Дохён

Двенадцать часов дня. Я просыпаюсь от того, что ты шевелишься. Глаза открываются медленно, и я чувствую твоё тело — ты всё ещё на мне, рука лежит сверху, голова на моём плече. Ты чуть прижимаешься, и на секунду кажется, что всё нормально — нет ни Сонгю, ни смерти, ни этого дома. Просто мы. Я моргаю, глядя на тебя сверху — твои волосы растрёпаны, глаза чуть приоткрыты, и ты выглядишь такой спокойной, что у меня внутри что-то ёкает. — Ну ты и соня, — бормочу я, голос хриплый от сна, но с лёгкой ухмылкой. Не шевелюсь, чтобы не сбросить тебя, хотя шея затекла, а спина ноет от этой позы. Руки мои всё ещё на твоей спине, и я чуть сжимаю, чтобы ты почувствовала, что я тут. — Уже полдень, а ты всё дрыхнешь. Думал, ты меня раздавишь. Смеюсь не громко — не хочу тебя спугнуть. Ты прижимаешься ко мне, и я знаю, что эта секунда — до того, как ты вспомнишь всё — она наша. Хочу её растянуть. Хочу, чтобы ты сказала что-нибудь, или просто осталась вот так. Ну же, просыпайся ко мне. Я тут, и я не ушёл. Смотрю, как ты приподнимаешься, потираешь глаза. — Да ты сам только очнулся. Я чутко сплю, если б ты хоть пальцем шевельнул, я бы почувствовала. Твоя мягкая улыбка — первая за всё это время — бьёт меня прямо в грудь, и я не могу сдержать ухмылку в ответ. Ты садишься на диване, хватаешь мою куртку с пола и надеваешь её, бурча: — Если ты думаешь, что я теперь её тебе верну, ошибаешься. — Тихо, довольно, и я смеюсь — коротко, но искренне. — Ну, значит, она твоя, — отвечаю, голос ещё хриплый ото сна. Смотрю, как ты шагаешь к кухонным тумбам, и откидываюсь на спинку дивана, потягиваясь. Шея трещит, но мне плевать — ты тут, живая, и даже шутишь. Ты возишься у раковины, наливаешь воду из-под крана, делаешь глоток, а потом несёшь стакан мне. Садишься на край дивана, протягиваешь его с этой своей мягкой улыбкой, будто ничего и не было. — Чутко спишь, говоришь? — тяну я, прищурившись. Вспоминаю как елозил ночью, чтоб улечься на этом узком диване, а ты даже носом не повела. Делаю глоток. Вода холодная, чуть отдаёт железом, но я не морщусь. Смеюсь тихо, ставлю стакан на пол рядом и смотрю на тебя. Притворяешься, что всё нормально, и я подыгрываю — не потому, что верю, а потому, что хочу дать тебе эту передышку. Руки мои тянутся к тебе, но я останавливаюсь — просто кладу их на колени и лыблюсь. — Еды тут нет, да? — спрашиваю я, кивая на кухню. — Придётся мне тебя голодом морить. — Не хочу есть. — Тише выдаёшь, и я замечаю как твои глаза вновь смотрят куда-то в пустоту. Выдыхаю, встаю и шагаю к раковине. Налил тебе ещё один стакан воды, притащил обратно, но, конечно, споткнулся об этот старый ковёр и немного плеснул на тебя. Ты взвизгнула, а я заржал. — Вот и умылась. — говорю я сквозь смех и тяну тебе стакан. Ты щуришься, хитро так, и — бац! — выплёскиваешь воду мне прямо в рожу. Вода холодная, стекает по шее, и я стою, как дурак, а ты заливаешься смехом. — Ах ты мелкая зараза! — рычу я, кидаюсь к тебе и начинаю щекотать. Ты визжишь, вырываешься, но я держу крепко, пальцы впиваются тебе в бока. Ты хохочешь, задыхаешься и визжишь: — Дохён, хватит! Мы валимся на диван, ты пытаешься отбиться, но я быстрее. Наконец отпускаю, ты ловишь воздух, красная от смеха, а я плюхаюсь рядом, вытираюсь рукавом рубашки. — Правда или желание? — Вдруг спрашиваешь, глаза блестят. — Правда, — говорю я, лениво так. — Ты реально такой придурок всегда, или только для меня стараешься? — поддеваешь ты, и я ржу снова. — Только для тебя, принцесса, — отвечаю и пихаю тебя локтем. Проходит