3 - О дворовых шайках и ненависти

Дни коротались книжками, недели - рисованием, а месяцы - разговорами самим с собой. Время с каждым днем текло все быстрее, будто в детдоме был отдельный мир, отдельное понятие времени и странные способы его определения. Каждый день старые часы в коридоре стрелками указывали время по-разному, или Серёжа просто не умел их понимать. На обед всех звали ровно в три часа дня, а на ужин - в семь. Но три и семь часов - понятия растяжимые. Когда-то это было четыре часа, а когда-то- шесть. И никто не мог точно сказать, в какой момент объявят обед, а в какой скажут идти на ужин. И Серёжа уже даже не пытался уловить эту разницу - раз никому до этого дела не было, то какой в этом смысл? Суетливые воспитательницы действовали по своим часам - загоняли детей в большие двери столовой, когда нужно было, и выгоняли так же. Серёжа никогда не доедал свои порции до конца, брал куски хлеба с собой в карман. Когда их выводили на улицу - кормил ими воробьёв и голубей. Но весь процесс почти всегда прерывали гиперактивные мальчишки с палками - прибегали, размахивая ими во все стороны, распугивая голубей. Громко хохотали, когда во всей этой неразберихе один раз случайно задели палками рыжую макушку Сережи. А может и не случайно - с ними любой вариант был возможен. И в любом варианте было больно. Он даже не знал их, но они откуда-то знали его. После коридорной взбучки Разумовский больше не давал никому сдачи, дети это поняли быстро и начали пользоваться. После этого все внегласно зачислили его в ряды тряпок, и задевали, не боясь того, что им прилетит ответка. Кто-то в отместку за громилу, кто-то - просто от скуки. Сверстники отсаживались от него во время обеда, наступали на ноги, постоянно отнимали альбом в Коробке, перекидывали его друг другу, играясь, паралелльно надрывая страницы, громко смеясь. Всем это доставляло удовольствие - у Разумовского с каждым днем сердце наливалось обидой и осознанием своей беспомощности. Каждый день смотря на таких же тряпок как и он, все больше понимал внегласные правила - ввяжешся в разборки, получишь по лицу. Будешь общаться с кем-то, кто не нравится драчунам, тоже будешь ежедневно получать. Никто никого не защищал - все были сами за себя, и бродили по одиночке, не выскакивая, не привлекая к себе внимания. Однажды, будучи заплаканным и не понимающим, почему он попал под очередной обстрел издевательств, он стоял перед дверью комнаты воспитателей, и не осмелившись постучать сразу, прислушивался. Воспитательницы и няни возмущались насчёт того, сколько ходит неправды среди детей - "наврут лживых историй, а потом ходят жаловаться. Никто не хочет с этим разбираться, ведь дети просто хотят чужого внимания, вот и придумывают такие истории." И в памяти всплывают угрозы от старших: "Расскажешь что-то об этом взрослым - ноги переломаем в тот же момент" И становятся страшно. От того, что воспитатели могут поднять его насмех, и от того, что угрозы от старших вполне реальны. К горлу подкатывает паника, и Серёжа снова боится - бежит прочь от этой злосчастной двери, куда-то в самый дальний конец детдома. Он всегда бежал - ото всех и отовсюду. Сначала прятался на верхних этажах, где почти никто не ходил, и старался скотчем склеить рисунки в альбоме, а потом начал растворятся в тени деревьев, когда всех выпускали на прогулку. Первый месяц в детдоме ощущался ссадинами, издевательствами и противными обзывательствами в спину. Ощущение было схоже с тем, как если бы его взяли за волосы и резко опустили головой в ледяную воду, без возможности вдохнуть воздух. Задыхался он так же. Иногда во снах видел жизнь до детдома - что-то далёкое, забытое, как будто уже не реальное, и все омраченное одним единственным днём. Как будто в тот день сладкий сон закончился, и сменился самым страшным кошмаром, который ощущался холодком под кожей, смотрящим в душу жёлтыми