Часть 32

Гермиона почти летела по узкой винтовой лестнице, цепляясь пальцами за ледяные перила, будто сама ночь пыталась сбросить её вниз. Сердце било слишком громко — не в груди, а где-то в горле, в висках, на кончиках пальцев. Холодный воздух рвался в лёгкие, превращаясь в белый пар на рваном выдохе. На ней были лишь пижамные брюки в бордовую полоску и мягкий, чуть растянутый свитер — куртку она, конечно, забыла. Да и не то чтобы забыла, просто мысль о ней не успела возникнуть в голове. Все остальные мысли отступили, обнажив только одно: успеть. Железные ступени под ногами дрожали от её бега, в узком пролёте гулко отдавалось дыхание. С каждым витком лестницы воздух становился холоднее, тише, чище — как будто сама башня поднимала её выше мира, где действовали привычные правила. Метель яростно хлестала сквозь проёмы, будто сама ночь пыталась удержать её, отговорить, остановить. Но Гермиона уже не слышала ничего — только звон собственной крови в ушах и гул сердца, бьющегося в такт шагам. Последний поворот. Решётка на вершине башни уже была отворена и поддалась с протяжным, недовольным скрипом, будто сторож старых времён нехотя отворял дверь нарушителю. Она вырвалась наружу — прямо в ледяное дыхание зимы. Ветер ударил в лицо, обжёг кожу, выжег остатки тепла. Снег под ботинками хрустнул, словно стекло, а перила под пальцами были скользкими и замёрзшими. И он уже был там. Словно часть самой ночи — темный силуэт у колонны, неподвижный, вписанный в камень и ветер. Его присутствие почувствовалось задолго до того, как её глаза успели привыкнуть к темноте. Теодор сидел так, будто время обтекало его стороной — не в силах коснуться его — не властное, не торопящее, а словно обессилевшее перед его неподвижностью. На парапете, прислонившись спиной к колонне, как на своём привычном насесте между звёздами и бездной, словно изваяние на крыше собора в ночи. Плечи чуть сутулились, одна нога свисала за парапет, пальцы играли с сигаретой, изредка поднося её к губам ленивым, точным движением. Огонёк на кончике сигареты коротко вспыхнул— рыжее, живое пятно в ледяной синеве ночи. Он выдохнул — спокойно, словно этот жест был ритуалом — и ветер мгновенно сорвал дым, не дав ему оформиться. Едва заметное облако дыма тут же растворилось в воздухе, как всё остальное вокруг него — как будто сама реальность не смела задерживаться рядом слишком долго. Гермиона застыла на пороге, жадно ловя воздух, будто сама лестница выжала из неё последние силы. Щёки пылали, пряди выбились из косы, что она привычно заплетала перед сном, и липли к вискам, а на ресницах блестели снежинки — таявшие, как и её попытка выглядеть собранно. Он повернул голову. Неторопливо, почти лениво, и её это слегка выбесило. На губах мелькнула тень улыбки, в глазах — привычная насмешка, такая тонкая, колючая, но при этом обжигающе спокойная. Такая, которую она могла заметить только в этих глазах. Как же я скучала. — Пунктуальность не твой конёк, да? — протянул он с ленивым смешком, прислонившись макушкой к каменной колонне. — Минуты три — и я бы решил, что вся твоя героическая выносливость закончилась на третьем пролёте лестницы. Он говорил легко и играючи; в его голосе слышалась довольная нотка — как у человека, который намеренно заставил другого выбиться из дыхания. Очередной порыв ветра швырнул в них снежную пыль, а он лишь сощурился, глядя на неё сквозь белый вихрь. Впрочем, так оно и было. — Ты — животное, Нотт! — вырвалось у неё, и в словах прозвучало не только раздражение, но и обнажённая ярость: она поняла, что он обвел её вокруг пальца, заставил бежать как послушную собачонку по первому зову. Всё её прежнее волнение растаяло, сменившись раздражением. Хотелось схватить снег с парапета и швырнуть в его самодовольное лицо, стереть эту усмешку, как грязное пятно с белой рубашки. А он улыбнулся — уголки рта поднялись медленно, губы растянулись в обезоруживающей улыбке. Она казалась такой искренней и опасно привлекательной, в ней было столько невысказанного, что сердце непроизвольно отозвалось. Как же я скучала. Теодор потянулся к карману черного пальто, вытащил палочку и, не отрывая взгляда от её лица, провёл короткое, простое движение кистью. Магия легла тихо как дыхание. Гермиона ощутила мягкое, обволакивающее касание, словно кто-то аккуратно завернул её в одеяло. Тёпло «кокона» растянулось по коже, согревая её; ветер больше не кусал, а в груди появилось удивительное, тихое облегчение. — Ну вот, — продолжая улыбаться произнес он. — Я всегда забочусь о своих зверюшках. Гермиона вспыхнула от нового раздражения — не от слов, а от его тона. Согревающие чары только разозлили её сильнее: она не хотела выглядеть слабой, ни перед ним, ни перед собой. Но признаться, она была слабой, ведь побежала к нему сломя голову, совершенно забыв о палочке. К тому же, продолжать спор в ночной стуже казалось уже нелепым — и в то же время внутренний огонь не давал ей промолчать. — Можешь называть меня как хочешь, — бросила гриффиндорка, плотно сжав губы в попытке скрыть дрожь, — но еще одна такая выходка, и я тебе лично напомню, кто ты есть. И поверь, это будет не комплимент. Он усмехнулся, закусив уголок губ. Просто…гад. Змей. Я скучала по этому змею. В его голосе мелькнул крошечный, опасный огонёк, который можно было принять за шутку, а можно — за приговор. — Попробуй, Грейнджер, — проговорил он тихо, и голос тотчас стал ровным, почти ласковым. — Я вытерплю многое. Даже твои угрозы. Только пообещай не кусаться. Она сжала крепко кулаки, до чего же он несносный. Наружу так и рвалась смесь раздражения и странной, неудержимой потребности доказать себе, что она не растерялась и контролирует ситуацию. Внезапно, без дальнейших рассуждений и без осознания собственной импульсивности, она шагнула вперёд, еще и еще, шаг за шагом — и мир вокруг сузился до его лица, до ветра, до тлеющего огонька на конце сигареты, что оказался слишком близко к ней. В тот же миг его руки обвили её, прижав к себе. Объятие оказалось неожиданно тёплым и её сердце вдруг, вопреки всем разумным упрёкам, застучало иначе: громче, ближе, как будто кто-то взял его в руку и встряхнул, дав опомниться. Гермиона замерла, позволяя себе раствориться в его крепких объятиях также, как раздражение растворилось в ней в ту самую секунду, Как он примкнул её к себе. В голове проносилась тысяча мыслей и вопросов, но среди них, раз за разом, одна простая, почти дурацкая в своей простоте: это всё, что мне было нужно за эти две недели. Её лицо было у его груди; запах табака и ментола, холодной ночи и его запах — всё смешалось в необычайно плотной, успокаивающей смеси. Теодор обнимал её всего с минуту, но этого оказалось достаточно, чтобы смыть то «вяжущее», едкое чувство тоски, которое они оба испытывали за время, что они были порознь. Его рука неспешно водила по её спине, мягко поглаживая. Её это убаюкивало, успокаивало. Казалось, весь мир теперь находился далеко за пределами его касаний. — И много их у тебя? — тихий вопрос раздался у самой его груди, и он не сразу понял, что она имела в виду. Наконец он мягко отстранился, и Гермионе отметила про себя, что это было нехотя. На его лице вновь дрогнуло замешательство. — Что? — Твоих зверюшек, — пробормотала она, вскинув взгляд, — ты ведь сказал: «Я всегда забочусь о своих зверюшках». Он усмехнулся — коротко, опасно, с тем самым блеском в глазах, от которого хотелось то ли ударить, то ли поцеловать. — Грейнджер… — произнёс он вкрадчиво, почти ласково, но с тенью насмешки. — Неужели ревнуешь меня к сове и лисе? Она метнула в него острый взгляд, и локоть сорвался быстрее мысли. Тео успел увернуться, улыбка растянулась в искреннюю, широкую и такую тёплую, что она едва удержала свою. — Честное слово, дорогая, — протянул он с фальшивым раскаянием, вскинув руки в притворной обороне. — Это не то, что ты подумала! Она снова дёрнулась — на этот раз целясь точнее. Локоть попал ему в бок, и с губ сорвался смех. Нотт отступил на шаг, не переставая улыбаться: — Клянусь, я не гладил её… только немного насыпал совиных крекеров. — Правда? — её голос прозвучал сладко как яд. — Тогда передай своей сове, чтобы в следующий раз она сама заполняла за тебя отчеты старостата. Нотт снова рассмеялся, шагнув ближе, встав так близко, что она чувствовала, как пряди волос шелохнулись от его дыхания: — Мне следует быть осторожнее. Из всех моих зверюшек ты — самая кусающаяся. — И дрессировке не поддаюсь, — прошептала она, не сводя взгляда с его губ. Несмотря на толстую подошву зимних ботинок, ей всё равно не хватало нескольких сантиметров — и она, не подумав, потянулась к его губам. Он чуть склонился, улыбка скользнула по лицу — острая, почти хищная. — Осторожно, Грейнджер. Кончик языка появился лишь на миг, когда Тео облизнул нижнюю губу. Его голос зазвучал низко, с едва заметной насмешкой: — Ещё миг — и ты поцелуешь Пожирателя смерти. Слова ударили сильнее, чем заклятие. Воздух вылетел из лёгких, дыхание, вслед за сердцем, провалилось в пятки. Она распахнула глаза, будто не веря, и дрожащими пальцами потянулась к его рукаву. Он позволил ей ухватиться, но сам, медленно, одним движением задрал рукав вверх. Там — лишь бледная кожа, под которой проступали синеватые вены. Никакой метки. Он смотрел прямо в её глаза, не моргая. Она всматривалась в его бледную кожу предплечья и что-то внутри будто отпустило, но тут же сменилось другим — злостью, неуверенностью, страхом, замаскированным под сарказм. — Поздравляю, — холодно бросила она, отступая на полшага. — Без метки, но с отличным чувством драмы. Тебе бы преподавать в театральном кружке, Нотт. Он тихо усмехнулся. — Тебе, Грейнджер, сложно угодить, — произнёс он, лениво, но с блеском в голосе. — Хотел доказать, что не монстр — теперь виноват, что сделал это красиво? — Ты просто наслаждаешься эффектом, — парировала она, прищурившись. — Даже когда кого-то до полусмерти пугаешь. Он шагнул к ней — спокойно, как будто устал просто слушать, но в его движении чувствовалось намерение. Он выглядел не просто красивым — нечестно красивым, будто природа в нём решила проверить, сколько искушения способен вынести человек. Дьявол в хорошем настроении, милый ровно настолько, чтобы хотелось забыть, что перед тобой дьявол. — Что неизбежно, того не миновать, — пожал плечами. — А ты всё ещё думаешь, что держишь всё под контролем, — произнёс он почти шёпотом. — Думаю, что хотя бы стараюсь, — ответила она, строго посмотрев на него. Последний шаг, почти вплотную. — Не старайся, — сказал