4. О юношестве: о странных знакомствах и тенях за спиной

В темноте всегда что есть. Оно дышит, смотрит, существует. Гармонично переплетается с чернотой, подсматривает исподтишка, боится внимания. Прячется под кроватью, ходит на цыпочках и дышит в спину. Невидимо, но ощущаемо - это пугает. Иногда, ночью, сверкает глазами, в которых отражается блеск луны, роняет отблески на паркет, по неосторожности. Они ночью закатываются в щели, светят оттуда, но когда встаёт солнце - растворяются уже навсегда. И не найдёшь следов, не увидишь никого, не почувствуешь лишнее сопение. А есть тени, которые не боятся. Приходят редко, но всегда в нужный момент. Ночью, сидя на твёрдом и пружинистом матрасе, закутавшись в одеяло, тихо всхлипываешь, и молишься на то, что никто не услышит. Надеешься, что содранные коленки и поцарапанное сердце заживут поскорее, и больше можно будет не боятся засыпать ночью, но они тянут болью только больше. От этого чувство беспомощности и одиночества скребёт изнутри еще больше, и без того маленькое тело сжимается ещё больше, закрываясь от всего мира. Но из темноты тянется нечто. Оно тихо и осторожно появляется из-за спины, и обматывает своими лапами. И становится спокойнее... словно осторожно опускают в мягкую траву, где маленькие стебельки щекочат щеки, где ветер осторожно теребит волосы. Где нет страха, нет обид, нет одиночества. Нет ничего, кроме спокойствия, пока находишься в руках того, что скрывает темнота. Нет звуков. Есть только ощущение, что кто-то рядом. Кто-то, кто сидит рядом, выжидая пока всхлипы стихнут, а потом тихо, почти неслышно, шепчет: —Они ещё заплатят. Придёт время, и они поймут. Серёжа придумал ему крылья. Чёрные, длинные, заостренные на краях, жёсткие. Придумал глаза, которые горят ярким желтым светом, как звезды в ночи. Или острые, мудрые - как у ворон за окном, которые постоянно прыгают по карнизу, заглядывая в мальчишескую комнату. А крылья такие, которые могут закрывать руки и ноги от неожиданных побоев. Глаза такие, которые могут стреглять грозными намерениями на всех, кто захочет подойти. И становится спокойно, от того, что кто-то такой может стоять на его стороне. Защищать, поддерживать, понимать. От этого и плакать становится бессмысленно – вот же крылья, прямо со спины укрывают, закрывают от глаз мира, успокаивают. Серёжа долго находится в темноте и смотрит на все тёмные углы, хорошо присматривается, но не видит. Никогда его не видит – его присутствие только на страницах альбома и у него за спиной в самые грустные моменты. Но что-то внутри подсказывает: "я всегда с тобой. Где бы ты ни был - я всегда позади тебя". И Серёжа верит. Всегда смотрит на дракончика, вырезанного ножиком на стене рядом с кроватью - его глаза при лунном свете сверкают жёлтым. *** Удивительные глаза - в них все читалось. Любимый свитер, раскромсанные от постоянного стресса пальцы, запутанные волосы, старый, еле живой плеер, который он стащил из Коробки, пятёрки почти по всем предметам, царапины на теле то там, то тут, вечерние прятки в библиотеке в обнимку с книгами про технологии будущего, безмерная и тяжёлая усталость. Чувства засели где-то под лёгкими, за прозрачными костями, затаились и больше не появлялись. Жёсткие волосы наровили залезть под веки - их уже довольно долго не стригли, поэтому и лежали одной только кляксой на плечах. Разумовский дремал, облокотившись головой о стену. Вроде и продолжал существовать в этом мире, но находился уже где-то явно не в желтоватом от освещения кабинете - далеко. Головой лежал на криво вычерканной надписи "цой жив", думая до этого о купалах и фрезках на домах в центре Петербурга. Их уже успели сводить экскурсией по музею, заодно поводив по раскидистым улочкам Петербурга. Серёжа, наверно, был единственным ребёнком, который ходил и не отрывал взгляда - смотрел на дома, на брусчатку, на людей, на реки, на мосты и забывал как дышать. Настолько красивых и аккуратных улиц и таких уютных улочек в их районе никогда не было - пусть до центра Петербурга им тридцать минут на экскурсионном автобусе. Купола, фрезки, узоры, балконы и окна - все отпечаталось навечно на сечатке глаз и уже неделю прокручивается в голове. Серёжа во сне продолжает ходить вдоль набережных, представлять, как ночью красиво разводятся мосты и как по реке спешно летят кораблики. Хотелось подольше походить по улицам, рассмотреть все до мелочей, запомнить каждую деталь, но