глазами. Может, это непослушная фантазия рисовала страшные образы, а может сам Серёжа постоянно видел тень прошлого такой - тут он сам не понимал. Когда в сентябре ему выдали учебники, обеспечили рюкзаком, чья форма была похожа скорей на мешок, отправили в школу. Обычные ученики уже знали, что им в классы впихивают детдомоских, поэтому уже наслышавшись историй и сплетен от родителей предвзято относились к таким детям. Кому-то везло, а кто-то падал на дно, уклоняясь от издевательств. В первую неделю учёбы все держали дистанцию, и изучали друг друга голодными глазами. Третий класс Серёжи давался легко, все предметы были изучены ещё до детдома, и в школу он уже успел походить, так что долго осваиваться не пришлось. Из-за того, что в большинстве в классе было много незнакомых детей, ему было спокойней, ведь пока они его не трогают, он не обращает на них внимания, и может наслаждаться тем, что на переменках никто не украдёт его карандаши или не заденет локтем в бок. Но сколько могли длиться такие спокойные дни - он не знал. Как быстро сообразят и придумают Серёже обзывательства и дразнилки? Придумали. Большинство, правда, просто игнорировало его присутствие: не садилось за одну парту, не становились в пару, когда выходили из кабинета, но когда было скучно, называли "рыжим-конопатым" а потом ещё и от слухов, которые пошли, видимо, от состайцев громилы, прозвали "псиной". Однако пассивное презрение Серёже нравилось больше, ведь так он получал намного меньше, да и детям из обычных семей такие разборки, которые устраивали сироты, были не нужны. У них есть внимание. У них есть любовь. У них есть люди, которые ждут их дома, кто готовит им супы и целует в макушку на ночь. А Серёжа просто неожиданно остался один. Как по щелку пальца, остался без людей, без поддержки, без всего. Это было обиднее всего. Больнее всего. *** Небо в тот день было хмурое, но дождь, кажется, идти не собирался. Последним уроком была математика, и некоторые дети, уже не обращая внимания на объяснения учительницы, шептались, хихикали и перебрасывались бумажками между собой. Время до конца урока тянулось медленно, и все его коротали как могли. Серёжа что-то вяло писал в тетрадке, бросая иногда взгляды в окно, на небо. Так как первые недели сентября уже прошли, начало холодать, а небо с каждым днем становилось серым и хмурым все больше и больше. Солнце перестало так часто бросать свои лучи на асфальт и красивые здания, пробегаясь по аккуратным фрезкам, и уступило свое место пронизывающим до костей ветрам и частым дождям. С погодой и настроение менялось - становилось еще более тоскливо. Серёжа думал, что и так на пределе, но оказалось, что все ещё может быть даже хуже. Настроение именно сегодня стало ещё более ужасным. Дети в его классе поняли, что дать сдачи или ответить на обызвательство он толком не может, и начали как бы невзначай его толкать в коридорах, и сбрасывать вещи со стола. Хотя может Серёжа себе только все придумал.. Долгий и громкий звонок пронёсся по коридорам, объявляя, что занятия закончены. Класс ожил, зашумел, все начали собираться. Разумовский, не глядя, кинул в рюкзак все, что лежало на столе, и происнувшись среди толпы, сливаясь с чужими спинами, побежал вниз. В раздевалке снова была большая толкучка, и лезть в неё он не горел большим желанием, поэтому лишь вздохнув, завернул за большую колонну, что находилась перед главным входом в школу, чтобы подождать. С другой стороны от него, судя по голосу стояли две девочки, и пригоушённым голосом сплетничали. —Ты знаешь, что в параллельный класс перевели ребят из детдома? —Я бы не хотела с такими учится! Моя мама говорит, что они все ворют, а ещё у них постоянно вши! —Моя мама так же думает! А ещё она видела мальчика рыжего, с длинными волосами, сказала, что он точно из детдома. Весь в порванной и грязной одежде, а ещё говорят, что он