась, глядя на странную комбинацию у себя в руках, отвлекая Теодора от раздумий. — Футболка, — небрежно отозвался он. — Признаться, я был лучшего мнения о твоих когнитивных способностях. — Я про ситуацию, Нотт, — она вскинула подбородок, и голос прозвучал почти как вызов. — Ты посадил меня на кровать, вручил мне одежду и фолиант по тёмной магии. Это жертвоприношение, или у тебя просто настолько извращённое воображение? Жертвоприношение? О, я бы устроил его с превеликим удовольствием. Только алтарь выбрал бы помягче — тот самый, на котором она сейчас сидела, сжав край полотенца, будто это спасёт. Я бы снял его — зубами, медленно, как снимают запреты. А потом опустился бы ниже, чтобы доказать, что некоторые уроки лучше запоминаются на ощупь. Но, конечно, слизеринец не озвучил свои мысли. Извращённое воображение? Если это извращение — то я в нём первосвященник. Он слегка наклонил голову, уголк губ потянулся наверх — взгляд скользнул по ней с тем ленивым вниманием, от которого умирает самообладание. — Если бы я приносил тебя в жертву Грейнджер, футболка была бы лишней. — Прости? — рефлекторно вырвалось у неё, брови сдвинулись к переносице. Он вскинул бровь и чуть склонил голову, как будто удивлялся, что она до сих пор не догадалась: — Если бы я собирался принести тебя в жертву, футболка бы не понадобилась. Пауза. — На тебе бы ничего не было. Гермиона захлопнула рот, потом снова открыла — и снова закрыла. Щёки снова вспыхнули, но теперь уже с оттенком смущения от неслыханной красноречивости, в которой проскальзывали нотки наглости и самоуверенности, который порой сводили её с ума своей неожиданной непринужденностью. Смущение отчаянно боролось с тем, что расползалось по ней внутри. А он боролся с тем, чтобы не взять её снова, прямо на этой кровати. — Ты… — попыталась она, но не закончила. — Очарователен? — подсказал он, вытянув ноги и сосредоточившись на деле, пролистывая блокнот до нужной страницы с заметками. — Знаю. Но не старайся по пусту, сейчас мы займёмся менее волнующими вещами, чем в ванной. Словно только вспомнив о зажатом в подмышке бархатном свертке, Теодор положил его рядом и, перелистав еще две страницы, добавил небрежное: — Одевайся, заболеешь. Лёгкий взмах палочки в её сторону и неразборчивый шёпот, и мокрое полотенце сорвалось с неё, направляясь прямиком в ванную комнату. Вздох неожданности сорвался с её губ и она тут же обняла себя руками, прижимая к груди футболку за которой пыталась спрятать оголённое тело. Теодор проявил огромную силу воли, заставив себя не смотреть на гриффиндорку, пока она поспешно надевала его футболку на свое тело. Нежное, нагое тело… под моей футболкой. Её запах на моей одежде… Блядь, остановись, сейчас не до этого. Он сжал зубы, отрезая собственные мысли, ещё один взмах, который она уже не видела, и волосы осушились. Теодор не стал очевидно заморачиваться с укладкой непослушных локонов, а лишь высушил их, подобрав не самое корректное закинание, отчего теперь каштановые волосы пушистой гривой легли на плечи Гермионы топорщась во все стороны. Она хотела съязвить, но он снова опередил: — Проблема, — бросил он холодно. — Я рассчитывал на Выручай-комнату. Он не спеша перелистнул первую страницу блокнота. — Пространство, гибкое к намерению, сильная защита от вмешательства, структура, уже пропитанная моей магией. Почти идеально, но… Теодор пролистал еще пару страниц, и постучал по одной из них пальцем. — После того, как Амбридж устроила фейерверк из «Бомбарды» вашему маленькому, — он сделал паузу, явно подбирая менее язвительное слово для обозначения, — геройскому отряду, структура пошла трещинами. Буквально. Слой заклинаний, поддерживавший автономную реконструкцию, нарушился. Не полностью, но… — он сделал жест в воздухе, будто рисуя трещину, — стабильность теперь крайне хрупкая. Он посмотрел на Гермиону, и она заметила, как потемнел его взгляд: — А ритуал, который я собираюсь проводить…— Тео снова постучал пальцем по странице кожаного блокнота, — не терпит ошибок. Особенно в пространстве, которое само не знает, чем оно является. Кольцо, — он инстинктивно коснулся основания своей ладони, где несколькими днями ранее смыкалось серебро, — это сильная магия крови. И если она прорвёт границы комнаты в момент нестабильности, последствия будут необратимы. Теодор сделал паузу, позволяя её разуму переварить услышанное. Он вновь пролистал блокнот, дойдя по всей видимости до нужной страницы с зачёркнутыми локациями, схемами и заметками. — Мне нужно место, сильное, защищённое. Где можно выстроить границы вручную и не бояться, что какая-нибудь парочка войдёт в самый неподходящий