он низким голосом, и прежде чем она успела возразить — просто притянул её к себе. Поцелуй оказался резким, как оборванный аргумент, что не успел слететь с её губ. Она дернулась, собираясь оттолкнуть его, но пальцы предательски сжались в ткани его пальто. Рука потянулась к его затылку, пальцы скользнули вверх, зарываясь в его мягких вьющихся волосах. Он целовал её так, будто это был не действие, а признание, которого нельзя произнести вслух. Когда он наконец отстранился, воздух между ними всё ещё дрожал — такой плотный, натянутый, словно готовый треснуть от любого слова. Он не отвёл взгляда, лишь выдохнул едва слышно, и она могла поклясться, что расслышала «не хватало». То ли ветер унес остаток фразы, то ли он просто не осмелился произнести главное — но в этой тишине недосказанное звучало громче признания. И Гермионе вдруг стало трудно дышать — будто именно в этот миг весь воздух Хогвартса сжалился, перестав существовать между ними. Мир, казалось, замер, оставив только её пульс и его дыхание. Каждый раз, оставаясь с ним наедине, ей было сложно поверить, что всё это действительно происходит. Что такое действительно может происходить с ней, ведь ей всю её осознанную жизнь было чуждо такое. Видимо, неосознанную жизнь. Его пальцы скользнули по её руке, заставив тысячи мурашек разбежаться по её телу. Лёгкое, почти неосязаемое касание. Она вздрогнула от того, как быстро этот момент растворился, оставив вместо тепла что-то обжигающе-реальное. Это не ускользнуло от его внимания и Теодор отстранился. — Скажи мне, — это была не просьба. Он подошёл к парапету и облокотился о камень, скрестив руки. Снизу тянуло сырым зимним воздухом, где-то далеко в порывах ветра шумел Чёрный лес. В густой тьме мелькнул отблеск озера и отражение луны дрогнуло на чёрной глади. Гермиона подошла ближе. С секунду колебалась, потом тоже опёрлась о перила, почти отзеркалив его стойку. Ночь касалась кожи, пахла морозом, и откуда-то с башен доносился гул ветра, похожий на дыхание самого замка. Но ей было не холодно. До этого момента. — Нас поймали, — начала она глухо, глядя в тёмную пустоту где-то глубоко под башней. — Амбридж устроила засаду. Мы были уверены, что всё спланировали идеально, но… — она стиснула пальцы. — Чжоу нас выдала. Не специально, наверное, думаю она испугалась чего-то, — её взгляд привлекло мерцание на поверхности озера. — Но так думаю лишь я. Он не перебивал. Внимательно смотрел на лес, что расстилался у подножья замка, будто выискивал что-то своё, чего ей не дано увидеть. — Они нашли Выручай-комнату, — она запнулась, выжидая как он отреагирует. Но он молчал и она продолжила, — разрушили стену бомбардой. Я даже не знаю, поддается ли она восстановлению… — в голосе была слышна нотка вины, ведь это он поделился с ней этой комнатой, он помог её найти это место. А теперь оно разрушено, из-за неё. — А нас, всех нас, — она издала какой-то грустный вздох, — Гарри, Рона, Джинни, Невилла… — она сглотнула. — Всех нас. Рассказ о случившимся давался сложно из-за вновь подступивших эмоций и Гермиона глубоко вдохнула. Ледяной воздух неприятно резанул где-то внутри. — Дамблдора хотели увести в Азкабан, из-за нас. Потому что мы назвали наш отряд — «Отряд Дамблдора». Он не отрицал, сказал, что это он поручил Гарри создать отряд, выгородил нас в очередной раз. Она с грустью усмехнулась, было слышно как тяжело ей даются слова и что её гложет вина. — Но в этот раз, цена защиты оказалась слишком большой. Гарри не понимает, как всё теперь продолжать. Он винит себя во всем случившимся и сильно замкнулся в себе. Я боюсь, что все потеряют надежду… — Конечно, — произнёс Теодор ровно, не отрывая взгляда от леса. — Поттер всегда думает, что весь мир вращается вокруг его вины. Тон не был злым — скорее, усталым. — Но, по сути, — он повернулся к ней, — всё это значит, что теперь стало еще хуже. Гермиона кивнула. — Я знаю. — И всё равно не остановишься, — тихо сказал он. — А ты бы остановился? — она подняла глаза и они встретились взглядом. Нотт внимательно смотрел, явно размышляя над ответом. Между ними повисла тишина, плотная, как утренний туман. Где-то далеко хлопнула створка окна, скорее всего гостиной Когтеврана, и звук растворился в ветре. — Нет, — произнёс он честно. Тео отвёл взгляд, погружаясь в свои размышления. Пальцы рассеянно скользнули по каменному парапету, а глаза — будто застыли где-то за пределами ночи, где ветер шевелил тени Чёрного леса. Что-то мелькнуло в его лице — краткая решимость, озарение, или, может быть, воспоминание. И тогда, словно неосознанно, вполголоса, он произнёс: — Пожалуй, мне не помешает походить на прорицания. Гермиона нахмурилась, не сразу поняв. Было ощущение, что он не собирался произносить это вслух, но неосознанно сделал это. — В каком смысле? Он обернулся к ней, и в лунном свете его глаза казались почти чёрными, глубокими, как озеро далеко под ними. — В прямом, — ответил он спокойно, — иногда стоит говорить то, чего сам до конца не понимаешь… пока мир не решит, правда это или безумие. Он снова отвернулся, и выражение его лица на мгновение стало непроницаемым. — Видимо, это единственный способ выжить в месте, где истина — самая опасная ложь. Гермиона не поняла, что он имел в виду. Фраза повисла в воздухе, как загадка, и осталась там — холодная, неразгаданная. Она смотрела на его профиль, на резкую линию скулы, на тонкую тень, скользящую по щеке. Согревающие чары слабели, и сквозняк, пробежавший вдоль стены, заставил её невольно поёжиться. Молчание между ними стало осязаемым. Ей было знакомо это состояние — когда разум, как тщательно смазанный механизм, крутится быстрее, чем сердце, и всё внутри ищет логику, пытаясь уловить смысл в каждом слове, каждом взгляде. «Прорицания…» Причём здесь это? Он сказал это слишком спокойно — как человек, уже знающий ответ, но не готовый его озвучить. Или он просто… я не знаю. Взгляд снова скользнул по нему. Он стоял чуть отвернувшись, и в его позе не было ни защиты, ни вызова — только усталость и какое-то тяжёлое принятие. Она хотела спросить. Хотела — но не могла. Вопросов было много: о войне, о Волдеморте, о том, на чьей он всё-таки стороне и что значит этот новый оттенок в его голосе. О кольце, которое теперь поблёскивало на его руке, когда он забывал спрятать его в рукав. О странной, опасной магии, которая пряталась под его кожей. Но она знала — если спросит, всё рухнет. Между ними стояла не ложь, а молчание, и оно казалось хрупче стекла. Одно неверное слово — и он закроется, исчезнет, снова станет тем Теодором Ноттом, которого боятся, но не понимают. Этого она боялась больше всего. «Он ведь не сможет сказать правду,» — подумала она. — «Даже если захочет.» И всё же мысленный поток не прекращался ни на минуту. Она перебирала факты, как страницы в книге: его отрешённость, ночные исчезновения, осведомлённость о вещах, которые простому ученику знать не дано, подготовка к возможной войне. Теодор говорил, как человек, стоящий на границе двух миров — и в равной степени чужой обоим. Она украдкой взглянула на него снова. Нотт был неподвижен, но напряжение чувствовалось даже в том, как он держал плечи. Ветер срывал прядь его волос, когда он потянулся за сигаретой и зажег её; в этот миг ей показалось, что весь замок — всё вокруг — лишь хрупкая декорация, за которой уже зреет буря. «Ты ведь знаешь больше, чем говоришь, Тео» — пронеслось в голове. — «И если я спрошу — ты просто уйдёшь. А я останусь наедине с пустотой.» Она вздохнула, опустив взгляд на онемевшие пальцы — тонкие, покрасневшие от холода, выглядывающие из-под рукавов свитера. Ветер стал сильнее, пронизывая до костей, и в его завывании слышалось что-то тревожное — будто сам замок пытался предупредить. — Холодно, — тихо сказала она, просто чтобы разорвать тишину, слишком густую, слишком живую. Он обернулся. Их взгляды встретились — коротко, но с тем самым странным напряжением, которое не нуждается в словах. На миг показалось, что он что-то скажет, но Тео лишь сжал губы, отвёл глаза. Он потушил ещё не раскуренную сигарету о камень парапета, лениво, будто в этом движении он избавлялся не от табака — от лишних мыслей. Огрызок полетел вниз, в темноту. — Пойдём, — произнёс он наконец, мягко, почти без интонации, и в этом коротком слове прозвучало всё: и усталость, и забота, и то, чего он не позволял себе назвать. Они неспешно спустились по лестнице, тихо, словно каждый звук их шагов мог разбудить сам замок. Факелы на стенах коридоров догорали — огонь то вспыхивал, то гас, отбрасывая на стены неуверенные тени. Внизу, в гостиной, всё было так же, как всегда: потрескивал камин, тихо шелестели страницы забытой на подоконнике книги, оставленная кружка на небольшом столике перед диваном. Тишина, повисшая между ними, продолжилась и здесь. Неловкая — не из-за слов, а из-за их отсутствия. Оба понимали: ночь закончилась, но не принесла облегчения. Всё, что должно было быть сказано, — осталось внутри. Теодор остановился ближе к камину. Пламя дрогнуло на его лице, подчеркнув усталость, тень под глазами, чуть опущенные плечи. Он выглядел так, будто мог рухнуть прямо здесь — не от слабости, а от накопившегося веса тишины. Всё былое веселье стёрлось с его лица, ровно как и искринка, что играла в его глазах ещё недавно. Ей очень хотелось пойти с ним, каким-то чудным способом казаться в его объятиях. Гермиона стояла чуть поодаль. Хотела что-то сказать — что-то простое, неважное, лишь бы нарушить затянутое молчание. Но слова застряли. Её тоже клонило в сон, но глаза всё ещё искали в его лице что-то, чего она боялась увидеть. — Завтра будет тяжёлый день, — наконец произнесла она, почти шёпотом. — Тебе… нам обоим стоит поспать. Он поднял на неё взгляд. Короткий миг и между ними снова эта невидимая искра, будто воздух стал гуще, теплее. Теодор хотел что-то ответить — но не стал. Только чуть кивнул, будто в благодарность за понимание, которую не произносят вслух. Она первой пошла к лестнице. Когда её шаги стихли, в гостиной стало особенно пусто. Тени от пламени легли на стены, словно что-то следило из углов, и даже воздух наполнился предчувствием — как будто ночь сама знала, что покой был всего лишь передышкой. Словно вместе с Гермионой ушёл и свет. — Финита, — тихо произнес слизеринец и огонь в камине погас. А наверху, за закрытой дверью, Гермиона лежала, не сомкнув глаз, слушая, как бьётся собственное сердце. Оно билось слишком быстро, как будто знало — впереди новый день, но она не знает, чего от него ожидать.