уже час, мы сидим, болтаем о всякой ерунде: как я однажды спалил сарай, как ты в детстве стащила у Сонгю нож и порезалась. Ты будто забыла про всё, про Тэджуна, про кровь, про особняк. Только ты и я, ржём, дурачимся, и я думаю, что это, чёрт возьми, лучшее утро за последние дни, хоть и жрать нечего. Вдруг я ловлю твой нежный взгляд. Тихо оглядываешь моё лицо. — Нужно возвращаться. — Слова звучат спокойно, но бьют меня тихо, как камешек в воду. Ты мягко касаешься моей руки, и я чувствую тепло твоих пальцев, прежде чем ты встаёшь и шагаешь босыми ногами к выходу, к машине. Ты не объясняешь, не споришь — просто идёшь, и я понимаю, что ты решила. Сонгю мёртв, дом пуст, но ты не можешь просто сбежать и остаться здесь. Ты возвращаешься, и я не знаю, зачем — к Ханыльу, к памяти, или просто потому, что иначе не можешь. Встаю следом, потягиваюсь, и шагаю за тобой, догоняю тебя у двери, хватая за локоть — не грубо, а чтобы остановить. — Эй, постой. Ты уверена? Там... там ничего хорошего сейчас нет. Смотрю тебе в глаза, прищурившись. Ты спокойная, но я вижу, что это не просто так — ты держишься, как всегда, но внутри что-то горит. Хочу, чтобы ты осталась тут, со мной, подальше от всего этого дерьма, но ты уже решила. Мотаешь головой. Отпускаю твой локоть, засовываю руки в карманы и киваю на машину. — Ладно, поехали, — говорю я, шагая вперёд и открываю тебе пассажирскую дверь. — Но если что, я тебя обратно сюда увезу. Только скажи. Сажусь за руль, завожу движок, и жду, пока ты сядешь. Ты возвращаешься, и я не знаю, что тебя там ждёт — Ханыль, Минвон, пустота. Но я везу тебя, потому что ты попросила. Я сижу за рулём, глядя на дорогу, пока ты усаживаешься в кресле удобнее и пристёгиваешься. Включаешь какой-то тихий трек — мелодия мягкая, почти незаметная, но она заполняет тишину между нами. Мы едем, и я ещё не знаю, что нас ждёт впереди. Ты спокойно смотришь на дорогу, иногда поворачиваешь голову и улыбаешься мне — почти благодарно, и от этого у меня внутри что-то теплеет. Ты не рыдаешь, не кричишь, просто сидишь рядом, живая, и я думаю, что, может, всё не так уж и плохо. Ты сидишь в моей куртке, босая, и выглядишь почти как раньше — спокойная, мягкая, но теперь я знаю, что это твоя броня. Дорога тянется, особняк уже мелькает вдали, и я сбавляю скорость, не подозревая, что там нас ждёт только тишина и смерть. Пока я просто веду машину, радуясь, что ты рядом, и твоя улыбка — это всё, что мне сейчас нужно. Мы подъезжаем ближе, и я замечаю, что что-то не так — ворота открыты, людей нет, даже собаки не лают. Хмурюсь, останавливаю машину у входа и смотрю на тебя. — Что-то тихо, — говорю я, голос напряжённый. — Сиди тут, я проверю. Открываю дверь, выхожу. Ну же, останься в машине. Я разберусь. Но... слышу, как дверца машины хлопает, и оборачиваюсь — ты хмуришься, вылезаешь и упёрто идёшь к дому, босая, в моей куртке. Чёрт, ты серьёзно? Я только что сказал тебе сидеть, а ты уже шагаешь к крыльцу, будто тебе плевать, что там внутри. Челюсть сжимается — не от злости, а от какого-то дурацкого страха, что ты сейчас увидишь то, чего не должна. — Эй, стой, — бросаю я, догоняя тебя в два шага. — Ты что, не слышала? Я сказал, сиди в машине. Там... там что-то не так, слышишь? Ты упёрто смотришь вперёд, и я вижу это в твоих глазах — ты не остановишься. Особняк молчит, ни звука, ни движения, и я уже знаю, что это плохо. Очень плохо. Выдыхаю и шагаю вперед, заслоняя тебя собой. Дверь приоткрыта, и я толкаю её ногой — внутри темно, пахнет кровью и