момент чтобы уединиться. Природные магические узлы, возможно — что-то, связанное с силой воды… Он поднял на неё взгляд, в котором читалось большее, чем он озвучивал. — И желательно до конца недели. Иначе я рискую остаться с этим кольцом навсегда. А я не из тех, кто любит носить фамильные украшения. Гермиона задумчиво глядела перед собой, будто отсекла всё, что было вне её мыслей. Пальцы размеренно постукивали ногтями по корешку фолианта, лежащего у неё на коленях, — почти механическое движение, неосознанный ритм сосредоточенности. Она и правда восприняла его слова всерьёз — слишком всерьёз, если судить по тому, как долго молчала. Дольше, чем обычно. Значит, искала решение. Теодор не прерывал её. Спокойно листал собственные записи, хотя взгляд то и дело возвращался к ней — как по инерции. Он знал, как работает её ум: сначала хаос, потом молчаливая систематизация, потом внезапное решение, которое или идеально, или смертельно. — В голову приходит только старая Астрономическая башня, — наконец она нарушила затянувшуюся паузу, глядя куда-то мимо него. — Туда почти никто не поднимается и там достаточно простора. Тео слушал с полуприкрытыми глазами. Ни одобрения, ни раздражения — только то бесстрастное сосредоточение, когда он мысленно проверял магическую геометрию её слов. Через несколько секунд он покачал головой. — Не подходит, — коротко произнёс он, будто ставил точку в уравнении. Гермиона подняла брови, явно ожидая объяснений. — Неоправданно рисковано, это слишком близко к центральной оси замка, — спокойно ответил он, подтягивая к себе согнутые в коленях ноги. — Любой выброс мощной энергии пойдёт волной вниз. В лучшем случае — нас выбросит за пределы магического поля. В худшем — падение башни разрушит пол западной части замка, если что-то в ритуале пойдет не так. Он поднял взгляд, угол его губ едва заметно дрогнул: — Плюсы: Браун негде будет сосасться с очередным парнем. Повисло молчание. Тишина медленно опустилась между ними — не резкая и не неловкая, а густая, тёплая, пропитанная размышлениями. В ней не было пустоты; скорее, она напоминала вязкую паузу перед щелчком замка, когда мысль ещё ищет форму, прежде чем стать словом. Гермиона нахмурилась, уставившись в точку где‑то перед собой. Её пальцы неосознанно теребили кожаный уголок фолианта, будто пытались нащупать в нём ответ. В воздухе смешались запахи чернил, тёплого воска и едва уловимый запах пергамента, который так нравился Гермионе. Теодор сидел неподвижно, только кончики пальцев мерно постукивали по странице блокнота — сухо, размеренно, будто отсчитывая секунды. Его взгляд был сосредоточен, холоден и цепок, но под этой внешней отстранённостью угадывалось раздражение: то особое, тихое нетерпение человека, который чувствует, что решение уже где‑то рядом, но упрямо ускользает. Время тянулось, расползалось, словно густой мёд далеко за полночь. Наконец он выдохнул — коротко, через нос, с тем едва заметным оттенком досады, который выдавал внутреннее напряжение. Провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость вместе с беспорядочными мыслями, и, не поднимая взгляда, произнёс вполголоса — скорее для себя, чем для неё. — Я мог бы, конечно, арендовать «Кабанью голову» на сутки. — Короткий смешок. — Атмосфера подходящая: запах самогона, плесени и морального разложения. Идеально для ритуалов на крови. Он сказал это ровно, без улыбки, но в воздухе повис тот самый сухой сарказм, который был неотъемлемой частью Нотта. Гермиона резко подняла взгляд. Что-то в его тоне, в этой спокойной иронии, заставило её выпрямиться Внутри словно щёлкнуло: мысль сложилась, встала на место, оформилась в чёткий, пугающе ясный вывод. На лице проступило знакомое выражение — сосредоточенное, упрямое, почти упрямо‑торжественное. — Воющая хижина, — произнесла она негромко, почти шёпотом, но в этих словах не было ни тени сомнения. Тео поднял глаза. Медленно, как человек, привыкший сначала взвешивать последствия, а уже потом соглашаться. Его взгляд задержался на ней дольше, чем требовала пауза — внимательный, оценивающий, будто он проверял не саму идею, а её готовность идти дальше. Он молчал — не из скепсиса, а из привычки всё просчитывать до конца. Затем прищурился, слегка склонив голову вперед, и уголок его губ дрогнул, складываясь в ту самую едва заметную, опасную усмешку, от которой у Гермионы всегда пересыхало во рту. — Хижина, значит, — произнёс Теодор наконец. — Звучит… безукоризненно логично. Он закрыл блокнот, хлопок прозвучал тихо, но решительно. Как последняя точка, поставленная в уме, а не на странице. Этот тихий хлопок был не концом разговора. Он был началом.