Глава 13. Последнее испытание. Давид

Рождественская Прага светилась так, будто кто-то разлил на город ведро жидкого золота и размешал его со снегом. Воздух пах корицей, дымом, карамельными орешками и чем-то ещё — тем, что бывает только в декабре, когда даже самые циничные люди начинают верить в чудеса, а потом сразу стыдятся этого. Малек стоял у палатки со сваржаком — не самым лучшим, не самым горячим, но зато с той самой грубой пряной ноткой, которая обжигает нёбо и выжигает память о всем плохом, что случилось за год. Вокруг гудела ярмарка — смех, звон монет, музыка из динамиков, запах сосисок, которые тут называют «классикой». — Я не пью эту гадость, — голос Давида был таким же, как всегда: вкрадчивым, будто он говорит с тобой сквозь стекло. — Это даже не вино. Это химический ожог с ароматом корицы. Малек пожал плечами, сделал глоток. — А я люблю. Напоминает о временах, когда я ещё верил, что смогу поверить в Рождество. Давид усмехнулся. Его пальто ловило свет гирлянд, а на лацкане застряла снежинка — такая идеальная, что казалась нарисованной. Малек смотрел на эту снежинку дольше, чем на самого Давида, будто ждал, что она растает или сорвётся вниз, но та держалась — вопреки теплу, вопреки закону физики. — Ты знаешь, — голос Давида был почти ласковым, как у репетитора, объясняющего ребенку сложную задачу. — Ты ведь можешь всё это оставить. Все эти поиски, тени, зеркала. Я могу показать тебе дверь в жизнь, которая пахнет тёплым хлебом, спящими котами и руками любимой женщины. Малек не пошевелился, только опустил взгляд в бокал, где на дне плавало две гвоздички — как два глаза. — И что это будет за жизнь? — спросил он. — Простая. Глупая. Человеческая. Та, в которой ты не спасаешь мир и не разбиваешь себе сердце каждую неделю. — Давид чуть склонил голову набок, пальто чуть скользнуло с плеча. — Хочешь? Малек не ответил сразу. Он посмотрел на гирлянды, на туристов, которые фотографировались у ёлки, на продавщицу орехов, которая из года в год не менялась — её шапка, её фартук, её привычка поправлять волосы кончиком шпажки. Всё это было такое живое и такое хрупкое. Малек знал: если он скажет «да», то завтра его память сотрут, его зеркала разобьются, его сны станут простыми, как у всех. Он будет засыпать, не зная, что существует Уроборос. И жить, не помня, что Виктория умерла. — Сколько ей было бы сейчас? — спросил Давид вдруг, и голос его стал тоньше, будто снежинка на лацкане заговорила его устами. — Виктории. Она ведь почти старуха была бы. Представляешь? Твои руки — всё такие же, а её пальцы — с узелками, как корни старого дерева. Глаза уже не блестят. Память путает улицы. Красить волосы она бы давно перестала — сказала бы, что это глупо. Её голос — когда-то он звучал, как серебро. А теперь — как ржавчина. Малек молчал. — А я могу сделать так, — продолжил Давид, — что она не будет стареть. Никогда. Я могу сделать так, что её голос будет звучать так, будто каждую ночь она поёт только тебе. Хочешь? Малек улыбнулся. Губами, но не глазами. Снежинка на лацкане Давида дрогнула — будто поняла, что её слова не попали в цель. — Давид, — сказал Малек. — Ты пытаешься дать мне жизнь, но на самом деле ты хочешь, чтобы я выбрал смерть. Давид чуть прищурился, но не удивился. Лишь уголок его губ дрогнул, будто он заранее знал, каков будет ответ. — А ты всё ещё умеешь читать меня, — сказал он. — Это почти трогательно. — Я умею читать не тебя. Я умею читать пустоту между твоими словами, — Малек снова поднял бокал, но не выпил, только смотрел, как отражается в вине свет фонарей. — Ты хочешь не спасти меня. Ты хочешь сделать так, чтобы я сам закрыл дверь за своей жизнью. — А ты не устал? — Давид сделал шаг ближе, и воздух между ними стал липким. — Не устал выбирать боль вместо покоя? — Ты сам ответил на свой вопрос. Это мой выбор. Они стояли слишком близко для разговора, который можно было бы назвать дружеским. Давид склонился так, что Малек чувствовал его дыхание у себя на щеке — тёплое, пахнущее чем-то сладким и горьким, как загустевшая кровь. — Ты сделал свой выбор, — сказал Давид, и голос его стал пустым. — Но я дам тебе ещё один подарок. Я расскажу тебе, что будет потом. Малек