***

Утро выдалось таким же угрюмым как и вчера. Серое небо нависло над Хогвартсом, как тяжелая ткань, скрывающая солнце. Воздух был неподвижен, будто сам замок выжидал — не решаясь дышать. Казалось, тучи возможно уже никогда не откроют взору былое небо. Гермиона задвинула шторы и вышла. Она остановилась у двери в его комнату, колеблясь. Постучала тихо — дважды. Ответа не последовало. Молчание тянулось, как пауза перед бурей. Она постучала снова, чуть громче. Ничего. Волнение нарастало и ей захотелось открыть — убедиться, что всё в порядке, что он не исчез и просто спит, ведь тревога зародилась в груди. Она приоткрыла дверь и увидела темные волосы, выглядывающие из-под угла одеяла. Спит. Он просто спит. Гермиона улыбнулась и решила не будить его. Тео заметно похудел, а под глазами легли тени. Ему не помешает отоспаться, а Амбридж вряд ли станет наказывать одного из своей Инспекционной Дружины. Она вытянула мантию-невидимку из его рюкзака, что был брошен возле двери, и, сжав пальцы на дверной ручке, закрыла за собой дверь. Развернувшись, направилась к выходу из гостиной, собираясь дойти до Большого зала раньше остальных. Но прежде чем она успела сделать и шаг за порог, в окно что-то резко стукнуло. Глухо, с коротким эхом, словно сердце замка дрогнуло. Она обернулась на резкий стук. Сквозь мутное замерзшее стекло мелькнула маленькая тень. Сова. Грейнджер подошла ближе, отодвинула тяжёлую портьеру и отворила створку. В комнату ворвался холодный воздух, пахнущий снегом и сырым камнем, заставивший её поёжиться. Капли ударили по подоконнику, и крупная ушастая сова недовольно ухнула, встрепетнувшись от попавшей на ее оперение капли. Она вспорхнула и влетела внутрь, оставив за собой лёгкий вихрь снежных крупинок. Встряхнув мокрые крылья, сова уселась на край подоконника и протянула лапку, к которой был прикреплён небольшой свёрток. Письмо оказалось слегка присыпано снегом; тающие кристаллы оставляли влажные следы на пергаменте, и чернила чуть расплылись — но почерк был безошибочно знаком. Это Хагрид. Она развернула пергамент, строчки были корявые и неровные, будто писались в спешке. «Гермиона, если можешь — найди время до восьми вечера. Это очень важно. П.С. Советую захватить мантию. — Х.» Гермиона нахмурилась, задумчиво пальцем провела по влажной бумаге. Сердце отозвалось лёгким уколом тревоги. Она аккуратно свернула пергамент, спрятала между учебниками и ещё мгновение постояла у окна, глядя, как сова растворяется в тумане над лесом. Холод уже пробирался под мантию, а в гостиной вдруг стало слишком неуютно. Пора было идти. Она выпрямилась, набросила шарф и, собрав волосы в высокий хвост, направилась к Большому залу. Столкновение оказалось слишком резким. Она резко притормозила, но всё равно задела плечом плотную ткань мантии — тёмно-зелёной, с характерной змейкой у воротника. Сердце дёрнулось, словно споткнулось — не от страха, нет. От… чего-то другого. Чужой силуэт тоже замер, лишь коротким миг они стояли слишком близко, почти вплотную, прежде чем Гермиона подняла глаза — и встретилась с холодным, светлым взглядом и отпрянула. Стальные радужки, цвета декабрьского неба, сжимали её взгляд в капкан. Взгляд был прямой, словно он смотрел прям в неё. Слишком странный и несвойственный ему. Странное напряжение повисло между ними, как искра, не нашедшая выхода. А затем ледяной тон. — Смотри, куда прёшь, — с пренебрежением, которое всегда звучало в его устах наравне с оскорблением. — Хотя, чему удивляться… грязь ведь не выветривается даже с приходом зимы. Её пальцы невольно сжались в кулак, она собиралась ответить, но не успела. Из тени коридора за спиной Малфоя появился Блейз и Гермиона удивилась, что совершенно не заметила его. Одним небрежным движением он подтолкнул Малфоя в бок, отводя того в сторону двери. — Иди уже, — произнёс слизеринец спокойно. — Не распыляйся. Малфой обернулся, собираясь что-то сказать, но Забини усмехнулся снова подтолкнув того в сторону входа, и он лишь фыркнул и вошёл в Большой зал, высоко подняв подбородок в привычной манере. Гермиона ещё миг стояла на месте, ощущая, как её дыхание смешивается с морозным воздухом. Хорёк. Она вошла в зал следом. Шум посуды, сдавлеyный шепот некогда счастливых голосов и запах подгоревшего хлеба — именно так сегодня ощущалось утро в Большом зале. У дальнего конца стола она сразу заметила друзей: Гарри, хмурый и сутулый над кружкой, Рон возившейся вилкой в тарелке и Джинни, насмешливая, как всегда, когда утро обещает неприятности. Она явно доставала Рона, и это улыбнуло. Хоть что-то в нашей жизни остается стабильным. — Доброе утро, — сказала Гермиона, занимая привычное место на скамье. — Утречко, — сонно проговорил Рон, пододвигая ей чашку. — Видела новый указ? «Запрещается пить больше одного стакана сока». — Ты шутишь? — скептично спросила Гермиона, но успела вспыхнуть от раздражения. — Да, — спокойно ответил Рон, хрустнув гренкой. Гермиона моргнула, потом ещё раз, когда до неё дошёл смысл. — Перестань, — сказала Джинни, толкнув Рона локтем. — У тебя на сегодня ещё запланировано два приступа сарказма и один — здравого смысла. Оставь второй на позднее. Диалог брата и сестры разворачивался так активно, что Гермиона только и успевала выхватывать из перепалки отдельные куски фраз «Значит, я отвечаю за юмор», «хлебные крошки на мантии», «наконец-то ты нашёл своё призвание», «потрясающе». Она слабо улыбнулась, глядя, как Джинни и Рон обмениваются подколками с привычной легкостью — будто мир за стенами замка не трещит по швам, будто всё по-прежнему. Но улыбка быстро погасла. Гарри поднял на неё взгляд. — Ты в порядке? — спросил он тихо. Гермиона кивнула, стараясь, чтобы движение выглядело естественным. — Просто не выспалась, — сказала она, отводя глаза от Уизли. — Всё время кажется, что вот-вот что-то произойдет. — Не кажется, — вздохнул Гарри. — Утро слишком спокойное. Я уже научился бояться таких. Она посмотрела на него внимательнее. Гарри выглядел усталым — не физически, а как человек, которому снова пришлось нести то, чего никто другой не хотел брать на себя. — Знаешь, — сказала она мягко, — иногда можно позволить себе не быть наготове. Хоть пару минут. Он усмехнулся краешком губ и зеленые глаза потеплели. — Говоришь это мне? Гермиона Грейнджер, хранительница плана «Б»? Она чуть пожала плечами. — Просто… я вижу, что ты держишь всё на себе. И… если понадобится, можешь держаться и на мне. Гарри ответил не сразу. Он сидел, уставившись в чашку остывшего чая, нервно теребя блюдце большим пальцем правой руки. Гермиона замечала, что в его глазах, обычно живых с искринкой, теперь пряталась тишина — та, что приходит к тем, кто слишком много повидал. И это неудивительно, ведь так оно и было. Гермиона знала этот взгляд. Она видела его, когда он возвращался с тренировок, когда молчал после прочтения клеветы из «Ежедневного Пророка», каждое утро, после ночи когда ему снова снились кошмары. Гарри никогда не просил помощи — не потому что не доверял, а потому что не умел делить боль. Он будто боялся, что, выговорившись, сломает невидимую грань, которая удерживала его от отчаяния. Наконец Гарри коротко кивнул. — Спасибо, — произнёс он негромко, с тем самым оттенком честности, от которого сжималось горло. — Но ты же знаешь… — уголки его губ дрогнули в улыбке. — Я не умею делиться таким. И она не стала спорить. Потому что знала — это не вовсе гордость и не упрямство. Это просто Гарри. Её друг, который спасал других, даже когда сам нуждался в спасении. — Тогда хотя бы не утаивай всё. — Она посмотрела прямо ему в глаза. — Мы ведь в одной команде, Гарри. Всегда были. Он улыбнулся, впервые по-настоящему, пусть и устало. — Я знаю. И, если честно, иногда это единственное, что не даёт сорваться. Гермиона кивнула и наклонилась ближе. Голос стал тише: — Утром мне пришло письмо, от Хагрида. Джинни с Роном замолкли, обратив внимание на друзей. — Что он пишет? — первым спросил Гарри. — Просит, если возможно, зайти сегодня… до восьми. Он написал, что это «Крайне важно». — Она запнулась и сжала пергамент в кармане мантии. — Судя по почерку, писал в спешке, Гарри. — Почему Хагрид написал только тебе? — Джинни обеспокоенно нахмурилась. — Обычно зовёт всех вас троих. — Не знаю, может он и вправду сильно спешил, но в письме была просьба к нам всем. Рон фыркнул, откинувшись на спинку скамьи. — С нами, значит. Великолепно. Ещё немного ночных вылазок, и меня можно смело награждать орденом «За храбрость и хронический недосып». Джинни закатила глаза. — Если б ордена выдавали за нытьё, ты бы давно был министром магии. Гарри не вмешивался — он всё ещё смотрел на Гермиону. — Это может быть про Гро… — начал он, но осёкся, заметив взгляд Джинни, настороженный и внимательный. — Про что-то, что мы уже обсуждали. В любом случае, Хагрид не стал бы звать просто так. Благо Джинни не заметила заминки, ведь была занята своим омлетом. — Да он спятил, как мы выйдем из замка незамеченными? — спросил Рон, удивленно уставившись на друзей. — После прошлой недели Амбридж выставила патрули даже у гостиных. Гермиона взглянула на часы над входом в зал, где стрелки застыли на без пятнадцати девять. Пора было идти на первый урок. — Придётся осторожно, — ответила она, сдержанно, словно обдумывая ходы в шахматной партии, а потом принялась поправлять сумку и вставать. — Если пойти через библиотеку и выйти через лестницу у старого класса прорицаний — шанс попасться минимальный. — Великолепно, — с энтузиазмом проговорил Рон, поднимаясь из-за стола. — Библиотека — моё любимое место в последнее время. Джинни слегка коснулась запястья Гермионы: — Вам нужно придумать прикрытие. К восьми половина школы сидит по кружкам и «инициативам», заданным министерством. Будьте осторожны. Гермиона кивнула, чувствуя, как неоформленный план начал складываться воедино из