их всё же куда-то торопили, не давали насладиться моментом до конца. Серёжа, сразу после возвращения в детдом, нарыл где-то в библиотеках путеводители по городу, и рассматривал достопримечательности, памятники, фонтаны и площади, читал заметки из истории и восхищался. А потом рядом со стопками путеводителей появились стопки книг про исскуство и картины. Ранее итальянское возрождение - единственные слова экскурсовода которые так же крепко въелись в сознание, как и сами картины. Серёжа не знал, что должен чувствовать, когда смотрел на все картины, что висели в красивых и вырезных рамках на стенах, но когда перед глазами вырастала картинка того, как один единственный человек - такой же, двумя ловкими руками рисовал на таких огромных полотнах, так ещё и настолько проработанно, тут же хватало изумление. Хотелось понять - как можно так красиво и утонченно рисовать столько картинок одними руками? Поэтому перед тем, как уйти в дрёму, Серёжа, вдохновленный ночным изучением картин, рисовал на слегка помятом листочке альбома (который когда-то, так же как и плеер, стащил из Коробки) картину, которую запомнил больше всех. Спустя двадцать минут скучнейшего урока химии, правда, удалось нарисовать лишь одну фигуру, а дальше усталость взяла все в свои руки. Серёжа толком и не сопротивлялся - химию он не понимал даже когда пытался, да и учительнице повод не дай, то поставит двоек, что хватит до конца года. Однако дрёму с глаз согнать все же пришлось. —Разумовский! — Он чуть не подпрыгнул, но, резко открыв глаза, выровнялся. — Ты меня слушаешь? Возмущение, что скрывалось за этими словами, громко прокатилось по классу, да так, что заставило любопытные головы повернутся прямо на Серёжу. Тот, не смотря на разьяренное лицо учительницы, поджал нижнюю губу. —Конечно. — Прошипел. —А ну-ка, повтори, что я только что сказала! — Было сказано требовательным тоном. В ответ звучала трезвая тишина. —Ну конечно! Слушает он! Так ещё наверняка и в тетрадь определения не записывает! — Острые шпильки угрожающе быстро прошагали к его парте. Разумовский, все так же не поднимая взгляд, положил локоть на альбом, в надежде, что рисунок не заметят. —Ну конечно! А я другого и не ожидала! Это же Серёженька, который все и так знает, правильно? Ему же определения не нужны! Он ведь только своими рисуночками на уроке химии занимается! — С этими словами рука учительницы ловкой змейкой выловила альбом, даже не давая шанс отнять, прижать, заявить, что это только его собственность. Когда глаза за толстыми линзами очков сфокусировались на рисунке и рассмотрели каждую деталь, то вдруг неожиданно застыли на одном месте, не двигаясь несколько секунд. Губы сильно сжались и скривились, так, будто она только что лизнула самый кислый лимон, а рука слегка дрогнула. С минуту в классе стояла суровая тишина, пока остальные дети переглядывались между друг другом пожимали плечами и хихикали. —Разумовский... Это что? — Было сказано чётко, но на гране сумбурной и ужасно громкой истерики. Она держала альбом так, будто в руках у неё была самая мерзкая вещь на планете. —Рождение Венеры. — Серёжа ответил намного громче, чем хотел, и тут же об этом пожалел, почувствовав на себе взгляды одноклассников. —Какая Венера, Разумовский!? У нас химия, а ты..— Каждое произношение его фамилии теннисным мячиком отбивалось от стен. Громкие возмущения разрезали воздух. С каждым новом словом на глаза самим собой наворачивались слезы. Слезы, предвещая то, как эту ситуацию распространят одноклассники. Какие потом будут от них издёвки и обидные коментарии, может, даже, новые противные клички. Снова внимание на нём, и снова он будет от этого страдать. Еще секунда - и он не выдержав выбежал из класса под продолжающиеся истерические выкрики. Достало. Невозможно. Он больше не может. Быстрыми шагами выбежал на лестничную клетку, а оттуда на этаж ниже, и проскользнул в мужской туалет. Стало тихо. Только где-то с эхом слышно, как протекает труба. Серёжа ледяными руками открыл кран, плеснул в лицо холодную воду, чувствая, как по щекам катятся остатки слез, посмотрел в треснутое зеркало. На него смотрел уставший мальчишка двенадцати лет, по видимому, сильно уставший от всей этой жизни. Сердце больно колотилось, хотелось сжать его так, чтобы забыть об этом тревожно-быстром ритме насовсем. Медленно стекая на холодный пол, под раковины, сжимая свитер на груди, прокручивает в голове раз