Часть первая. Джон

В комнате было холодно. Откуда-то тянуло сквозняком, чего в этом доме в принципе не могло быть, но тем не менее Джон отчётливо чувствовал движение воздуха. Он был один, если не считать темноты, притаившейся в углах, и мерцающего света свечей, отбрасывающего длинные, танцующие тени на стены. Парень опустился коленями на дубовый паркет, с которого предварительно содрал ковёр, и, дрожащими от волнения пальцами, развернул кусок старого пергамента — тот, что он получил от странного человека. Не смотря на холод, рубашка противно липла к телу. Голова немного болела. Простыл он что ли, или всё от тошнотворно сладкого аромата благовоний, висевшего в воздухе. Джон отложил пергамент в сторону и начал рисовать. Мел скрипел при каждом движении, ложась жирными штрихами на лакированную поверхность. Он старался чертить настолько точно, насколько мог, и линии пентаграммы медленно обретали форму, острыми углами врезаясь в его отчаяние. Сбоку от него раздался тихий треск, и парень, вздрогнув от неожиданности, резко повернул голову. Свеча. Видимо в воск попал какой-то мусор, и сейчас он сгорал, искрясь и потрескивая. Джон медленно вздохнул, пытаясь успокоить ускорившееся сердце. Он не должен был бояться. Он должен был соответствовать. Отец Джона всегда был требовательным человеком. А ещё у него был план на жизнь сына даже до того, как мальчик научился пинать мяч или выучил таблицу умножения. Он никогда не спрашивал, любит ли Джон футбол, никогда не заботился о вещах, которые были ему действительно интересны. Нет. Его отцу нужны были только результаты. Победы. Совершенство. Статус. В отличии от него самого, старшие братья Джона были воплощением отцовских ожиданий. Сильные, популярные — настоящие мужчины во всех смыслах этого слова. Но не он. Он даже не мог достаточно быстро бегать, чтобы произвести впечатление на отца. Его оценки были в лучшем случае средними, и этого было недостаточно. Он не был тем умным, успешным сыном, на которого надеялся его отец. Нет, Джон был разочарованием. Ошибкой. Ребёнком, который был недостаточно хорош. Братья называли его ничтожеством. Отец почти не разговаривал с ним, а когда и разговаривал, то только для того, чтобы сказать ему, как стать лучше, как работать усерднее, и как добиться большего. Но как бы Джон ни старался, он никогда не мог соответствовать невозможным стандартам, установленным для него. Он всегда был на шаг позади. Всегда. Парень сжал в руке серебряный кинжал, который тоже дал ему странный человек, и сделал надрез на ладони — достаточно глубокий, чтобы кровь могла свободно вытекать из него. Он даже не чувствовал боли, глядя на набухающую алыми каплями полосу на своей коже. Джон не был уверен, почему доверился Уилсону. Возможно потому, что даже приличное состояние родителей этого парня, не могло заставить окружающих, смотреть без отвращения на его вечно сальные волосы и тучную фигуру. Но странность была в том, что Уилсон, внезапно, стал очень популярным. Будто бы какая-то неведомая сила заставляла людей жаждать его внимания. Не сила денег или репутации, не сила обаяния или интеллекта. Нет, эта сила была чем-то неестественным. Джону не потребовалось много времени, чтобы всё выяснить. — Как? — прошептал Джон. — Как ты это делаешь? — Я заключил сделку, — Уилсон нехорошо улыбнулся. — С демоном. И он дал мне всё, чего я хотел. Джон уставился на него, чувствуя как по спине пробежал холодок, а Уилсон тем временем продолжил говорить. Он рассказал о человеке, который помогает сделать мечты реальностью, если, конечно, ты готов хорошо заплатить. Джон был готов. В ладони, сложенной лодочкой, уже скопилось достаточно крови, и парень, окунув в неё палец, принялся аккуратно рисовать знаки по краям пентаграммы. Переломный