Глава 4

      Мелкий прибой тихо шуршал о гальку. В этот звук иногда вплеталось редкое потрескивание костра. Ночь укрывала берег плотной тёмной тканью, и только тёплые языки пламени вырывали из темноты очертания двух фигур. Над морем висели редкие звёзды. Они казались далёкими и тусклыми, словно гасли одна за другой.       Елена сидела на поваленном бревне и чуть наклонялась вперёд. Локоть упирался в колено, пальцы перебирали цепочку на шее. Подвеска в виде стрелы висела на тонком серебре и в этот момент ощущалась тяжелее всего оружия, что лежало в её рюкзаке. В свете огня металл мерцал мягким обманчивым блеском, который делал её не украшением, а знаком для тех, кто понимает.              Её взгляд тянуло к горизонту. Там чёрная полоса моря срасталась с небом, и казалось, что если смотреть достаточно долго, можно уловить не просто даль, а тонкие переломы между мирами, места, через которые можно шагнуть туда, где всё будет иначе.       Звук шагов так и не прозвучал. Только лёгкое движение воздуха подсказало, что Нат подошла, обошла костёр и молча опустилась рядом. Она двигалась настолько тихо, что даже сторожевой пёс поднял бы голову слишком поздно. Наташа не произнесла ни слова и не посмотрела на Елену. Она просто села так, будто была здесь всё это время.       Пламя выхватило её профиль из тени. В чертах скользило спокойствие, но не то, что приносит уверенность. Это было спокойствие человека, который никогда не расслабляется полностью, даже у костра. В её глазах, отражающих дрожащий свет огня, жила привычка отмечать каждый путь для отхода и каждую угрозу, которая может появиться в любой момент. По тому, как она смотрела, можно было понять, что она продолжает считать время и оценивает, куда лучше повернуть, если придётся уйти.       Между ними повисла тишина. Она казалась плотной и настойчивой, словно у костра сидел ещё один спутник. Волны лениво били о гальку, и каждый новый удар звучал как ответ, который Наташа так и не давала. — Ты хочешь уйти, да? — тихо спросила Елена. Пальцы скользнули по цепочке и спрятали стрелу под ворот куртки.       Наташа не ответила сразу. Она смотрела на тёмную воду так, будто именно там мог спрятаться правильный вариант. Волны подходили одна за другой. Нат сжала край бревна так сильно, что костяшки побелели. Она молчала несколько секунд, словно ждала, что море скажет вместо неё. И только потом прошептала, едва слышно, почти на одном дыхании: Нет, наши девушки не плачут Не пишут и не ждут вестей. Нет, снова я пущусь рыбачить Без невода и без сетей. Елена уловила слова. В уголках губ мелькнула короткая усмешка. — Ты слишком поэтична по сравнению с моей Наташей.       Рыжая подняла взгляд. В нём появился осторожный интерес, почти вопрос. Елена никогда не видела в ней такого. — У нас… эм… между нами что-то было в твоей вселенной? — прозвучало непривычно неловко. Наташа чуть отодвинулась, будто сама мысль застала её неподготовленной. — О… нет. Боже, нет. — Голос у Беловой сорвался на резкость, хотя в словах слышалась серьёзность. — Ты моя сестра. Не по крови, да, но… это долгая история. — Она моргнула, словно удивилась тяжести, с которой произнесла это слово. Она на мгновение замолчала, подбирая фразу. — И потом… меня кое-кто ждёт дома. — Хозяин подвески? — тихо уточнила Нат, кивнув на цепочку, спрятанную под ворот. — Хозяйка, — поправила Белова. На её лице впервые за весь вечер появилась настоящая тёплая улыбка. — Её зовут Кейт Бишоп. Лучшая лучница во всех вселенных.       