коротких, строгих фраз, словно из чётко вычерченных строк. Гул и шорохи зала накрыли их снова. — Встретимся у библиотеки без четверти восемь. Остальное — на месте. — Договорились, — тихо ответили Гарри и Рон. День, уже привычно, тянулся тленным, выцветшим полотном. Уроки сменяли друг друга, будто кто-то нарочно сдвинул расписание так, чтобы время шуршало песком в горле: потоки, как назло, были с Пуффендуем и Когтевраном — чужие лица, ровные голоса, ни одной привычной тени, за которую можно уцепиться взглядом. А если точнее, Теодора она сегодня больше не увидела. От этого серость становилась лишь ощутимее. На Истории магии — контрольная письменная работа. Чернила расплывались в буквах, которые маршировали по пергаменту правильными ровными строками, а мысли упрямо возвращались к его профилю в полутьме старой заброшенной астрономической башни. На Травологии — списки латинских названий «октоцвета» и его пересадка, запах сырой земли и глухое «не сейчас» внутри. После уроков были Древние руны, и даже там внутри тихо гудело ожидание. Гермиона ловила себя на том, что снова и снова прокручивает один и тот же узел мыслей. Сегодня — первый, если не считать вчера, день после двух недель вынужденной разлуки. Как он пройдёт? Будет ли Тео с ней таким же сдержанным, как вчера, или…? Позволит ли себе хоть слово лишнее или останется за короткими фразами и усталостью? И всё же, чем ближе было к вечеру, тем мрачнее становились эти размышления. Ничто здесь не было радужным по-настоящему, даже то, что Теодор вернулся. Хогвартс жил, как горящая свеча, которую берегут ладонями от сквозняка: тянуло тьмой из щелей, а пламя то вытягивалось, то гасло. Диктатура Амбридж ставила границы даже в голове. Она отметила про себя — не забыть спросить. Как ему до сих пор удалось остаться без метки? Сколько в этом отсрочки, сколько — цены, о которой не говорят вслух? Спросить… но осторожно, так, чтобы не разрушить хрупкое равновесие, не толкнуть его в ту же стену, за которой он и так живёт. И если получится — вытащить ещё нить или две: что он думает делать дальше, чем рискует, где проходит та черта, после которой он уже не будет собой и какое место во всем этом отведено ей. Ударил колокол, и день послушно перевалил за середину. Серые минуты вновь потекли, но теперь под ними мерцало другое время — вечернее, тягучее, в котором каждое слово будет иметь вес. Она закрыла чернильницу, ровно сложила пергаменты и на секунду задержала ладонь на краю парты, будто проверяя: мир ещё держится. Потом поднялась. Вечер приближался. После уроков Гермиона вернулась в гостиную старост. День, наконец, отступил, оставив после себя выжженное ощущение усталости. Она сняла мантию, аккуратно повесила её на спинку кресла и на мгновение замерла, прислушиваясь — но в комнате было тихо. Теодора всё ещё не было видно. Ни за ужином, ни позже. Пламя в камине ползло вверх, отражаясь в латунных пряжках кресел. Она поднялась в свою спальню и переоделась: натянула мягкий розоватый свитер, от которого пахло медовым мылом, что лежало на полке с тёплой одеждой, для «аромата», и тёмные, почти бархатно-чёрные джинсы. Волосы собрала в аккуратный пучок, но одна прядь всё равно выбилась и упала на лицо — привычная, упрямая. Она аккуратно достала еще пару волнистых прядей, чтобы добавить симметрии, и проверив браслет на руке вышла. Он так и не появился. На часах было без двадцати восемь, когда она наконец захватила мантию-невидимку — лёгкую, прохладную, всё-ещё пахнущую дождём и дымом — и вышла из комнаты. Куртку или пальто решила не надевать: меньше ткани — меньше звука. Коридоры дышали тишиной. Гермиона двигалась быстро, почти бесшумно. У библиотеки никого не было, и лишь через несколько долгих, по ощущению, минут подошли Гарри и Рон. — Думала, вы передумали, — прошептала Гермиона, прижимая к себе сумку. — Я не из тех, кто передумывает, — играючи подмигнул Рон, и она едва заметно усмехнулась. — Значит, план прежний, — произнёс Гарри. — Через северный коридор, мимо класса Прорицаний и вниз по лестнице у гобелена с охотничьими псами и бюстом Леди Мари. Будем надеяться, что не попадемся никому из слизеринцев на глаза. — Джордж говорил, что «розовая инспекция» обходит восточную часть каждые двадцать — тридцать минут, и если это так, то у нас будет окошко чтобы выскользнуть, — тихо добавил Рон. Гермиона кивнула, доставая из сумки мантию-невидимку, и разворачивая её. — Я тут подумал… — продолжил Рон, понизив голос. — Лучше, если под мантией пойдёте вы двое. — Что? — одновременно прошептали Гермиона и Гарри. — Это логично, — пояснил Рон. — Если нас поймают, вам двоим не поздоровится, вас ненавидят больше. Заметив лица друзей, Рон усмехнулся на их реакцию, и добавил: — А я… я разберусь. Сделаю вид, что шёл страдать на воздухе от неразделенной любви или выгуливал жабу, как Невилл. — Нет, — вмешался Гарри, — действительно. Если тебя увидят одного — заподозрят, что ты кого-то прикрываешь. — Рон, — Гермиона покачала головой, — это ужасная идея. Как и предлог. Рон усмехнулся, но глаза у него оставались серьёзными. — А спрятать меня под тряпкой в метр, когда мой рост метр восемьдесят с шапкой — гениальная идея. Мы с вами не пешком пойдём, а гуськом поползём. — Он изобразил присед, и Гермиона чуть не рассмеялась, прикрыв широкую улыбку рукой. — Хорошо, — сказал Гарри. — Делай по-своему. Но если тебя поймают — никто не станет вытаскивать тебя из-под Амбридж. — Из-под Амбридж? — Рон передёрнулся, будто его окатили холодной водой. — Мерлин упаси. Я лучше сразу признаюсь в государственной измене. Они с трудом удержали смешок и Гарри взял в руки мантию, разворачивая её. Ткань заскользила по воздуху, растворяя свет. Он накинул её на себя и Гермиону, подойдя к ней вплотную. — Рон, мы — через коридор мимо лестницы к Прорицаниям, ты — за нами в трёх шагах. — Если что-то пойдёт не так и нам придётся…разделиться, встречаемся у глыбы, где Гермиона залепила правый хук Малфою на третьем курсе, — Рон восхищенно посмотрел на неё, когда Гарри накрыл их мантией с головой, и Гермиона закатила глаза, почувтсовав как румянец приятно залил замёрзшие щёки. Рон этого уже не увидел. — Будь осторожен, — шепнула она другу, в голосе читалось волнение. Коридор впереди уходил в полумрак. За окнами сгущался вечер, на стекло ложился снег, и Хогвартс будто замирал — огромный, древний, настороженный. Они тронулись. Гермиона слышала только едва различимый шорох ткани под мантией да стук своего сердца. В воздухе стоял запах старого камня и мокрого снега — тихий, почти застывший. Факелы на стенах мигали, словно вздрагивали от каждого дуновения, грозя и вовсе погаснуть от следующего. Гермиона шла рука об руку Гарри, оглядываясь через плечо. Каждый угол казался подозрительным, каждая тень — подозрительно живой. Портретов на стенах уже не было, и только редкий скрип досок в смежных коридорах под ногами напоминал, что замок не мёртв, а наблюдает. Когда они добрались до восточного крыла, лестница в конце уводила вверх, к классу Прорицаний. Дверь там дрогнула от сквозняка, и изнутри послышалось странное бормотание — приглушённое. Гермиона шагнула следом за Роном — и в тот же миг её сердце замерло. Из-за двери Прорицаний вышел Теодор. Он двигался спокойно, как всегда, руки в карманах, взгляд холодный и собранный. Рон помешкал и застыл от неожиданности, сделав вид, что рассматривает витраж, но Тео даже не обратил на него внимания. Его взгляд скользнул по Уизли — равнодушный, без тени любопытства. Ни слова, ни жеста в его адрес. Он просто прошёл мимо, в сторону западного коридора, словно не замечая, что Рон, так же как и сам Тео, бродил там, где не следовало. А Гермиона… Сердце ударилось о рёбра так сильно, что казалось — Гарри услышит. «Пожалуй, мне не помешает походить на прорицания…» — всплыло в памяти. Она вдруг поняла, насколько странно пророческими оказались его вчерашние слова. Вчера он замял тему, указав на что-то абстрактное, но как она видела сейчас, его слова несли вполне реальные намерения. Он не видел их — не мог видеть, — и всё же она готова была поклясться: на долю секунды его глаза остановились на ней. Будто почувствовал. Гермиона затаила дыхание, сжав край ткани, чтобы не шелохнуться. Гарри рядом напрягся; она поймала его взгляд — короткий, настороженный, молчаливый. Рон вновь тронулся вперёд и свернул направо, вниз по лестнице; его высокий силуэт в дрожащем свете факелов казался почти чужим. И всё же в этой тишине, среди запаха пыли, снега и камня, Гермиона ясно чувствовала напряжение, которое теперь исходило от Гарри. Они уже почти добрались до выхода на улицу, когда из-за угла, словно назло, вышли Пэнси Паркинсон и Винсент Крэбб. Рон застыл, как под заклятием «Остолбеней». Гермиона под мантией едва успела ухватить Гарри за рукав, чтобы тот не сделал лишнего движения. — А вот кого я совсем не ожидала здесь увидеть, — протянула Пэнси с издевчиво-сладкой интонацией, приподняв подбородок. — Уизли. Один. Без поводка и надзора. Потерял друзей или просто решил заблудиться? Крэбб заржал низко и глупо, как заведённый, переглянувшись с ней. — Ничего такого, — буркнул Рон, стараясь спокойным. — Захотелось сладкого. — В коридоре на цокольном этаже? — хмыкнула Пэнси. — Мило. Особенно в девятом часу, когда весь приличный народ прячется по гостиным. Амбридж обрадуется. Рон изобразил мученическую гримасу. — Если тебе вдруг интересно, я раздобыл сладкое. Но, слишком много съел и меня затошнило. Решил подышать свежим воздухом. Вот. — Он достал из кармана пару батончиков, потряс ими перед лицом Крэбба, словно доказательством своей невиновности. — Я съел таких четыре. Крэбб всё ещё смеялся. — Дай сюда, — сказал он и выхватил оба батончика, не переставая усмехаться. — Сладкое, значит. Смотри-ка, у Гриффиндура есть вкус. — На здоровье, — спокойно ответил Рон, даже