Глава 1. Одно утро понедельника в коммуналке на улице Благой

Все счастливые семьи счастливы одинаково, а каждая несчастливая семья — ни что иное как оригинальная, разномастная коммунальная квартира. Жильцов и жительниц семьёй назвать можно уже потому лишь, что все знают, кто что ест, кто о чём плачет, кто о чём молчит и кто кого проклинает. Вся квартира, на седьмом этаже, по улице Благой 77, литера А, была как один большой организм. Кухня — его сердце, как место встреч, признаний и пересудов; туалет, ванная и предбанник, обрамляющие кухню — лёгкие, часто застойные, прокуренные, но вполне функционирующие; шесть спальных комнат — остальные трудяги-органы по списку; ну а длинный коридор, заставленный всяким хламом, будь то старые велосипеды, неразобранные коробки, вечно закрытые комоды — как скелет, сочетающий всё воедино. Люди же были кровью. Они бродили туда-сюда, гоняя кислород, боролись с усато-шерстистыми пришельцами, иногда взъедались друг на друга, кусая своих, как лимфоциты — больные клетки, и, наконец, умирали. Андрей Михайлович пережил много циклов кроветворения. На его глазах сменялись поколения жильцов, и только он сам вместе со своей комнаткой под номером «2» ни капельки не изменился. «Ох, добрый вечер. Добрый вечер Вам. Как поживаете?» — он улыбался неизменно мягко каждому жильцу, слегка пригибаясь, будто делая кивок с приподнятой шляпой по старой памяти, и от этого движения его старенький костюм натягивался на спине, когда-то статной, теперь — сгорбленной и уставшей. Андрей Михайлович носил костюм всегда, даже дома. И всегда ко всем обращался на «вы». Даже к детям. У него были симметричные и интеллигентные черты лица. О возрасте напоминали морщины, обвислые щёки и множественные старческие пятна, а ещё складки у бровей и у губ — следствие того, что Андрей Михайлович любил выражать эмоции экспрессивно, задействуя все лицевые мышцы. На его памяти эта квартира никогда не жила так хорошо, как сейчас. Бывало, что и коридор, и предбанник, и даже ванна, эта пожелтевшая эмалированная старушка, фактически были жилплощадью и в них непременно кто-нибудь обитал. С шести утра целая очередь граждан, торопившихся на работу, переступала через своих соседей, что жались к стенкам на худых койках, почтительно обходила кошку, спящую в предбаннике, и громко стучала в ванную с требованием просыпаться и выходить: не дело, мол, заставлять людей опаздывать по делам. Следующий взрыв происходил на кухне. Пышущая звуками и криками, как настоящий вокзал, она притягивала к себе всех, от учащихся и работающих до бесперебойно пьяных, чтобы рассовать хлеб с маслом и манную кашу по ртам и отправить восвояси. На ужине всё повторялось — опять будили кого-то в ванной, правда, теперь, чтобы протереть жёлтое и холодное ложе от влаги и «поменяться сменами» на ночь, опять в кого-то совали хлеб с маслом и кашу (на сей раз гречневую), а потом спать. Сейчас всё стало иначе. Жильцы и жительницы пришли иные. Андрей Михайлович с детским любопытством сидел на своём любимом красном креслице на кухне, личном месте, как самый уважаемый человека в семье, и смотрел на них: гитаристов, студентов, вроде бы таких же, а всё же не таких, и специалистов-по-бог-знает-чему, что пришли на смену грузчикам и уборщицам. Нет, последние всё ещё жили на этом свете, но в этот год, в этой квартире, обитали иные, и до этого всё это было интересно, что Андрей Михайлович не поспевал за «трендами». «До того, голубушка, дивно, что я словно в молодость вернулся! — восхищённо говорил он Зинаиде Серафимовне, пока они, встретившись на кухне, смотрели «Отца солдата» по телевизору. — А ведь я играл там. Да! Собственноручно во-о-он тот виноград окучивал. Во втором рядке после этого актёра, как же его, покойного, царствие ему небесное… Вы не смотрите, милая, на меня так, я же правду говорю». Он улыбнулся, поднося дрожащую ложку супа до сухих губ: «Меня, когда в шесть лет поймали, беспризорника, и заставили на полях у одного