порохом. Чёрт. Сердце стучит быстрее, но я держу лицо — не хочу, чтобы ты видела, как мне хреново. — Ладно, хочешь — иди, — говорю я, голос хриплый, но твёрдый. — Только держись за мной. И если что, беги к машине. Без вопросов. Хватаю свой дробовик при входе, тихо ступаю внутрь, и сразу вижу — Минвон лежит у стены, горло перерезано, кровь уже засохла. Дальше, в гостиной, Ханыль — пуля в груди, глаза открыты, бутылка виски валяется рядом. Все мертвы. Те ублюдки пришли ночью и добили всех. Если бы мы не уехали, мы бы тоже были тут, с дырками в телах. Поворачиваюсь к тебе, глаза тёмные. — Уходим, — говорю я резко. — Сейчас. Я стою, глядя, как твой взгляд прикован к Ханыльу — пустой, хмурый, будто ты не здесь. Говорю тебе уйти, но ты словно не слышишь — в голове у тебя звенит, я вижу это по тому, как ты закрываешь глаза и мотаешь головой, сбрасывая с себя это оцепенение. Ты собираешься с усилием, и вдруг всё ускоряется — ты поднимаешь на меня взгляд, почти извиняющийся, но твёрдый, и бежишь на второй этаж, бросая холодно, собранно, как Сонгю когда-то: — Переоденься и собери вещи. — Твой голос режет, и я понимаю — ты не сломалась. Ты берёшь всё в свои руки. — Чёрт, да ты... — начинаю я, но ты уже исчезла наверху. Смеюсь коротко, качаю головой, и бегу следом, но сворачиваю в кабинет Сонгю. Там бардак — бумаги, пустые бутылки, запах сигарет. Открываю его сейф — код я знал давно, он сам мне показал на случай "если что." А "что" теперь случилось. Хватаю пачку денег, два ствола — один для меня, второй запасной, — патроны, и сую всё в чёрный рюкзак, что валялся у стола. Слышу, как ты шумишь в своей комнате, и ускоряюсь — времени нет. Вылетаю в коридор, бегу к себе. Паша шмоток летят в рюкзак. Надеваю первую попавшуюся футболку и выхожу. Натыкаюсь на тебя. В голубом платье с дурацкими птичками, грубых ботинках и моей куртке, с розовой дорожной сумкой в руках. Выглядишь нелепо, но чёрт возьми, красиво — как будто готова драться с миром. Замечаю, как сверху в сумке поблёскивает глок. Сонгю бы гордился. — Быстро ты, — говорю я, голос хриплый, но с ноткой одобрения. Шагаю к тебе, бросаю рюкзак через плечо. — Деньги, пушки — всё взял. Едем. Сбегаю вниз по лестнице, ты за мной. — Готов поспорить в Железном шторме сейчас дела обстоят ещё хуже. — Хмыкаю. — Туда нельзя. — Не знаю где именно, но Сонгю как-то обсуждал с Минвоном часть вашей банды... В другом городе, где-то у воды. Тот, кто спас меня дома, тогда — он оттуда. — Ты киваешь, вспоминая Джихо. — Они уже знают, что Сонгю нет? Мы вылетаем во двор, и я киваю, не останавливаясь — ты права, это наш единственный шанс. Ты холодная, собранная, и я вижу в тебе его — Сонгю. Мы одни, и эти ублюдки ещё заплатят, но сейчас надо валить. — Пусан, — говорю я, и голос хрипит. — У воды, порт. Там часть наших, под контролем Чжи Мёнхо. Сонгю доверял ему. Если они ещё не знают, узнают скоро. Едем туда. Кидаю рюкзак на заднее сиденье, ты бросаешь свою сумку рядом. Садимся в машину — я за руль, ты рядом. Движок рычит, когда я завожу его, и мы срываемся с места, выезжая из двора. Особняк остаётся позади — тёмный, мёртвый, с телами внутри, и я не оглядываюсь. Ты сидишь, всё ещё в этом платье с птичками и моей куртке, и я вижу, как ты сжимаешь руки — не от страха, а от решимости. — До Пусана часов пять, если гнать, — говорю я, не отрывая глаз от дороги. Бросаю на тебя короткий взгляд, улыбаюсь криво. Ты киваешь и я жму на газ сильнее. Мы едем к воде, к последнему куску банды, что остался от Сонгю. Я не дам нам сдохнуть.