Нат кивнула, и уголки её губ чуть дрогнули. Это была не улыбка, а признание самой себе. Она снова посмотрела в море. Волны перекатывались в темноте, и их ритм напоминал дыхание огромного живого существа. — Я не могу оставить их там, — её голос звучал ровно, почти гладко, но в этой гладкости слышался звон натянутой стали. Елена тоже всмотрелась в тьму, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, кроме пустоты. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Моя Наташа помогла мне пройти через мою Красную комнату. Огонь треснул, и в воздух взлетели искры, на мгновение подсветив её профиль. Елена улыбнулась короткому воспоминанию, будто оно пахло гарью пороха и свежим снегом. — У нас она пряталась в небе, а не под водой. И… у нас был антидот. Для Вдов.       После этих слов наступила тишина, которая сразу стала слишком плотной. Потрескивание веток будто усилилось. Нат задержала дыхание и прикрыла глаза, словно сама мысль о лекарстве была режущей кромкой, от которой хотелось отшатнуться. — Что случилось с твоей Наташей? — спросила она шёпотом. Плечи дрогнули, как у человека, который заранее готовится услышать то, что разрушит остатки надежды.       Елена долго не говорила. Только вслушивалась в шум моря и в собственное дыхание. Потом перевела взгляд на горизонт и начала говорить медленно, осторожно, будто каждое слово нужно было вынести на руках. — Моя сестра спасла мир ценой своей жизни. Я так хотела, чтобы это оказалось ложью. Чтобы погиб кто угодно, только не она. — Она попыталась улыбнуться, но губы не послушались. — Я бы отдала всё, чтобы поменяться с ней местами. Но это не вернуть.       Огонь отражался в её глазах. Там блеск был не от слёз, а от напряжения, от боли, с которой она давно научилась жить. — Она стала побочным эффектом войны. Сопутствующим ущербом. Год назад я хотела умереть. Просто закрыть глаза и не открыть их. Или открыть и снова увидеть её. — Голос дрогнул. — И вот я открываю глаза… и она сидит рядом со мной.       Елена снова посмотрела на тёмную линию океана, будто в его глубине скрывалась вся несказанная правда. — Я не она, — тихо ответила Нат. — И уж точно не стою такого спасения.       Тишина вернулась и легла между ними холоднее прежнего. Нат смотрела на огонь. Искры падали в темноту и исчезали в ней, как падающие звёзды, которые много обещают, но никогда ничего не приносят. Она сжала ладонь, будто держала в ней собственный страх, чтобы тот не сорвался наружу. — Я сама справлюсь, — сказала она слишком быстро, так, как произносят не признание, а заклинание. Елена слегка склонила голову, не отводя взгляда от горизонта. — Ты не пойдёшь одна. Мы теперь команда. Нат усмехнулась сухо и коротко, будто эта усмешка была единственным, что удерживает её от крика. — Не начинай эту вдохновляющую речь. — Поверь, это точно не про меня. — Елена едва заметно пожала плечами.       Молчание снова сомкнулось между ними. Волны били о берег, и их глухой удар напоминал рёв зверя, спрятавшегося в темноте. Огонь треснул, и ветер чуть шевельнул волосы, будто напоминая, что ночь слушает каждое слово. Нат перевела взгляд на Елену. В её глазах мелькнуло неуловимое колебание, короткая вспышка сомнения, которое она редко позволяла себе показывать. — Значит, мы это делаем? — спросила она. На этот раз её голос не звучал, как приказ самой себе. В нём была простая человеческая просьба услышать «да». Елена спрятала цепочку под куртку и кивнула, не отводя взгляда. — Да. Освободим их.       Море вздохнуло новым набегом волны. Нат глубоко вдохнула влажный солёный воздух и задержала дыхание, будто давала себе время принять решение окончательно. Когда она заговорила снова, в её тоне слышалась спокойная твёрдость. Это была не бравада и не убеждение, выжженное привычкой, а настоящая решимость. — Тогда сделаем это правильно.