не дрогнув. Пэнси обошла Крэбба, скрестив руки. — Сладости перед сном, грязная форма, неухоженные волосы… — Она смерила Рона взглядом, в котором так и играло презрение. — Удивительно, и как Грейнджер дала тебе? Губы Гермионы сжались в одну плоскую линию, и Гарри мягко сжал её руку, жестом успокаивая. Рон оставался невозмутимым. Крэбб тем временем уже развернул один батончик и откусил. Хруст. Еще укус, и ещё. И тут, улыбка с его лица сползла. Он моргнул, сделал глоток воздуха — и странно булькнул горлом. Пэнси нахмурилась. — Что ты делаешь? Крэбб выкатил глаза. — Мне… — начал он сипло, — меня тош… Не успел договорить — и с громким, сочным звуком вывернул содержимое желудка прямо на туфли Пэнси. — ТВОЮ МАТЬ, КРЭББ! — завизжала она так, что дрогнули стёкла в рамах. — САЛАЗАР ПОДЕРИ, КАКОГО…?! Но от одного взгляда на свои новые, заляпанные блевотиной лакированные туфли её передёрнуло. Она издала жалобный стон, зажала рот ладонью и толкнула Крэбба локтем, отступая. Она повторила булькающий звук Крэбба и побледнев, бросилась в сторону ближайшей уборной. Он поплёлся за ней, всё ещё неприятно булькая и спотыкаясь на каждом шагу. Пока их шаги не стихли, Гермиона под мантией стояла, ошеломлённая, с открытым ртом. — Как… — начала она, но Рон уже самодовольно выпрямился и сунул руки в карманы. — Блевательные батончики, — небрежно пояснил он, будто речь шла о новом рецепте в Ежедневном пророке. Гермиона моргнула, потом восхищённо выдохнула: — Рон, ты просто умница! Он смутился, но в глазах мелькнула гордость. — И вечно этот удивлённый тон, — проворчал он. — Хоть раз поверь в мою гениальность. — Не хочу отвлекать, — вставил Гарри, глядя в сторону, где всё ещё доносилось эхо визга Пэнси, — но если не уйдём сейчас, сюда сбежится пол-Хогвартса. — Ты прав, — сказал Рон, довольно хмыкнув. Они быстро двинулись дальше. Позади оставался отголосок блевоты, визг Пэнси и тихое чувство, что на фоне всех бед — хотя бы этот эпизод вышел по-настоящему веселым. И Теодор, что едва сдерживал смех от увиденного, стоявший в тени колонны. Они пробирались по узкой тропинке, промозглый ветер неприятно хлестал в лицо, а снег под ногами хрустел, явно не желая скрывать их шаги. Вдалеке темнел дом Хагрида, и из трубы лениво поднимался дым — редкий, прерывистый, словно и он сам не был уверен, стоит ли тянуться так открыто к небу. Друзья дошли и Рон постучал в дверь. Один раз, глухо. Дверь приоткрылась сразу. Когда на пороге показался Хагрид, Гермиона едва его узнала. Он был бледен, глаза — покрасневшие, будто от ветра или от недосыпа. С его плеч свисала поношенная куртка лесничьего, и вид у него был такой, словно он последние дни жил на пороге бури. Или на пороге дома, судя по тому, как быстро он открыл дверь. —Рон… — пробормотал он, мгновенно оглянувшись через плечо, будто боялся, что за ним кто-то стоит, и увидев на снегу следы троих, кивнул. — Ну, скорей, заходите же, ради Мерлина. Он втянул их внутрь и быстро закрыл дверь, опуская массивную щеколду. В комнате пахло дымом, мхом и чем-то тяжёлым, знакомым — запахом зверей, старой древесины и тревоги. Гарри стянул мантию-невидимку, Гермиона помогла сложить её, и они остались стоять в свете очага. Рон сразу опустился на ближайший табурет, Гермиона села рядом, а Гарри остался стоять, напряжённый как пружина. — В чём дело, Хагрид? — первым спросил он. Здоровяк вздохнул тяжело, как человек, который долго носил камень на сердце. — Дамблдора нет, Гарри. — Голос его дрогнул. — И признаться, не знаю, когда будет. Может, месяц… Может, и вовсе не вернётся из-за… всего. Он обвёл их взглядом, в котором было всё: усталость, беспокойство и что-то похожее на страх. — Амбридж за мной следит, — сказал он глухо. — Понимаю, к чему всё идёт, не глупый. Она уж точно не упустит случая вышвырнуть меня из замка, как только представится повод, — Хагрид покачал указательным пальцем. Гермиона нахмурилась. — Но ты же ничего не сделал… — Эх, Гермиона, — Он грустно усмехнулся. — Дело не в том, что я сделал, а в том, кто я. Полувеликан, полукровка — для неё этого повода достаточно. А теперь, когда Дамблдора рядом нет, ей никто не помешает выставить меня. Он перевёл взгляд на Гарри, затем на огонь, будто не решаясь сказать главное. — Мне, возможно, придётся уйти надолго, — произнёс он наконец. — Не знаю куда. Но перед тем, как уйду… — Он осёкся, потом продолжил неуверенно: — Нужно, чтобы кто-то присмотрел за Грохом. В комнате воцарилась тишина. Рон побледнел. — Грохом? — переспросил он, не веря своим ушам. — Этим… великаном из леса? Но, что ему вообще может угрожать? — Моим братом, — твёрдо сказал Хагрид. — Он… непростой, да. Но кроме меня у него никого нет. А теперь меня, выходит, тоже. Я не уверен, что он будет в безопасности. Не теперь. Гарри шагнул ближе к нему. — Как часто ты хочешь, чтобы мы навещали его? Он отвёл взгляд — куда-то в сторону окна, где метель царапала стекло. На лице, обычно добродушном, теперь лежала тень тревоги; в тяжёлом выдохе чувствовалось не только беспокойство, но и вина. Он понимал, на что их толкает — и всё же не мог поступить иначе. — Я его спрятал подальше, — сказал Хагрид, и голос чуть дрогнул, — но он… знаете, скучает. Крупные пальцы сжались в кулак. — Скучает и злится, когда один. Он… он ведь ещё ребёнок, хоть и размером с хижину. Гермиона тихо сказала: — Мы поможем, не волнуйся Хагрид. Хагрид посмотрел на неё с благодарностью, от которой ком в горле стал тяжелее. — Знал, что на вас можно положиться, — сказал он, глядя на троих по очереди. — Я не хочу вас втягивать, но… если со мной что-то случится, он хотя бы не будет совсем один. Раздался треск, и несколько искр взметнулись вверх, исчезнув в дымоходе. Снаружи завывал ветер, и от этого звука становилось совсем неуютно. Гарри впервые за всё время разговора произнёс твёрдо: — Мы присмотрим за ним, Хагрид. Я обещаю. Хагрид кивнул, глядя в огонь. Потом медленно потянулся к очагу, взял кочергу — тяжёлую, закопчённую, с изогнутым концом — и принялся осторожно перебирать угли. Языки пламени шипели, трещали, осыпались искрами, а он смотрел на них так, будто пытался найти ответы в самой сердцевине жара. — Дамблдор сказал бы, что вы поступаете по совести. А это… это уже половина победы, — проговорил он тихо. И Гермионе вдруг показалось, что этот вечер — не просто разговор и не просьба друга, а тихое прощание. То, о котором никто не говорит вслух, потому что признать — значит сделать его настоящим. Надолго ли? — Никто не знал. Снаружи ветер усилился, завыл где-то в горах, ударяя порывами в окно. Стекло дрожало, как натянутая струна, а пламя в очаге то гасло, то вспыхивало, отбрасывая на стены красноватые тени, похожие на силуэты уходящих. — Не задерживайтесь, — сказал Хагрид после короткой паузы. Его голос стал низким, глухим, словно что-то внутри сдерживало эмоции. — Скоро пойдут патрули. Не хочу, чтобы у вас были неприятности… особенно из-за меня. Гарри кивнул. — Спасибо, Хагрид. — Голос его звучал глухо, словно слова застревали между зубов. Хагрид обернулся к ним. На миг его лицо осветилось пламенем — и в этих отблесках Гермиона увидела не просто силу, а ту редкую, болезненную нежность, которой он умел любить всех, кто нуждался в защите. Он задержал взгляд на каждом — долго, как будто запоминал. — Я не прощаюсь, — сказал он негромко, и на его глаза навернулись слезы. — Просто… даже если мне пришлось уехать — знайте, это не значит, что я сдался. Голос дрогнул. Он отвернулся, торопливо потянулся за поленом и, скрипнув кочергой, подкинул дров в огонь. Пламя вспыхнуло, осветив крупные руки, что дрожали едва заметно. Трое поднялись почти без звука. Стулья скрипнули, ветер вновь ударил в ставни и закрытые окна жалобно скрипнули. Все чувствовали — воздух в хижине стал тяжёлым, будто он пропитан прощанием, которое никто не решился произнести. Она подошла к Хагриду и, не говоря ни слова, крепко обняла его. Он замер, потом осторожно, почти с почтением, обнял в ответ. — Мы все на одной стороне, Хагрид, — сказала она тихо, едва отстранившись. — И никто из нас не сдался. Он кивнул — коротко, тяжело, обняв её в ответ. Гарри и Рон тоже склонили головы — молча, но в этом молчании было больше верности, чем в клятвах. Хагрид смотрел им вслед, пока дверь не закрылась, и лишь тогда позволил себе слабую улыбку — усталую, как пламя, доживающее последнюю искру в ночи. Снаружи ветер сорвал с крыши горсть снега, прямо на порог хижины. Холод вползал под одежду, заставляя вздрогнуть. Они ёжились, Гарри и Гермиона жались друг к другу, накинув на себя мантию-невидимку, но ветер то и дело срывал её, урывками открывая вид на тех, кто под ней прятался. Гарри свернул мантию, и держал её в руке. Рон шёл позади, носком ботинка раскидывая снег. Они шли к замку — сквозь темноту сумерек, где снег уже казался светлее, чем небо. Рон шёл впереди, Гарри молчал, а Гермиона всё оборачивалась — не к хижине, а дальше, к линии леса. И вот там, между стволов, где воздух казался живым, что-то шевельнулось. Не зверь — тень. Человеческая. Высокая фигура стояла меж деревьев, почти сливаясь с темнотой. Ни шагов, ни дыхания — только неподвижность. Фигура, словно вырезанная из самой ночи, смотрела на них. Она остановилась, затаив дыхание. — Что такое? — спросил Гарри вполголоса. — Мне показалось, что там… кто-то есть, — прошептала она, всматриваясь в темноту леса. Гарри повернул голову, но в тот миг фигура словно растворилась, скрылась между деревьями. Лишь лёгкий след движения, который остался незамеченным Гарри. Гермиона постояла ещё пару секунд, обеспокоенно вглядываясь в темноту, а сердце билось ровно, слишком ровно — как перед падением. Она знала это ощущение, затаившееся где-то в районе солнечного сплетения. — Пойдём, — сказал Гарри, мягко коснувшись её локтя и они ускорили шаг, поспевая за идущим впереди, Роном.