кусается, представляешь! —Фууу... Такие сплетни сопровождались гнусным хихиканьем. Серёжа замер, смял край своего любимого свитера, смотрел в одну точку и навострил уши. Когда речь зашла о рыжем мальчике, сразу понял, что речь о нём, прикусил нижнюю губу, чуть ли не до крови, и уже не смотря на толпу в раздевалке, влетел, сдёрнул куртку с крючка, порвав петельку, и вылетел из школы. Было обидно. Невероятно обидно. Все издевательства в коридорах детдома неожиданно всплыли в голове и захотелось плакать от того, насколько все было плохо и обидно. Почему именно он? Почему такие издевательства выпали на его долю? Почему все думают о нём плохое? Что он им сделал?Почему все хотят его обидеть? Почему? Мысли крутились в голове. Вместе с ними и сцена в Коробке, драка в коридоре, постоянные дикие улыбки сильных мальчишек, которые зажимают в углу. Ужасно. Он хочет домой. Он больше не вернётся обратно, он пойдёт куда угодно, но не обратно в место, который притворяется его домом. Холодный ветер бьёт в щеки, но Серёжа не застегивает куртку. Шапку одел наискосок, но желания поправить ее нет, потому что сейчас он бежит ото всех. Рюкзак бесполезно болтается за спиной, но ему уже все равно. *** Шум воды. Перед глазами - огромный водоём. Серёжа даже примерно не знает, что это, но на вид кажется таким огромным, как будто это море. С воды бьёт ледяной ветер, приносит маленькие волнушки, которые бьются о песок. Дыхание еще не выровнялось от бега, а ноги свещиваются с перевернутой дном вверх лодки. Видимо кто-то перевернул, чтобы море не забрало к себе холодными волнами. Вдоль берега то тут то там стоят разные принадлежности для рыбалки, где-то висит рыболовная сеть, где-то лежат удочки. Но вокруг - ни души. Ни одного человека. Впервые не слышно ни одного голоса. Такая тишина завораживает. Уже голоса детей почти не слышно, и крикнутные в спину обызвательства стихают, как эхо. Голову заполняет лишь шум воды, и редкие выкрики чаек, которых летает тут штуки две или три. Серёжа запрокидывает голову, наблюдает и щуриться. Становится спокойно. И это так приятно.. Но откуда не возьмись - лай собаки. Жалобный, пугливый, умоляющий. И ещё три голоса, вместе с ботинками, стучащими от бега. Сначала тихо, откуда-то издалека, потом все громче и громче, ярче и тревожнее. Откуда-то сбоку, вдоль берега бежит собака, так, словно убегает от страшного зверя, ценой жизни или смерти, под собой взметая мелкий песок, который до конца ещё не успел промокнуть от бесконечных дождей. За ней, чуть поодаль, трое мальчишек- недоростка с палками. Бегут, кричат и пугают, бросают ей в догонку камни. Собака, оглядываясь, тормозить не успевает, и влетает со всего разбегу в рыболовную сетку, путается. Когда понимает, что вылезти не может, начинает брыкаться, прыгать, скулить. Когда понимает, что увязла окончательно, жалобно, с мольбой в глазах смотрит на догнавших её наконец мальчишек. Они улыбаются кровожадно, открывая кривые клыки, поправляя рукава на кофтах, что больше их в три раза. Серёжа тихо наблюдает. Собака пригибается к земле, уши поджимает. Самый старший на вид из сорванцов тянется к карману, ухмыляясь. —Ну что, дворняга, больше с нами играть не хочешь? — В руках крутит зажигалку, подносит огонёк в краю палки, поджигает. —Парни, смотрите, сейчас будет трехочковый! — кричит второй мальчишка, поднимая с земли увесистый камень, и подходит ближе к сетке. Серёжа замирает. Смотрит в глаза собаки, и видит там безумный страх. Потерянность, безысходность. "Что со мной будет? Что они хотят сделать?" - читается в глазах, и у Разумовского болит сердце. Разрывается на мелкие кусочки, разлетается. Спокойный шум в голове снова сменяется на все детдомовские обиды, на все обзывательства, на все издёвки, и вдруг в собаке, на секунду, он видит себя. Неужели он такой же беззащитный? Такой же пугливый? —Не трожте её! — Громкий голос слегка