Глава 12: Правда о Виктории

Зимнее утро на набережной начиналось как всегда — слишком яркое для такого холодного дня. Солнце било в глаза, отражаясь от льда, от замерзших перил, от тонкого слоя снега, который лёг ночью и не успел превратиться в слякоть. Воздух пах металлом и чем-то сладким — запах зимы в старом городе. Люди спешили мимо, закутанные в шарфы, пуская пар изо рта, но спешили не на работу — настало время закупок. Малек шёл по набережной медленно, не потому что ему некуда было торопиться, а потому что это был один из немногих дней, когда он мог идти просто так — без погони, без свидетелей, без демонов за спиной. Он дошёл до конца парапета, там, где начинался спуск к воде, прислонился к перилам. Солнце било в лицо, лед блестел, как зеркало, и в этом зеркале он на секунду увидел себя — не сегодняшнего, а того, кто когда-то стоял на этом же месте, в другой жизни, с другим сердцем. Снег под ногами скрипнул. Малек обернулся. Лебедова. Она шла к нему медленно, чуть прихрамывая, сжимая в руках свёрток, похожий на книжку. Волосы аккуратно убраны, макияжа нет, пальто слишком лёгкое для такой погоды. — Ты замёрзнешь, — сказал Малек вместо приветствия. — Уже привыкла, — улыбнулась Лебедова. — У меня к тебе Рождественский подарок. Она протянула ему тетрадь — старая, углы загнуты, страницы в разводах, будто её не раз проливали чем-то горячим и кислым. От бумаги пахло её духами — немного старомодными, горькими, с ноткой ванили — и чаем с лимоном. Малек взял тетрадь двумя пальцами, как берут старую реликвию, которая может обжечь. — Что это? Лебедова посмотрела на реку, не на него. — Я не могла сразу. Прости. Я не хотела скрывать. Просто… это было слишком лично. Но вижу, что дальше ты не пройдёшь без неё. Так что считай это Рождественским подарком. Она развернулась и пошла обратно, не дожидаясь его ответа. Малек даже не сразу понял, что она уходит — так тихо она исчезала с набережной, как будто её никогда и не было. Он развернул обложку. Почерк Виктории — живой, нервный, буквы пляшут, строки неровные, будто писала на коленях в метро. «Я устала. Я больше не хочу петь для мёртвых. Мёртвые не умеют слушать.» Малек закрыл тетрадь, сжал её в руках, будто мог почувствовать пульс Виктории сквозь бумагу. Снег продолжал скрипеть под ногами прохожих, солнце било в глаза, лед блестел — а внутри него, как всегда, что-то треснуло. Это был её голос. Голос женщины, которая пела, даже когда её никто не слышал. Малек стоял у воды, прислонившись к ледяному перилу, одной рукой держа дневник, другой — прикрывая от ветра сигарету, хотя знал, что так и не закурит. Небо было чистым, прозрачным, как хрусталь, а солнце светило так ярко, будто хотело доказать, что зимой тоже бывает светло. Он открыл тетрадь. Буквы плясали по страницам — нервные, с резкими нажимами, в некоторых местах чернила растеклись, как будто она писала в слезах, или в темноте, или сразу после спектакля, когда руки ещё дрожат от аплодисментов. “Я всегда чувствовала себя пустой. Даже когда пела. Пустой так, как бывает пусто в домах после похорон — когда все уже ушли, а тишина ещё не легла на пол.” Малек медленно перевернул страницу. “Мой голос — это не талант. Это маска. Голос умеет обманывать. Он может звучать так, будто любит, даже если внутри — ни капли тепла.” “Я пыталась полюбить людей. Честно. Но каждый раз, когда кто-то подходил ближе, мне казалось, что внутри меня — только зеркало. Холодное, скользкое, равнодушное. И в этом зеркале они видели не меня. Они видели только себя.” Ветер коснулся его лица, тонкий, как пальцы Виктории. “Я боялась сказать тебе, Малек, как мне страшно. Ты слишком хороший психолог. Ты бы сразу понял, что это не просто депрессия. Это выбор.” Малек перевернул ещё одну страницу, пальцы уже замёрзли, но он не мог остановиться. “Я выбрала сама. Не потому что сдалась, а потому что не видела смысла тянуть дальше. Я больше не могу петь. Потому что мне больше нечего сказать.” “Я боюсь, что когда ты узнаешь правду, ты разочаруешься. Прости. Но мне кажется, ты всегда знал.” Малек закрывает глаза, на секунду, чтобы вдохнуть глубже. Холод обжигает лёгкие. “Я хочу, чтобы ты не винил себя. Это не твоя вина. И не их. Это просто я.” Последняя страница пуста. Малек провёл пальцем по её краю — там, где бумага чуть порвалась, словно кто-то раздумывал, стоит ли её вырвать. Снежинка упала прямо на эту пустую страницу. И тут же растаяла, оставив маленькую, крошечную каплю. Малек стоял, держа дневник так, будто это её ладонь. И молчал. Потому что нечего было сказать — ни ей, ни себе, ни этому городу, который видел слишком много смертей и слишком мало любви. Он закрыл тетрадь. Посмотрел на воду. Виктория всегда пела для мёртвых. Просто мёртвые — это все они. Он дочитал до конца, не меняясь в лице. Пальцы сжали обложку дневника чуть крепче, чем следовало, но он тут же себя одёрнул. Оставлять следы на чужой боли — это как пытаться расписаться на чужом надгробии. Он закрыл тетрадь. Поставил её на перила, прислонил спиной к холодному железу и просто стоял. Минуту. Две. Пять. Город жил своей жизнью — люди проходили мимо, снег скрипел под ногами, кто-то смеялся на другом берегу. И всё это шло мимо него, как вода мимо камня. Он достал сигарету. Сунул её в угол рта, но не прикурил. Просто держал — как жест, который больше значил, чем сам дым. Ветер рванул его пальто, пронёсся по лицу, заставил щуриться. — Ты всегда была честной, Виктория, — сказал он в пустоту. — Жаль, что только здесь. Ему не нужен был собеседник. Он повернулся к реке спиной и пошёл домой — не торопясь, не останавливаясь, как человек, который знает дорогу даже с закрытыми глазами. Дома было темно и холодно — он не включал свет, просто прошёл в кабинет, зажёг настольную лампу. Верхний ящик — старый, тёсаный, с тугой ручкой — открылся не сразу. Словно протестовал, словно знал, что сейчас в него ляжет что-то слишком важное. Малек вынул свои старые записи — тонкие блокноты с потрёпанными краями, некоторые исписаны мелким почерком, некоторые почти пустые, с единственной строчкой на всю страницу. Он положил дневник Виктории сверху. Закрыл ящик. Не плакал. Сел за стол, вытянул перед собой руки и долго смотрел на пальцы — те самые, которые держали её запястье, когда она ещё была жива. Потом вытащил из-под стопки бумаг очередное дело — тихое, рутинное, обычное. И начал работать. Не потому, что хотел. Потому, что так — проще. А за окном снова падал снег. И ни одна снежинка не знала, что упав на землю она обязательно растает.