***

Крыло, где когда-то звучали колокольчики и пахло ладаном, теперь встречало гулкой пустотой. Теодор толкнул дверь, и та открылась с сухим, старческим скрипом. Внутри было… ничего. Ни стеклянных шаров, ни кружевных занавесок, ни оседающего на языке дыма. Только холодный воздух и запах старого дерева, в котором уже не жила магия. Внутри — пустота. Стол покрыт пылью, хрустальные шары убраны, шторы из бордового бархата сняты. Даже чайные чашки, обычно валяющиеся в беспорядке на привходном столике, исчезли. Словно комната выдохлась, потеряв свою хозяйку. Тео нахмурился. Он знал, что Амбридж сняла Сивиллу с должности, но был уверен — она осталась жить здесь, среди своих дешёвых предчувствий и кружевных теней. Он не ожидал пустоты. Не продумал этот вариант. Идиот. В раздражении он провёл рукой по пыльному подоконнику, оставив тёмную полосу. Он пришёл сюда не ради любопытства. Ему нужна была информация. Ему нужна была ниточка — хоть слово, хоть намёк о том пророчестве. Слишком часто в последнее время он слышал одно и то же — шёпот, намёки между строк, в разговорах, происходивших на собраниях: у Лорда есть пророчество. Сначала это казалось слухом, порождённым страхом. Но чем больше Тео вникал, тем отчётливее понимал — в этих шорохах есть структура. Логика. Истина, спрятанная под слоями паники. Говорили, будто в пророчестве упоминался мальчик. Говорили — но никто не знал, кто он и в чем именно состоит пророчество. Никто не произносил это вслух. И чем меньше Тео слышал прямых ответов, тем сильнее убеждался: именно в этом — ключ. Нужно нащупать границы — понять, где заканчиваются шепоты и начинается правда. Потому что, если верить тем, кто говорил с трепетом, — это пророчество могло быть единственным сценарием, при котором Волдеморт не выигрывает войну. А теперь — пустота. Комната, лишённая даже тени магии, и собственная опрометчивость, отдавшая его на посмешище. Значит, буду искать иначе. Он вздохнул и, оглядев классную комнату ещё раз, вышел в коридор. Тео собирался уйти, Он задержался на пороге, позволяя взгляду в последний раз скользнуть по опустевшей комнате. Свет тусклого факела в коридоре тянулся к нему, как холодный зов — пора. Теодор тихо вздохнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Коридор встретил эхом шагов, и спустя несколько секунд это эхо перестало быть его собственным. Чужие шаги — невнятные, тяжёлые, без малейшего намёка на осторожность. Из-за угла показалась рыжая макушка. Растрепанная, нелепая, с выражением вечной растерянности. Уизли. Он застыл в нескольких шагах, глупо моргнув, будто сам не ожидал никого встретить. Что ты тут забыл, Уизли? —проскользнуло в мыслях. Потерял карту, совесть или просто мозг по дороге в туалет? Он наблюдал за ним пару секунд, чувствуя, как раздражение медленно уступает место привычной усталости. Рыжий замер, сейчас он походил на суриката и Теодору стало даже забавно от того, насколько испуганным сейчас выглядел Уизли. Он мог бы высмеять его прямо, но смысла не было. Уизли всё равно не понял бы. Грустно вздохнув, Нотт уже собирался пройти мимо — и прошёл. Почти. В тот миг, когда воздух между ними дрогнул, Тео ощутил запах. Едва уловимый знакомый запах. Яблоко и корица. Сладкий, тёплый, живой — настолько живой, что этот коридор вдруг перестал быть мёртвым. Он остановился — не на видимое мгновение, а на внутреннее, когда время теряет смысл. Не глядя. Просто чувствуя. Будто что-то глубоко внутри узнало — раньше, чем разум осознал. Под мантией. Конечно. Она всегда выбирала неправильные места, неправильное время. Но память не обманешь. Что ты задумала? Он не повернул головы. Не позволил себе. Лишь замер на долю секунды, позволив взгляду невзначай остановиться в пустоте — там, где ничто не шевелилось, кроме воздуха, насыщенного её присутствием. Буквально заставил себя не останавливаться, не оборачиваться. Не показывать, что понял. Ему не нравилось то, что они делают что-то безумное. А находиться в такое время в таком месте как раз-таки и было безумием, учитывая то, что прикрывающего им зад Дамблдора увы нет. А если Гарри Поттер рядом с ней — что, скорее всего, так и есть, — то, значит, что она в ещё большей опасности из-за шрамоголового. Он усмехнулся про себя — коротко, безрадостно. Дети играют в героев. А я — в шпиона. Жаль только, что такие игры редко заканчиваются на позитивной ноте. Фраза отозвалась внутри сухим эхом. Лицо оставалось безупречно спокойным, ровным, как у того, кто давно выучил цену самообладанию. Впрочем, так оно и было. Нотт двинулся дальше тем размеренным шагом, который всегда выдавал в нём привычку жить среди хаоса — не показывая, что внутри всё дрожит. Придётся научиться ей доверять. Если уж ей удалось протащить на себе двух полудурков аж до пятого курса, возможно, она справится и теперь. Возможно. Но беспокойные мысли не отпускали. Тишина коридора будто усиливала каждую из них, возвращая, повторяя. Но в груди оставалось странное, тонкое ощущение — будто из этой пустоты за ним тянулась нить. Прозрачная, упругая, упрямая. И к его раздражению, Теодор не мог понять, кто держал её конец: он… или она. Если они спускались… значит, идут к выходу. Куда? К Хагриду? Возможно. Скорее всего. А зачем? Он хмурился, идя всё быстрее. Если Хагрид — значит, снова что-то, что нельзя увидеть днём. Он хотел убедить себя, что всё под контролем. Что с ней эти двое. Два верных, шумных, преданных идиота, которые бросятся под заклинание ради неё. Её друзья. Её защита. Он остановился. Грудь сдавило чем-то знакомым и неприятным. За этот год, — подумал он с раздражением, — они ещё ни разу не уберегли её от проблем. Особенно — от меня. Тео выдохнул, шумно, почти сквозь зубы. Всё в нём сжалось — раздражение, страх, то самое чувство, которое он не имел права ни назвать, ни выдать. Рука потянулась в карман чёрного тёплого пальто, нащупала пачку сигарет и вытащила её. А потом резко развернулся на каблуках. Он пошёл обратно — туда, куда к чёрту не должен был идти. Шаги отдавались гулом, уверенным, как у человека, который знает: сейчас он поступает неправильно. Но всё равно не может иначе. Прости Грейнджер, не сегодня.

***

Гермиона вернулась первой — чуть раньше десяти, когда за окнами Хогвартса снег падал уже не хлопьями, а тихим серебристым туманом. Воздух в коридорах был пропитан запахом зимы и старого камня. Тонкие нити талой воды блестели в её каштановых волосах, щеки горели от холода — живым, упрямым румянцем, который никак не хотел сходить. Поднявшись в спальню, она спокойно переоделась: чёрные джинсы сменила на мягкие пижамные брюки, а на плечи накинула старый свитер — тот, в котором чувствовала себя по-домашнему, почти спокойно. Любимый растянутый коричневый свитер в бледно-розовую полоску. У Гермионы было очень много кофт, кардиганов и свитеров, но были лишь одни чёрные джинсы. Волосы переплела в небрежную косу, всё ещё влажную от талого снега. Она не знала, когда вернётся Теодор. Но знала, что точно дождётся его возвращения. Слишком многое не было сказано, слишком много вопросов она носила в себе, как узлы, стянутые невидимой нитью. Когда Гермиона спустилась обратно, тишина стала другой. Она дышала присутствием. Огненные отблески из камина ложились на стены дрожащими пятнами, и в этом тепле угадывалось чьё-то дыхание. Он сидел на диване. Огонь, трепещущий в камине, жил своей жизнью — то вспыхивал, то угасал, отбрасывая на стены языки света и тени. Его отблески ложились на лицо Теодора, на резкую линию скул, на глаза, в которых отражалось то же пламя — тревожное, живое. В руке он держал кинжал, медленно вращая его, словно изучая не оружие, а тайну. Лезвие, длинное и с виду тяжёлое, казалось выточенным из самой ночи — густой, бездонной, плотной как нефть. Серебряная вязь на рукояти мерцала в отблесках пламени, будто дышала, а обсидиановый клинок впитывала свет — жадно, глубоко, до последней искры. И от этого огонь в камине вдруг казался не теплом, а жертвой — добровольно отдающей себя тьме, что спала на ладони Теодора. Гермиона засмотрелась, ведь каждое движение его было точным, размеренным, завораживающим, как у человека, способного удержать молнию, не позволив ей разорвать кожу. Казалось, сам воздух в гостиной застыл — очарованный игрой света на чёрном лезвии и тем спокойствием, которое могло принадлежать только тому, кто уже давно не боится ни света, ни тьмы. Пальцы Тео скользили по холодному металлу — медленно, с внимательностью человека, который привык держать опасность в руках, не боясь порезаться. И в этот миг весь мир будто сузился до этих движений: плавных, точных, завораживающих. Гермиона так и стояла у лестницы, глядя на него из тени. Всё внутри тихо откликнулось — знакомым, тягучим ощущением. В нём смешались тревога, нежность и то странное, необъяснимое влечение, от которого ей всегда хотелось одновременно подойти ближе… и бежать прочь. Как бы она ни старалась, Гермиона не могла отрицать — ей его не хватало. Ни разговоров, ни споров, ни бесконечной недосказанности — его. Тепла, взгляда, прикосновения, того странного ощущения, будто рядом с ним воздух искрился. Сколько ночей она мысленно возвращалась к ним — к их последнему разу. К каждой секунде, к каждой мелочи, к его руке на её шее, к его голосу, хриплому и низкому. И сейчас, стоя в нескольких шагах, она почти чувствовала это снова — на коже, в дыхании, в себе. Она сглотнула и спустилась с лестницы, подходя ближе. Он, не поднимая взгляда, тихо сказал, словно заранее знал, о чём она думает: — Обсидиановый кинжал отца. Голос был спокоен, ровен, почти равнодушен. Он перевернул оружие в руке, и острие снова блеснуло чёрным светом. — Недостающий элемент ритуала, — пояснил он просто, словно показывал ей новую чернильницу. Между ними повисла пауза — густая, звенящая, как натянутая струна. Гермиона стояла, не зная, с чего начать. Её терзали вопросы — о прорицании, о том, зачем он туда ходил, что ищет, к чему готовится. Теперь к ним прибавился ещё один — какая роль отведена этому кинжалу в ритуале. Он выглядел совершенно безмятежным, как будто всё происходящее касалось кого угодно, только не его. А она стояла напротив, чувствуя, как поднимается тревога, накрывает как прилив. Слова уже рвались наружу, когда раздался стук в дверь. Они оба обернулись. — Ты кого-то ждёшь? — спросил Теодор, не спеша встать. В голосе — лёгкое удивление с оттенком настороженности. — Нет, — ответила Гермиона, нахмурившись. — Я думала, может, ты… Второй стук. Громче. Настойчивее. Она сделала шаг, но Тео каким-то образом оказался у двери первым. Щёлкнула щеколда. Он открыл, и в ту же секунду его брови удивлённо приподнялись. — Привет, — произнесла Джинни Уизли, стоящая на пороге, в рубашке, поверх которой был надет красный свитер, и… до неприличия (по меркам гриффиндора) короткой юбке. — Мне нужна Гермиона. Не дожидаясь приглашения, она шагнула вперёд, с тем бесстрашным вызовом, что был ей свойственен. Тео хмыкнул и отступил, пропуская её в комнату. — Джинни? Что случилось? — осторожно спросила Гермиона, заметив, что подруга едва переводит дыхание. Джинни стояла на пороге, волосы аккуратно собраны в высокий хвост, щёки горели, как после спринта по заснеженным полям. Она выдохнула, чуть дрогнув, и произнесла так, будто слова сами сорвались с губ: — Гарри меня поцеловал. Тишина в несколько секунд. Затем... ...