момент случился пару дней назад, когда отец просмотрел его последний табель успеваемости. Голос родителя всё ещё эхом отзывался в его голове. Слова были старыми, но Джон, несмотря на то, что знал их наизусть, так и не смог с ними смириться и пропускать мимо ушей. «Почему ты не можешь быть больше похожим на своих братьев, Джонатан? Они то понимают, что значит быть Хартом. А ты? Тратишь впустую всё, что тебе дано. Даже не пытаешься стать лучше. Так и проживёшь всю жизнь никем». Отец вышел из комнаты, а Джон, сжав пальцы в кулаки, остался бороться со слезами, которые грозили вот-вот пролиться. Парень растёр кровь по ладони, и прижал её к центру пентаграммы. Странный человек рассказал ему правила: свечи — маяки, пентаграмма — стены, кровь — ключ. Джон облизнул пересохшие губы, и оглядел результат своих трудов, прослеживая сложные линии, которые он так кропотливо вычерчивал. Удовлетворенный, парень подхватил пергамент и поднялся на ноги. Настало время произнести заклинание. Вцепившись в страницу обеими руками, Джон прошёлся взглядом по чернильным символам. Они извивались, будто нетерпеливо желая попасть на язык, и парень зажмурился. А когда открыл глаза, понял, что померещилось. Видимо, глаза устали от долгого рисования при скудном свете. Он сделал медленный, дрожащий вдох и начал говорить. Слоги были неправильными, будто бы не принадлежащими этому миру, но смутно знакомыми. Словно он уже произносил эти звуки задолго до нынешней ночи. Последние слова сорвались с его губ, и, оцарапав слух, растворились в воздухе. Наступившая тишина была такая глубокая, что казалось — весь дом перестал дышать и затаился в ожидании. Секунды шли, но ничего не происходило. Разочарование тяжёлым камнем навалилось на грудь парня. Он же всё сделал правильно. Символы, заклинание, кровь — всё это было идеально. Так почему же, почему? Горькая мысль прокралась в его разум. Неужели Уилсон лгал? Неужели этот самодовольный ублюдок всё это время издевался над ним? Или, это странный человек — так называемый «колдун» — одурачил его? Вспышка раздражения обожгла нервы, заставив стиснуть зубы. Джон, резко, с силой выдохнул, пытаясь подавить досаду, и наклонившись, потянулся к меловым линиям, намереваясь их стереть. Пальцы уже почти коснулись пола, когда… Пламя свечей неестественно вытянулось вверх.Его свет истончился и побледнел, превратившись во что-то болезненное — что-то, что уже было не способно разогнать тьму. Джон замер, — неужели началось? Затем медленно выпрямился, боясь сделать резкое движение. Затаив дыхание, он начал пятиться от пентаграммы. Шаг. Второй. Парень должен был радоваться, но вместо этого начинал жалеть о своём поступке. Предвкушения, от того, что скоро его жизнь круто изменится не было и в помине. Только, вдруг возникшее, нехорошее предчувствие и металлический привкус страха на языке, после того как Джон заметил, что творится с тенями. Они сгустились, став почти осязаемыми, и медленно поползли из углов, пробуждаясь, просачиваясь из какой-то невидимой глубины. Комната начала сжиматься вокруг парня. Воздух потяжелел, и теперь давил со всех сторон, словно невидимые руки. Нужно было быстрее добраться до двери, но парень продолжал пятиться, не осмеливаясь повернуться спиной. На долю секунды пламя свечей взмыло до самого потолка. А затем… Они погасли. Все сразу. Бездыханная, удушающая тьма поглотила комнату. Джон дёрнулся. Оступился, запутавшись в собственных ногах, и завалился на спину. Резкий разряд боли пронзил его локоть, когда он ударился о твердую поверхность. И парень сдавленно застонал. Хрусть. Раздался слабый, но отчётливый звук. Тело Джона напряглось, пульс бешено заколотил по рёбрам. Он резко сел, забыв о боли, и завертел головой, ища в темноте источник. Хрусть. Хрусть. Взгляд