усмехнулся, но не отступил. — И что же? Давид наклонился ещё ближе — так, что между ними остался только туман их дыхания. — Ты найдёшь все осколки, — прошептал он. — Соберёшь зеркало. Посмотришь в него. И знаешь, кого ты там увидишь? Малек не спросил. Он знал, кого. — Себя, — сказал Давид. — Но не того, кем ты был. И не того, кем хотел стать. Ты увидишь того, кем ты был всегда. Даже когда носил сутану. Даже когда любил Викторию. Даже когда верил, что можешь спасти хотя бы одного человека. Ты увидишь своего Бога, Малек. И это будешь ты сам. Они стояли молча. Гирлянды всё так же светили. Музыка всё так же играла. Люди всё так же смеялись и покупали слишком дорогие орехи. А между ними — между этими двумя — стояла тишина, как между двумя старыми могилами. — Знаешь, что самое страшное, Малек? — спросил Давид, отступая на шаг. — Не зеркало. И не ты. Самое страшное — что тебе это понравится. Малек не сдвинулся с места. Давид стоял напротив, и их дыхание растворялось в морозном воздухе, как две старые молитвы, забытые на полуслове. — Ты думаешь, что выбрал, — сказал Давид. — Но знаешь, в чём фокус? Нет никаких выборов. Есть только сценарии. И каждый из них написан задолго до того, как ты вообще научился говорить. — Я не верю в судьбу, — сказал Малек, но голос его звучал неубедительно. Сам знал, что врёт. — Конечно, не веришь. Это же удобно — думать, что ты режиссёр, а не актёр. Но ты — не первый, кто решил «спасти» людей. Таких, как ты, было много. Больше, чем тебе кажется. Знаешь, что их объединяет? — Давид наклонился ближе, почти касаясь губами уха Малека. — Их никто не помнит. Малек скользнул взглядом в сторону, туда, где на светящейся витрине крутились карамельные яблоки. Его пальцы сжались в кармане, сдавливая осколок зеркала. — Я не боюсь забвения, — сказал он. — А зря, — Давид выпрямился, хлопнул себя по рукам, будто замёрз. — Забвение — это не пустота. Это форма пытки. Бог умеет пытать изящно. Стирать имя — это тоже талант. Малек вздохнул, выпустил облачко пара. — Значит, по-твоему, всё это было зря? — Нет, — Давид улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли злобы. — Не зря. Потому что каждый раз, когда приходит новый «спаситель», Бог меняет финал. Это его любимая игра. Он любит повторять свои истории — с одними и теми же героями, с одними и теми же репликами. Но концовку он никогда не пишет заранее. Он ждёт, что выберет ты. — И какой финал ждёт меня? Давид прикрыл глаза, словно вслушивался в какую-то музыку, которую слышал только он. — Хочешь знать правду, Малек? Ты уже умер. Двадцать лет назад а может двести, в той церкви или в какой-то другой, ты умер так давно, что уже никто и не вспомнит, когда это было и кем ты был. Ты просто слишком упрямый, чтобы это признать. Малек кивнул, но не сразу. Будто тянул время. — После — будет тишина, — сказал Давид. — Такая тишина, в которой больше нет вопросов. Ты узнаешь, кто ты. И зачем ты здесь. И больше ничего не останется. Ни боли, ни любви, ни страха. Только чистое знание. И тогда ты решишь — хочешь ли ты остаться в этом мире. Или, наконец, уйдёшь. Малек молчал. Давид коснулся пальцами лацкана его пальто — лёгким движением, как будто стряхивал пыль или благословлял. А потом исчез — не резко, не театрально. Просто растворился в воздухе, как сигаретный дым. Но его присутствие осталось. Словно запах старых книг, которые раз за разом достают с полки, перелистывают, но никогда не дочитывают до конца. Малек стоял в этой тишине ещё долго. Пока гирлянды не погасли. Пока запах корицы не смешался с холодом. Пока дети не разбежались по домам, таща за собой липкие от сахарной ваты варежки. Только допил свой остывший сваржак, выкинул стакан в мусорку и посмотрел вверх — на тёмное небо, в котором кружили тысячи снежинок. Он смотрел, как в воздухе кружатся снежинки — лёгкие, беспечные, безмозглые. Они не знают, куда упадут. Не знают, растворятся или переживут ночь. Им всё равно. Потому что они просто делают своё дело. Он подумал: «Может, в этом и есть ответ.» Потом развернулся и пошёл домой, не оглядываясь. А над площадью всё ещё звенели детские голоса. И в этом звоне было больше надежды, чем во всех словах Давида вместе взятых.