заглушает жалобный вой и насмешки парней. Все трое слегка удивленно поворачиваются, изучают. Однако руки с камнем опускаются, а горящая ветка втаптывается в песок. Теперь их внимание обращено только на Разумовского. —Ей, сопля, тебе что, больше всех тут надо? — Самым пылким оказывается самый мелкий, выбиваясь вперёд, намереваясь сразу налететь на незнакомка с кулаками, но его за капюшон тянет обратно самый старший. Он больше всех завлечен Серёжей, и считывает каждое его действие, наверно, уже продумывая, как его можно уложить на лопатки. Серёжа их боится. Боится до смерти, потому что видит, что эти дети ничем от детдомоских не отличаются. Такие же хищные глаза, улыбки, которые растекаются в волчий оскал, такое же желание его ненавидеть. Все точно так же. Снова перед Серёжей его страх. —Просто... не трогайте собаку. — Он сглатывает, сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладонь, но не позволяет страху показаться на лице. Ему страшно, что его снова собьют с ног, дадут ногой в живот, заставят покататься на полу, но окликнув и оторвав эту тройку от линчевания собаки, он уже ступил на сколькую дорожку, так что отступать поздно. —Ну ладно. — Самый старший сплёвывает. — Сам напросился. И шайка, разминаясь, надвигается прямо на него. Серёжа не знает ни одного приёма. Он не знает, как нужно драться. Только руки перед лицом держит, стараясь устоять на дрожащих ногах, в панике пытаясь понять кто начнёт первый бить и как ему уклоняться. В бок летит кулак, чья-то нога бьёт под коленку. У Серёжи весь воздух вышибает из лёгких, тело складывается пополам, руки прикрывают голову, а глаза зажмуриваются так, что выступают слезы. Страшно, страшно, страшно. Он не знает куда и как бить, перед глазами все смешалось, перед ним мелькают руи и ноги, кто-то валит его на песок. Куртка пачкается, шапка слетает с головы. Становится жарко. Серёжа пытается выбраться, отчаянно впивается в песок, гребет его руками, отмахивается от тел, пытается уберечь голову, пока ему лепят кулаками по печени. Среди всего хаоса на глаза попадается что-то железное. Руки гребут все, не рассматривая, и в ладони он теперь сжимает зажигалку, в перемешку с песком. В голове все больше и больше бьются в черепную коробку все драки, все издёвки, все то, что происходило в детдоме. Сердце бьётся быстрее, а силуеты в воспоминаниях чёрнеют, вырастают, а на лицах остаётся одна улыбка, которая выглядит по издевательски. Улыбки, которые полны презрения и ненависти. Улыбки, за которыми скрывается вся ненависть, вся жестокость. Детские голоса эхом кричат "Псина бешеная!" а белым шумом стоит разговор девочек в раздевалке. В один день тенью за ним начала ходить ненависть. Повсюду - где бы он ни был, везде будет только ненависть. Ненависть за то, что он просто существует. За то, что хочет давать добро и помогать беззащитным. За то, что просто появился с таким характером. Ненависть за существование. Одна сплошная ненависть. Она заполняет глаза, застилает все шторкой, кипит во всем теле, обгладывает кости. Заполняет до краёв. Серёжа без разбра перехватывает зажигалку, стараясь не выронить, терпит удары, дыша прерывисто, щёлкает. Ровно три раза, что-то поджигает, поднимается, спотыкаясь о камень. Он будет ненавидеть их в ответ. В сознании что-то меняется, все тело становится холодным, и словно.. железным. Что-то тормошится в мыслях, что-то происходит. Из глаз хлыщут слезы. Он поджигает все что видит, и все что может, пока не натыкается на палку, которую поджигал до этого старший. В агонии поджигает и её, кидает куда-то в непонятный клубок. Что-то вспыхивает. Резко, неожиданно, ярко, но Серёжа не смотрит. Он падает на землю, подводит ноги к груди и даёт волю слезам. Просто плачет, задыхаясь в собственных чувствах. Он не понимает от чего, и почему так много слез льётся только сейчас, но во всем теле только одна сплошная ненависть. Ненависть