визг, смех, внезапный всплеск радости, будто в гостиную ворвался солнечный свет. Гермиона подскочила с места, обе кинулись навстречу друг другу — и уже через секунду стояли посреди комнаты, держась за руки, кружась и прыгая, не в силах сдержать восторг. Волосы Джинни взметнулись рыжим шлейфом, коса Гермионы сбилась, и обе смеялись так звонко, что огонь в камине будто подыгрывал им своими искрами. Теодор стоял в двух шагах, неподвижный, с выражением лёгкого шока и обречённого неверия, как человек, который случайно оказался свидетелем стихийного бедствия. Он медленно провёл ладонью по лицу, потом поднял взгляд к потолку, будто вопрошая небеса: — Великолепно. Магическая эпидемия истерии. Пожалуй, нужно забронировать вам две койки в Мунго. Но девушки его, разумеется, не слышали. Они уже двигались к дивану, захлёбываясь смехом и обсуждая детали, каждая перебивая другую. Тео почти незаметно, скользнул взглядом к дивану — к подушке, за которой спрятал обсидиановый кинжал. Он сделал шаг, другой — и успел первым. — На вечер, между прочим, были планы почитать в тишине, — произнёс он лениво, падая на диван с таким видом, будто мир обязан был ему за эти страдания. Ни Гермиона, ни Джинни даже не обратили внимания на его жалобу, продолжая лепетать. Смех наполнял гостиную, как заклинание, рассекающее мрак. А Теодор, закрыв глаза и спрятав руку за подушкой, почувствовал холод стали — и лишь тогда позволил себе короткий, усталый выдох. — Так, давай с самого начала! — нетерпеливо потребовала Гермиона, поджав под себя ноги. — Не смей умолчать ни одной детали, Джинни Уизли, или я добавлю в твой чай Веритасерум! Джинни фыркнула, сияя так, будто в гостиную вплыло солнце. — Это было… ох, Гермиона, это было невероятно! Теодор, сидевший в другом конце дивана, откинул голову на спинку и закатил глаза: — Могу поспорить, в обмене слюнными жидкостями нет ничего невероятного. — Тише, — Гермиона замахнулась на него подушкой. — Это важно! — Для кого? Для психотерапевта? — уточнил Тео. — Хотя нет, продолжайте, я хочу понять, как именно формируется женская коллективная истерия. Джинни только махнула рукой, даже не удостоив его взглядом. Она вся была в огне — глаза горели, щеки алели, голос сбивался от волнения. — Это… недавно. Гарри с Роном только вернулись, а все в гостиной разошлись. Ну, почти все. — Она мило хихикнула, и продолжила рассказ. — Рон поднялся в спальню, а Гарри остался у камина, ждал ответа от… — она резко умолкла, покосившись на Теодора. От него это не скрылось, но Гермиона перебила неловкую паузу: — Ну же? — Я спустилась за печеньем — просто за печеньем! — она воздела руки к потолку. — А он стоял у огня, весь такой задумчивый… волосы ещё сильнее торчали, чем обычно. — Романтика века, — пробормотал Теодор, но глаза всё же приоткрыл. Смотрел не на Джинни, а на Гермиону, и в его взгляде скользнула насмешливая искра. — Продолжай, — подбодрила Гермиона, стараясь сдержать улыбку. — Что было дальше? — Ну… я подошла к нему. Он посмотрел на меня, потом взгляд метнулся вниз — и он покраснел, Гермиона! — Джинни захихикала. — Сразу же! Как будто впервые видел мои ноги. — Сверхспособность Поттера, — лениво прокомментировал Тео. — Зачем он вообще носит очки? — А потом, — продолжала Джинни, не удостоив Тео ответа, — я протянула ему миску с печеньем. Мы о чём-то болтали, уже не помню о чём, и он вдруг говорит: «У тебя… крошки в уголке губ.» Я, естественно, попыталась их стереть, но не попала. — Классика, — пробормотал Теодор, глядя в огонь. — Случайный жест, стратегическая ошибка, фатальный исход. Скучно. — А он, — Джинни не унималась, глаза у неё блестели, — вдруг сам потянулся рукой, медленно смахнул эти крошки большим пальцем… и… просто шагнул ближе и поцеловал. Вот так, будто не смог удержаться. Гермиона ахнула, хлопнув ладонями по коленям. — Мерлин! Это же… это же… — Гарри Поттер, — подсказал Теодор. Джинни прыснула от смеха. — Замолчи, Нотт. Ты просто завидуешь. Он приподнял бровь — медленно, с тем самым выражением, в котором удивление сливалось с иронией. — Завидую за поцелуй с Поттером? — переспросил он негромко, будто обращаясь не к ним, а к воздуху. Ответа, разумеется, не последовало. Джинни продолжала захлёбываться эмоциями, Гермиона смеялась — легко, по-девичьи, с тем самым искренним звуком, который Теодор слышал слишком редко. Смех заполнил комнату, под потолком дрожали тени от камина, и в этом тепле он вдруг почувствовал себя лишним. Он молчал, откинулся на спинку дивана, наблюдая за ними. Лицо — спокойное, почти равнодушное, но в тени ресниц шевелилось что-то иное. Сарказм, раздражение… и ещё кое-что, что он не позволял себе называть. Интересно, — подумал он сухо. — Гермиона тоже так смеялась и восхищённо лепетала, когда мы поцеловались? Прибежала ли она к Уизли? Он бросил короткий взгляд на Гермиону — невзначай, будто просто следил за разговором. Но взгляд задержался. На улыбке — той, что появлялась у неё в последнее время редко, искренней, живой, с легкой тенью усталости в уголках губ. Она смеялась вместе с Джинни, и в этот момент в ней не было ничего от рациональной, холодной Грейнджер — только свет, тепло и что-то до боли желанное. Рассказала ли ты подруге всё в подробностях? — пронеслось в его голове. Также, как Джинни сейчас рассказывает о Поттере — с жаром, с тем трепетом, от которого краснеют щёки и блестят глаза? Он невольно закусил губу, не выходя из своего мысленного шторма. Или ограничилась сухим фактом, будто речь шла о выученном заклинании? Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла, чувствуя, как мысли становятся глубже, темнее, опаснее. А рассказала ли ты своей подруге, как это было со мной, Грейнджер? Как ты дрожала от каждого моего касания, как не могла выговорить ни слова, когда была подо мной? Гермиона не смотрела на него, сидела полностью погрузившись в разговор с подругой. Рассказала ли ты, как тянула меня ближе, когда я рвался внутрь? Рассказала ли о том, что шептала мое имя, когда я вновь и вновь брал тебя — или спрятала глубоко внутри, прикусив губу, чтобы никто не заметил? Губы Теодора медленно изогнулись — не в улыбке, а в тени чего-то более хищного. Огонь в камине вспыхнул, бросив на его лицо отблеск, отчего скулы заострились, а глаза стали горячими, как раскалённая сталь. Девушки смеялись — ярко, громко, искренне. А он слушал, не слыша, и чувствовал, как в груди нарастает то самое странное, колкое чувство, о котором не принято говорить. Ревность. Глупая, детская, такая неуместная — и оттого только сильнее. Ему хотелось, чтобы она говорила о нём — с тем же блеском в глазах, с каким Джиневра рассказывала о Поттере. Ему захотелось, чтобы она посмотрела на него. Не просто захотелось, это стало почти болезненно необходимым. Захотелось, чтобы в гостиной не было ничего лишнего: ни Джинни, ни света, ни посторонних звуков. Только он, она и то напряжённое, почти осязаемое пространство между ними. Он устроился на диване поудобнее, стараясь сохранить привычное спокойствие, но тело выдавало напряжение. Память услужливо подкинула картинку — её полураскрытые губы, влажные от его слюны, вздымающаяся от прерывистого дыхания грудь, с розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Толчок в горячее тело, приглушённый стон возле уха, заставивший его вздрогнуть. Мир снова сузился до этих звуков, до той комнаты, где всё когда-то растворилось в огне их пылающих от желания тел. Теодор опустил взгляд на свои штаны, и едва удержался, чтобы не чертыхнуться вслух. Медленно, не привлекая к себе внимания он опустил руку на штаны, скрывая «реакцию» на всплывшее в мыслях воспоминание — жест естественный, безмятежный с виду, но в нём сквозило сдержанное напряжение. Возбуждение. И с холодной, обречённой усмешкой подумал: Вот она, твоя самодисциплина, Нотт. Великий, непоколебимый стояк. Взгляд снова нашёл лицо Гермионы, она всё с тем же интересом беседовала с подругой, почти не обращая на него никакого внимания, лишь изредка кидая на него короткие взгляды. И тут, идея вспыхнула внезапно, как искра — абсурдная, эгоистичная, пропитанная чем-то странным, почти болезненно нездоровым. Это безумие. Губы Теодора растянулись в хищной улыбке. Но, твоё внимание принадлежит только мне, Грейнджер. Теодор взял в руки книгу, открыв её и сделав вид, что совершенно не заинтересован в их разговоре. Он опустил глаза и прикрыл на мгновение, выравнивая дыхание. Сердце забилось ровнее, пульс замедлялся, мысли вытягивались в тонкую, прозрачную линию — одну-единственную. Он сосредоточился — сперва на себе, потом на ней. Просто смотрел, на первый взгляд — спокойно, почти рассеянно, но за этой внешней неподвижностью скрывалось напряжение, тонкое и собранное как струна. Он чувствовал, как разум медленно отдаляется от привычных мыслей, от слов, от реальности, будто погружается в воду, где всё становится приглушённым и вязким. Главное — не спешить. Легилименция требовала терпения, а не напора и силы. Он мысленно скользнул вперёд, словно протянув ладонь, не касаясь, но ощущая тепло на расстоянии. Гермиона сидела на кресле напротив, ничего не замечая. Она смеялась, что-то говорила Джинни, но смех уже казался далёким. Он видел только её глаза, и этого оказалось достаточно. Контакт. Граница между их сознаниями дрогнула. Едва ощутимый ток пробежался под кожей, как статическое электричество. Он ощутил лёгкое сопротивление — не защиту, а естественную границу чужого разума. Потом — тишину. Глубокую, почти священную. Он не штурмовал её разум, он вошёл в него, как в воду, осторожно, чтобы не поднять волну. Слои сознания мягко раскрывались перед ним, словно страницы, фрагменты мыслей, эмоций, отголоски памяти скользили мимо — приглушённые, неясные, будто отражения в зеркале, тронутом дождём. Нотт наблюдал за ней внимательно, стараясь уловить малейшее изменение — движение ресниц, дрожание губ, едва заметный жест, который мог бы выдать, что она почувствовала вмешательство. Но Гермиона оставалась спокойна, погружённая в разговор с подругой. Насколько он знал, Гермиона не владела окклюменцией и не сумела бы распознавать проникновение в сознание. И всё же он действовал предельно осторожно, с точностью самоучки, который полагается не на опыт, а на инстинкт. Теодор не собирался читать или красть её мысли в своих целях, хотя признаться, соблазн был. Он собирался лишь найти и всколыхнуть одно единственное воспоминание, которое он посчитал не личным, так как и сам принимал в нём участие. А если быть точнее — воспоминание напрямую состояло из его действий. Каждое ментальное касание он выверял, как тончайший штрих кисти — чтобы не оставить ни головной боли, ни следа за собой. Ошибиться — значило выдать себя раньше времени, разрушив эффект, ради которого он начал эту опасную игру. А потому он продвигался медленно, почти бережно, будто дотрагивался до тонкого стекла, за которым спит чьё-то сердце. И вдруг — то, что он искал. Не слово, не образ — чувство. Тёплое, узнаваемое, тянущееся, как нить. Он коснулся его — и словно зазвучала нота, отзываясь эхом внутри обоих. Воспоминание. Он узнал его без слов. Тёплый свет заколдованных свечей. Шорох задранной юбки и мятой рубашки. Тонкий аромат корицы на нежной коже цвета карамели и слова, звучащие шёпотом. Выручай-комната. Их первый раз. Он не видел саму картину — он ощутил её. То, как её ладонь сжалась в его, когда Тео сделал первый толчок в неё; как она выдохнула его имя так, будто каждая буква было частью заклинания. Как её короткие ногти впились в его тыльную сторону ладони, как она всхлипнула, а следом застонала. Он сосредоточился на этом чувстве — полностью, до звона в висках. Протянул к воспоминанию ментальную нить — тонкую, как паутина, но упругую, наполненную волей. Касание было лёгким, почти невесомым, — не давление, не приказ, а скорее намёк, мягкий импульс, как если бы кто-то вложил мысль прямо под кожу. Импульс, чтобы привлечь внимание. Волна тепла прошла через связь, и Гермиона вздрогнула — не телом, а где-то глубоко, на уровне ощущений. Он не внедрялся в её разум грубо, не навязывал — лишь подталкивал, словно воспоминание само решило всплыть, выталкивая из глубины всё остальное. Так бывает в легилименции, когда границы сознаний становятся прозрачными: одна мысль переходит в другую, и человек уже не понимает, где его воспоминание, а где внушённое. Мысли гаснут одна за другой, уступая место единственной — яркой, живой, той, что зовёт изнутри. Воспоминание вспыхнуло так ярко, что на миг ослепило — будто в сознании распахнулось окно, и через него ворвался целый шторм. Она вновь ощутила мягкость ковра, неуместного в тёмной, почти мрачной комнате, созданной его волей. Мир вокруг дрожал, растворяясь в их дыхании. Он был над ней — ближе, чем позволяли слова, чем допускал разум. Его ладони крепко держали её запястья, но в этом прикосновении не было грубости — лишь власть и страсть, переплетённые в одном движении. Точно также, как переплелись их пальцы в следующий миг. Тёплое дыхание скользнуло по ключицам, и у Гермионы закружилась голова от того, как опасно знакомо это ощущалось. Щёки её вспыхнули так ярко, как если бы огонь из камина внезапно перекинулся на кожу. Сначала — лёгкое тепло, потом жар, расползающийся по шее. Где-то на фоне говорила подруга, но она уже не разбирала её слов. Она подняла ошарашенный взгляд — почти машинально — и встретила его спокойный. Теодор сидел так, словно ничего не произошло: лениво, с привычной непроницаемостью, глаза — полутень, спокойствие выверенное до мелочей. Но этот миг тишины между ними был слишком живым. Он чувствовал, как в её голове дрогнуло то самое воспоминание, которое он пробудил. И теперь, когда он достиг цели и оно вырвалось на поверхность, ему было пора выходить из её сознания. А Тео, затаив дыхание, лишь наблюдал, удерживая связь, чтобы она не разрушилась раньше времени. Смотрел на неё и выжидал. А тем временем, память подкинула ей следующую картину: Теодор наклонился ближе, нависая всего в паре сантиметрах от её лица. Его губы, чёрт, как же сильно хотелось их поцеловать. Провести по ним кончиком языка, вовлекая в глубокий поцелуй. А затем, касание… что-то твердое коснулось внутренней поверхности её бедра и … Гермиона вздрогнула, уставившись на Теодора так, словно действие происходило вовсе не в её голове, а наяву. Тео сидел напротив, совершенно спокоен, даже расслаблен — но именно это спокойствие казалось ненормальным, опасным, неестественным. Огонь в камине дрожал, отблески вырезали острые тени на его лице, и в этом дрожащем свете он выглядел так, будто держит в руках что-то куда более опасное. Гермиона застыла. Её сердце билось так громко, что казалось — он услышит. Взгляд невольно скользнул по его лицу: от глаз — холодных, проникающих — к губам, где дрогнула едва заметная улыбка. Та, что скрывала больше, чем показывала. Та, что признавала победу. И осознание ударило, как удар током — остро, до боли в груди. Он был там. Он видел. Он заставил её вспомнить. Как? — панически пронеслось у неё в голове, резко, словно вспышка в момент, когда он осторожно покинул её сознание. Гермиона застыла, будто пойманная в ловушку, где не осталось ни воздуха, ни слов. Она ничего не почувствовала — ни вторжения, ни прикосновения, но факт был очевиден, кристально чист. Он вошёл в её разум — тихо, точно, без следа. И теперь наблюдал, как она тонет в осознании этого. Он не сказал ни слова. Только смотрел на неё. А в глазах пылал хищный огонёк, такой же как в ту ночь, которую он так нагло заставил её вспомнить. Джинни болтала без умолку, смеясь, жестикулируя, то и дело касаясь его плеча — и всё же её голос доносился приглушённо, будто сквозь толщу воды. Гермиона сидела в кресле напротив, но словно отделённая от происходящего тонкой, прозрачной стеной. Каждое слово подруги теряло смысл — звуки тонули, растворялись, глохли под тяжестью того, что происходило в ней самой. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как жар вспыхивает под кожей. Щёки горели, дыхание сбилось, и всё, чего она хотела в этот миг — сохранить видимость контроля. Не дышать слишком шумно. Не смотреть. Не выдать. Но Теодор уже видел. Он не отвёл взгляда — спокойно, почти лениво, следил за тем, как её пальцы непроизвольно сжимаются, как она пытается отвернуться и не может. Уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, а намёк на неё, тихий и опасный, будто в нём отражалось знание, которое ей не принадлежало. Нотт чувствовал её смятение, и это приносило ему странное, запретное удовольствие — как будто власть над её мыслями теперь принадлежала ему. Воздух между ними стал плотнее, гуще, будто наполнился статикой. Мир сжался до этой тишины — до огня, потрескивающего в камине, до её сбившегося дыхания, до его взгляда, обжигающего сильнее пламени. Гермиона сидела неподвижно, пытаясь убедить себя, что всё это — случайность, игра воображения. Но не могла. Она чувствовала его — так ясно, словно его пальцы всё ещё касались её мыслей. А он сидел напротив — безмятежный, уверенный, с самодовольной улыбкой, в которой читалось одно: ему достаточно одного взгляда, чтобы разрушить всё, что она так старательно выстраивала внутри себя. Тео спокойно закрыл книгу, лёгкий хлопок обложки разрезал концентрацию Гермионы, вернув её в реальность. Он коротко, почти неуловимо — подмигнул. Гермиона даже не была уверена, видела ли это на самом деле… Или её воображение, до предела натянутое прошедшими минутами, само дорисовало этот жест. Тео медленно нырнул под подушку за спиной, и выудив оттуда кинжал, запрятал его за пояс штанов. Он встал и рука скользнула в карман, доставая знакомую пачку; движения — ленивые, уверенные, будто ничего не произошло. — Эй! — Джинни вскинулась, на полуслове прерванная. — Я ещё не закончила! — Я так смотрю, ещё не скоро, — бросил он с усмешкой, выудив из пачки сигарету. — Нужно закурить после такого страстного поцелуя? — поддела она, смеясь. Он обернулся на секунду, уголки губ едва дрогнули — тень ухмылки, игривой. — Нужно, — спокойно ответил он и взгляд метнулся к Гермионе. Сердце пропустило удар. Он зажал губами сигарету и через пару секунд исчез за дверью, оставив за собой только мягкий звук щёлкнувшего замка. Огонь в камине вспыхнул чуть ярче, и Гермиона, не в силах вдохнуть, осталась сидеть, не поднимая глаз. Щёки пылали, как после заклинания «Инсендио», а взгляд снова и снова возвращался к двери, за которой только что исчез он. Джинни что-то рассказывала, активно жестикулируя, но слова тонули в гуле крови. Гермиона смотрела на огонь и думала лишь об одном — о его напора и наглости, от которых ей стало слишком жарко. Теодор закрыл за собой дверь, и тишина будто втянула его в себя — густая, горячая, как дыхание после поцелуя, затянувшегося дольше, чем позволено. Плечом он надавил в дерево, будто хотел ощутить, что это реальность, а не очередной сон на грани возбуждения и триумфа. Уголок его губ едва дрогнул вместе с зажатой сигаретой. Перед глазами стояла она: глаза, вспыхнувшие, как если бы он коснулся её кожи в людной комнате. Щёки, залитые румянцем, когда воспоминание — их воспоминание — вспыхнуло внутри неё так ярко, что на миг стерло границу между прошлым и настоящим. Как будто он был в ней. И был. В груди всё ещё пульсировало то сладкое, липкое чувство контроля. Теодор усмехнулся, оттолкнувшись от двери и отложил сигарету за ухо. — Легилименция, — тихо произнёс он, будто проверяя, как звучит само слово. Да, всё прошло идеально. Да, ты почувствовала. Но не осознала. И в этом — мой триумф. Ни следа сопротивления, ни всплеска магии. Только она — растерянная, сбитая с толку, и всё ещё не до конца верящая, что это он вытащил воспоминание наружу. Он подошёл к столу, медленно достал кинжал, обсидиан которого сверкнул, будто радуясь своей тьме. Отражение лица в лезвии было резким, точным. Слишком спокойным. Он отложил его к фолианту, что покоился в самом углу стола и провел рукой по волосам, взъерошив их на макушке. — Слишком просто, — пробормотал он с нескрываемой улыбкой на губах. И всё же внутри скреблось что-то — не беспокойство, нет. Жадность. Ему было мало. Он хотел, чтобы она вспомнила снова. Чтобы не могла забыть. Чтобы каждый взгляд на него обжигал, как пепел на кончиках пальцев после слишком долгого прикосновения. Мира за пределами комнаты будто не существовало. Не было ни Амбридж, ни Лорда, ни пророчества. Только она. С её упрямыми глазами, с этим вечно контролирующим разумом, который он впервые заставил дрогнуть. С этим невинным румянцем на щеках. Он медленно провёл рукой по волосам, глядя в тёмное зеркало над комодом. Оттуда на него смотрел кто-то другой — человек с опасным выражением лица, с едва заметной усмешкой. Тот, кто вытащил чужую душу наружу, по своему желанию, и оставил след. Глубокий как порез. — Не начинай, — бросил он себе, глядя в тёмные глаза напротив. — Всё под контролем. Но голос подвёл. Чуть дрогнул. А вместе с ним — и рука, коснувшаяся груди, будто оттуда пыталась вырваться невыносимая мысль: А если не всё? Он отвернулся, шагнул к окну. Ветер швырял снег в стекло, как бешеное сердце в грудную клетку. Хаос. Как в голове Гермионы. Он это видел. Он это создал. И жаждал ещё. Теодор прошел в угол кспальник и опустился в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза, всё ещё чувствуя остаточное тепло от её воспоминания. И да, когда губы вновь почувствовали сигарету, а пальцы щёлкнули огнём — он только усмехнулся. — Да, Уизли, ты была права, — прошептал он, выпуская первый дым сквозь прищуренные ресницы. — После таких поцелуев… грех не закурить.