за разом только что прожитую сцену. Неужели кого-то настолько может возмутитить такие красивые картины? Или же просто Разумовский рисует настолько плохо, что и исскуство нельзя в этих каляках рассмотреть? Да, наверно вся беда в нем - возмоднил себя великим художником, а теперь получил по заслугам, потому что рисовать совсем не умеет. Но почему от таких мыслей становится только грустнее? Ведь виноват всегда Серёжа- он сам знает. Ведь нельзя называться, нельзя выделяться, нельзя проявлять себя, нельзя помнить о самом себе - тогда всему свету будет плевать на тебя. А он подумал, что за какой-то жалкий урок биологии сможет достичь художников, которые несколько лет писали свои полотна. Чушь! —Докажи им, что неправы здесь только они. — Раздаётся чей-то шёпот. Серёжа поднимает голову, но рядом никого не видит. —Не могу. — Пробует шептать в ответ. Получается в хор с капающей трубой. —Посмотри на себя. Серёжа, уже даже толком не понимая, слышит ли он свои мысли, или это уже что-то другое, что не принадлежит ему, все равно встаёт и снова смотрит в зеркало. Но теперь видит в нем не уставшего Разумовского, который только что сбежал из кабинета с позором. Это был кто-то другой, более смелый, более уверенный. —А теперь запомни: Ты ответишь им за все обиды, что они принесли тебе. Жёстко и радикально. —Отбивается, словно барабанная дробь в голове. Происходит что-то странное. Настолько странное, что Серёжа больше не чувствует растерянности и стыда. Тело наполняется чем-то тяжёлым и крепким а глаза кажутся хитрыми и игривыми. Но вот же он - Серёжа, только что сидел на полу, привычный, самый обычный. —Я хочу быть рядом с тобой. Ведь не зря ты меня придумал, так? У тебя же нет здесь друзей? —Всё звуки, кроме полушепота в голове исчезают. Всё внимание сфокусированно на этом голосе, и Разумовский неожиданно понимает, что не чувствует тела. Будто его заперли в его же сознании, пока перед лицом маячат все те же странные глаза. —Я буду твои другом. И буду тебя защищать. Но ты должен позволять мне тебя защищать. Я надеюсь, что ты не будешь против. Неожиданно все тело тяжелеет, а ноги больше не могут его держать. Серёжа не выдерживает и падает на пол, касаясь коленями холодного кафеля. Снова возвращаются осязание и зрение. Все так же распластавшись на полу Серёжа пытается осознать что только что случилось. Неожиданно хватается за грудь и вдруг понимает - сердце успокоилось. И нету в душе больше страха, нет непонятной печали. Будто только что его душу взяли в руки и накрыли пуховым одеялом, согревая. Впервые стало хорошо. *** Глаза шныряли из стороны в сторону, изучая лица детей. В вздернутых носах читалось лицемерие, а в глазах - насмешка. Наверное приняли за слабого и легкую добычу, благодаря которой можно повышать свой статус. Всего пару дней назад двери детского дома открылись снова, принимая нового воспитанника. На этот раз снова мальчишка - Олег Волков которому только-только стукнуло тринадцать, вид которого был взлохноченный, глаза - яркие, а вгляд - острый. Длинные чёрные волосы неровными лохмотьями падали на глаза и смешно торчали в разные стороны. Почти все время на его лице было изображено что-то похоже на скуку, словно его против его же воли затащили на нудную экскурсию и заставили слушать. Но даже так поначалу он был очень мил и восприимчив к воспитателям, вёл себя так, словно приехал домой от бабушки и снова увиделся с семьей - выглядел подозрительно спокойно. Но прятал ото всех свою настороженность и постоянные наблюдения за всеми. Ступив за порог детдома, наблюдая за тем, как все делились на стаи - сильные и слабые, все сразу стало ясно. Ему одиночкой шляться по коридорам никто не даст, а значит, стоит ждать момента, когда к пока ещё невидимому новичку возникнут вопросы. Дождался. Спустя неделю отдыха, спокойно возвращаясь с обеда, набрёл на кучку каких-то идиотов, которым по-видимому захотелось просто подраться, вот и привязалась только потому что физиономия Олега была новой для детдома. —Ты че, новенький? — Самый крепкий по телосложению парень из всей шайки, которая стояла перед ним, вышел вперёд. В вопросе не было издевательских нот, вроде, обычный интерес, но в воздухе образовалось сильное напряжение. —Вам-то какая-то разница? —Волков стреляет в ответ. Знает, что сейчас никто к нему не настроен дружелюбно и старается держать их на расстоянии. — А я откуда знаю, кто ты такой? Может, крыса