южанина арбузы окучивать, я всему научился, да…» Зинаида Серафимовна, как и её внук Яша, вызывали в старике непреодолимое желание улыбаться. И разговаривать. Он рассказывал им обо всём: как на чугунной ванне переплыл Таганрогский залив, как собирал грибы в лесу на границе с Литвой и случайно эту самую границу пересёк, как был гордым гражданином Республики ШКИД и, в довершение, как показывал свои стихи самому Чуковскому. Иногда он забывался, замирал, глядел в пустоту и начинал сызнова, приукрашивая рассказанное и придумывая новое, что его ничуть не смущало. Он продолжал говорить, будто и не останавливался, даже когда собеседница засыпала. Яше он старался всегда найти конфету, которую вкладывал тому в маленький кулачок, а Зинаиде Серафимовне при встрече неизменно целовал руку. В общем — очень их любил. Других жильцов он знал хуже. Потому может, что они сами не хотели его знать, или потому что у молодых не хватало терпения на долгие беседы. Майю, рыжеволосую студентку, неоднократно приглашали на чай, но та часто отказывалась, а старик и не настаивал: занятая, верно, девушка. К счастью, внучок давнишней подруги, Никита Калашников, был человеком порядочным и нередко мог составить компанию старшим. Да ещё и пел так что сердце радовалось. Кого Андрей Михайлович вообще не знал, так это одного молодого человека, то ли иностранца, то ли нет, по прозвищу Генри. Говорил он без акцента, во всяком случае. За собой не убирает, всегда сам по себе — словом, лучше и не трогать. Иногда лица жильцов смешивались, и Андрей Михайлович мог обратиться к одному не по его имени, а к другому обратиться как к тому, кого уже и не было на свете, но ему прощали. Как прощали и то, что во второй комнате периодически появлялись вещи, некогда таинственно пропадавшие у разных жильцов квартиры. Брать чужое Андрей Михайловича сам не сильно то любил, но так случалось, и случалось неосознанно. Всё, что попадало в жилплощадь дышащего организма, становилось общим, — иными словами, и своим в том числе. Это мнение вжилось в Андрей Михайловича ещё очень и очень давно, да так и не искоренилось. Именно поэтому, когда в доброе утро понедельника почтальон оставил перед дверью загадочную чёрную посылку, Андрей Михайлович без зазрения совести присвоил её себе. Тем более, что на ней не было указано, кому именно она адресована. — Эво как, — крякнул Андрей Михайлович, осматривая кубическое чёрное нечто. Это нечто не очень походило на стандартную упаковочную коробку «Почты России», а пенсионер хорошо знал, какие там бывают, потому что в его комнатке имелись все возможные варианты, которыми была заставлена вся стена. Судя по виду, чёрная коробка могла вместить в себя как кастрюлю, так и две стопки книг, корешков по восемь каждая. Вид у коробки был подозрительный: поверхность рельефная, с диагональными полосками, прямо как решётка вентиляции, только глухая. Находка не походила ни на что знакомое. — Что ж в тебе такое лежит, милая? — пробормотал себе под нос Андрей Михайлович. Он задумался, прикидывая, насколько коробка тяжела и как лучше следует её забрать: с трудом подняв на руки или же протащив по полу. В такой ранний час, а стрелки на стареньких ходиках в коридоре показывали шесть-нуль-одну, все ещё спали, и старик не хотел никого будить ни своим пыхтением, ни грохотом толкаемого предмета. «Впрочем, — подумал он, — уже хорошо, что именно я встал самым первым: у меня этот предмет точно будет в целости и сохранности». Не задумываясь о том, что вещь действительно могла принадлежать кому-то другому, Андрей Михайлович уже приготовился кое-как согнуться, как вдруг в коридоре открылась дверь. — Ох, мой друг, доброго утра Вам, — с трудом разгибаясь и хватаясь за поясницу, заулыбался Андрей Михайлович, — как Вы спали? А посмотрите, что нам почтальон Печкин принёс, — покряхтев над своей же шуткой, он кивнул на чёрный ящик. — Да ещё так рано… Помогите мне, лапочка, до моей комнатки донести, хорошо? Я у себя похраню.