заметался по полу. Дыхание сбилось, когда он, несмотря на отсутствие света, смог разглядеть это… Хрусть. Хрусть. Тонкие, ломаные трещины ползли из центра пентаграммы. Сначала медленно, затем всё быстрее. Хрусть, хрусть, хрусть, хрусть, хрусть. Они разветвлялись, рассекая — так тщательно нарисованные — линии пентаграммы. Треск усиливался, превращаясь в ужасный, ломающий кости звук, который эхом разнёсся по комнате. Пол рухнул. Центр пентаграммы превратился в зияющую пустоту. Разрушение прекратилось так же внезапно, как и началось, и на его месте осталась только глубокая, бесконечная чёрная дыра. Тишина. Джон не двигался. Не дышал, как загипнотизированный, напряжённо всматриваясь, в образовавшуюся перед ним яму. Из черноты вверх потянулись тонкие струйки дыма. В лицо ударил запах горелого мяса и обугленных костей. Желудок сжался, желчь поднялась к горлу и Джон зажал рот рукой. В яме что-то шевельнулось. Рука. Она медленно появилась из бездны — чёрная как уголь, с длинными пальцами заканчивающимися изогнутыми когтями. Ладонь прошлась по полу, ощупывая, прежде чем пальцы согнулись и когти вонзились в паркет. С пронзительным скрежетом, они разорвали дерево и зацепились за край пропасти. Кровь Джона заледенела. Волна острых мурашек пробежала по позвоночнику, впиваясь иглами в кожу, и заставляя волосы на затылке встать дыбом. Когтистые пальцы напряглись, перед тем как внезапным резким рывком что-то выскочило из ямы. Ещё одна чёрная рука метнулась вперёд, когти с грохотом врезались в пол, выбивая мелкие щепки. Существо подтянулось, вытаскивая себя на поверхность, и встало на четвереньки. Его тело было похоже на человеческое, с чёрной обугленной кожей, которая всё ещё дымилась. А потом оно подняло лицо. Стальная клешня паники вцепилась в грудь Джона, вытесняя способность связно мыслить. Он неистово задёргал ногами, попытался отползти, но пятки бесполезно скользили по гладкому полу, не находя опоры. Парень хотел закричать, но горло сжалось от нахлынувшего ужаса. Сердце, и без того учащенно колотившееся, забилось в неистовых, болезненных рывках. Голова существа была лысой, и такой же обугленной. Струи дыма поднимались от — обожженной до неузнаваемости — кожи, завиваясь в причудливые рога. Красный пожар горел внутри глазниц. Не отражённый свет, не простое сияние — адская печь, пламя которой плясало, мерцало и перемещалось. Огонь бросал жуткое свечение на лицо существа, подчёркивая глубокие трещины в его коже. Рот был распахнут в ужасном оскале — пасть, полная заострённых зубов. Губ не было. Только обнаженная, ухмыляющаяся плоть, натянутая во что-то, что было совсем не улыбкой. Тело Джона предало его. Дыхание прервалось с резким, рваным вдохом. Мышцы окаменели. Глубокий, первобытный ужас приковал его к месту. Разум застрял между инстинктом бежать и кошмарной, парализующей уверенностью, что это не принесёт пользы. Существо двинулось. Пентаграмма — призванная сдерживать и контролировать его — была бесполезной. Тварь пересекла её, как будто линий никогда и не существовало. Джон, широко раскрытыми глазами, смотрел в полыхающее пекло глазниц. Пока существо не спеша — всё также на четвереньках — приближалось. Когда его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Джона, оно заговорило. Не вслух. Но внутри разума парня. Это был голос потрескивающих углей, горящей плоти и предсмертных криков. Голос, который не был предназначен для человеческих ушей. «Я сделаю то, что ты хочешь». Брови Джона успели удивлённо приподняться, перед тем как рука демона метнулась вперёд, и когти вонзились в его грудь. Боль — грубая, обжигающая, невыносимая. Тело парня выгнулось, нервы воспламенились чистой, нефильтрованной агонией. Его рот раскрылся, и он, наконец-то, истошно заорал.