доносная? Или просто псина бродячая? —Его шайка тухлых пацанов сзади поддакивают - подлизываются. Главное — не дать слабину. Главное — чтобы не подумали, что он боится. Остальное его больше не волнует. —Не угадал. —Тогда нечего тебе тут торчать, проход закрывать. —Коридор широкий, обойдете. — Волков скерщивает руки на груди. Крепкий парень из этой шайки от такого заявления не в восторге - как его ещё кто-то не слушается, так ещё и не боится? Наклоняется и резко показывает кулак, угрожает, и вот уже открывает рот для своей жестокой речи, но не успевает - такой же крепкий кулак летит ему с паражающей точностью в переносицу. Пару капель крови сначала стучат о деревянный паркет, а потом кровь начинает хлестать сильнее. Парень тут, пятится назад, явно не ожидая такой резкой и болезненной сдачи. Сначала пару секунд просто зависает и смотрит прямо в глаза Олега, а потом разворачивается и уходит ни сказав ни слова. Остальные мальчишки медленно тянутся за ним - принимают поражение, словно побитые псы. Коридор облегчённо вздыхает порывыми ветра через оконные щелки, наверно, радуясь тому, что взбучки удалось избежать. После этой встречи ещё два дня между новичком и детдомом царит нейтралитет, однако во время обедов на него бросают взгляды некоторые шайки. Быстро, украдкой, будто не специально, но он понимает, что изучают, пожирают глазами и оценивают. На следующий день его наконец отправили в школу, и по удачному стечению обстоятельств, определили в класс к той самой жалкой шайке. Главарь позорно ходил иногда прикрывая нос, а один раз столкнувшись со своим обидчиком в коридоре школы на секунду расширил глаза, но тут же собравшись кивнул, улыбаясь, будто здоровался. Не совсем распознав, что тот хотел этим сказать, Волков просто проигнорировал. Но, однако на одном из самых скучных уроков истории, в затылок откуда-то прилетела записка. Больно ударившись, она упала в капюшон тёплой кофты. Потирая затылок Олег пытался взглядом вычислить тех, кто вздумал так кидаться, и глазами наткнулся на того крепкого предводителя - он как будто ждал этого взгляда. Дёрнул уголком губ подбородком указал на бумажку. Внутри оказался внушительного размера камень с гладкими краями а на бумажке кривыми буквами читалось: "Сегодня после уроков. Второй этаж". Повернувшись обратно, и найдя надоедливое лицо, Олег ничего не обнаружил - парень уже перегнувшись через парту в пол голоса болтал с приятелем. Ну, делать было нечего - если его вызвали на бой кулаками, то придётся прийти, потому что считать себя жалкой амебой, что боится драк, сейчас уже нельзя. Да и не привык он. *** На втором этаже было удивительно тихо. Слышно было только тихие перешептывания - то ли дети, рассевшись по комнатам секретничали, то ли просто ветер подражал человеческой речи. Но никто об этом даже не задумывался - если шёпот есть, значит он и должен быть. Шайка стояла у окна, выглядела общипанно и жалко, как будто до этого их всех привязали к бамперу машины и заставили прокатиться по асфальту. Крепкий парень сразу ожил, как только увидел знакомый силует. —Ещё поиздеваться хотите? — Олег и главарь синхронно встали в позу. —Кем по имени хотя бы будешь? — Парень не был похож на человека, который готов вот вот накинуться с кулаками в месть за разбитый нос. Он выглядел... заинтерисованным? —Олег. — произнесено было после долгой паузы. Парень на это улыбнулся, протянул руку: —Артём. Олег неодобрительно окинул взглядом всё это дело, но руку все же пожал - на подлянку это не сильно смахивало. —Мы не по пацански познакомились с тобой в прошлый раз. Давай к нам? Кулаки у тебя есть, но один ты тут потеряешься, а с нами, – Он окинул рукой свою стаю – шансов выйти победителем больше. Олег нахмурил брови, сжал кулаки в карманах. Шайка дворовых собак, которая кидается на всех, что не попадя - плохая идея, но сейчас нет выбора. Наблюдая за жителями дет дома он уже понял, что одиночек здесь топчат. —Хорошо. — Артём даже засветился после таких слов, стал распущенее - положил руку Олегу на плечо, с силой повёл за собой. — Значит ты уже не лох, можешь гордиться этим. Олег закатил глаза, но пошёл следом. Все эти действия, слова и распинания не были дружескими. Да и наверняка никогда и не будут - мальчишкам здесь просто нужно быть устрашающими. Чем больше - тем лучше. Правда Олег до сих пор не знает во что ввязался, но другого варианта выжить в пока еще неизвестной среде не видел.