ко всему миру. Никому больше нельзя доверять. Никто больше не обнимет, никто не скажет доброе слово. Всех нужно ненавидеть. Всех призирать в ответ. Чтобы знали. Чтобы понимали. Больше никто не будет на его стороне. *** Снова тихо, и снова волны бьются о песок. Прошло, может, час, или два - Серёжа не считал. Он разорвал сетку, вытащил собаку, много её гладил, заглаживал все раны и ссадины, что остались под шерстью после брошенных в неё камней. Угостил кусочком хлеба, который приберёг для птиц, и чесал за ухом. Снова смотрел на непонятный водоём, наблюдая за чайками, что снова гармонично кричали. Когда собака заснула, положив голову ему на колени - рисовал. Но рисовал что-то непонятное - в голове впервые не было чётких образов. На листках получались одни чёрные кляксы и тени, не связанные между собой силуеты. На одной странице выросло большое крыло с чёрными перьями. Выросло само, потому что единственное, что сейчас крутилось в голове - крылья, которые поднимались над маленьким и беззащитным телом Серёжи. Только они защищали его, раскинув длинные и широкие перья, поднимаясь куполом. Защитным куполом. Потом приехало две машины с мигалками, и из них вышло несколько людей в форме. Серёжа даже не повернулся. Он, как мышка, лишь тихо и обиженно сопел, давя чёрным карандашом на бумагу. —Привет. Тебя как зовут? — Со спины подошёл мужчина в форме. После того, как до невозможности уставшие и опухшие детские глаза наконец обратили на него внимание, он снял свою кепку со сверкающей эмблемой. —Серёжа. — Ответил осторожно, вглядываясь в такие же уставшие взрослые глаза. —Здорово! А меня - Костя. — Мужчина осторожно сел рядом, на перевёрнутую лодку, и начал говорить. Говорил только о недавнем пожаре и о трех мальчишках. Спрашивал, видел ли Серёжа что-то, и был ли рядом в момент пожара. Разумовский особо не слушал, отложив альбом, с увлечением поглаживал собаку, которая уже успела проснуться побегать около берега. —Ты видел, как это случилось? — Костя чуть наклонился, чтобы его было лучше слышно. Перед глазами возникли пламенные языки, вспыхивающие с новой силой. В память врезались чувства, что раздирали грудь в этот момент. Вспомнилась ненависть. Вдруг стало страшно уже от самого себя. Неужели это все сделал Серёжа? Нет, не могло такого быть... Но после раздумий ответил отрицательно. Это был не Разумовский. Это был кто-то другой. Это не похоже на него. —Понятно... — Костя снова одел кепку. — Ну-с, а ты у нас откуда будешь? Дом-то твой далеко отсюда? *** Вечером, когда на улице уже начали сгущаться сумерки, Серёжа наблюдал за мотыльками, которые бились в оконное стекло, пытаясь проникнуть к свету. Сидел на твёрдой лавке около кабинета директора. Сейчас там внутри сидел полицейский, пару воспитателей и директор. Серёже никто ничего не сказал и не объяснил, просто за запястье привели к кабинету и приказали ждать. Он ничего не понимал, но и понимать сейчас не хочется - тело маленькое, не сделанное для того, чтобы каждый день терпеть удары ногами, поэтому сейчас совершенно без сил он старался держаться, чтобы не заснуть прямо на этой жёсткой лавочке. Наконец из кабинета вышел полицейский и одна из двух воспитательниц. Она улыбнулась мальчишке, и снова взяв его за запястье, резко подняла с места. —Ещё раз, спасибо вам большое! — Улыбнулась она полицейскому, и потянув за собой Серёжу, как прицеп, поспешно удалилась на лестничную площадку. Когда они остались наедине, даже не разворачиваясь, грозно прошипела: —Ещё раз сбежишь отсюда, и окажешься где-то рядом с серьёзным преступлением, от тебя и мокрого места не останется, слышишь? Ты нам бы всю репутацию испортил, если бы тебя почитали преступником... Но Серёжа даже не слушал. Он был не в силах услышать даже одно слово, было ощущение, что от него не осталось ничего - все по кусочкам разобрали хулиганы. Разобрали и разбили вдребезги.