***

      Внутри корабля стоял мягкий полумрак, и бледно-голубые линии интерфейсов тянулись по стенам, словно светящиеся жилы. Воздух дрожал от тихого гула систем. В центре зала висела голограмма, медленно вращавшаяся фигура подводного комплекса. Полупрозрачные уровни накладывались друг на друга так, что казалось, будто смотришь на живой организм. Красные точки охраны мерцали поверх схемы, синие узлы связи мигали ровным ритмом.       Наташа стояла вплотную к проекции. Её пальцы быстро скользили по панели, и изображение послушно менялось. Она отмечала новые коридоры и скрытые шлюзы, а голубой свет под её руками вспыхивал чуть ярче. — The control signal of the Red Room isn’t just a radio wave (Контрольный сигнал Красной комнаты это не просто радиоволна), — сказала она, переводя взгляд на Джона, Эйву и Елену. — It’s an ultrasonic modulation above twenty kilohertz overlaid on a low-frequency pulse. This method bypasses standard jamming techniques (Это ультразвуковая модуляция выше двадцати килогерц, наложенная на низкочастотный импульс. Такой способ проходит мимо обычных глушилок).       Эйва подняла голову от стола. Голубой свет тонко скользнул по её лицу. — I remember the feeling. Not the sound, the vibration, like your bones have their own resonance (Я помню это ощущение. Не звук, а вибрацию, будто у костей появляется собственная резонансная частота).       На экране ожило изображение Тони. Его голос накрыл помещение ровным тоном бортовой связи. — We don’t have a sample of the signal, but if you can reproduce the frequency even approximately (У нас нет записи сигнала, но если ты сможешь воспроизвести частоту хотя бы приблизительно)… — I can (Могу), — перебила Эйва. Она выпрямилась, и по её голосу было слышно, что сомнений нет. — It’s like a fingerprint. I’d recognize it anywhere (Это как отпечаток пальца. Я узнаю его где угодно). Тони кивнул, слегка прищурив глаза, будто уже прикидывал формулы. — Then we’ll build a counter resonance generator. Either we cancel the signal or break it into harmless harmonics (Тогда построим генератор встречного резонанса. Либо погасим сигнал, либо разложим его на безопасные гармоники). Наташа указала на центральный модуль в нижней части схемы. — And we’ll have a window. Short but enough to reach the transmitter (И у нас появится окно. Короткое, но достаточное, чтобы добраться до передатчика). Елена шагнула ближе, и слабый свет голограммы лёг ей на лицо. — Then it’s settled (Значит, решили).

***

      Море дышало ровно и глубоко, мягко накатываясь на гальку. По берегу расходилась прохлада, и костёр догорал едва заметным тлением, словно перегоревшая звезда. Редкие искры срывались в темноту, но ночь тут же поглощала их. Наташа спала ближе к воде и лежала так, будто ей был нужен сам этот звук, ровный и убаюкивающий, чтобы не потерять покой. Елена устроилась рядом, не сняв куртку, сжала в ладони цепочку и пыталась убедить себя, что осталась так лишь ради безопасности.       Тишина была густой. Ни шороха, ни крика птиц, только ритм волн.       Из глубины вышли тени. Вдовы двигались так, словно море выпустило их на берег. Гидрокостюмы блестели влажным чёрным, а шаги почти не нарушали камешков под ногами. В руках у одной мелькнул плоский прибор. Щелчок едва заметного переключателя заполнил ночь тонким ультразвуком. Галька дрогнула. Воздух стал вязким.       Наташа дёрнулась во сне. Её глаза распахнулись, и в них вспыхнул тусклый, чужой свет. Она поднялась рывком и навалилась на Елену, будто внутри её тела проснулся другой человек. Пальцы сомкнулись на Беловой так резко, что дыхание у той оборвалось мгновенно.       Елена выхватила воздух ртом, но звук не прорвался наружу. Лицо Нат было так близко, что чувствовалось её тёплое дыхание, однако взгляд оставался пустым, неподвижным. Только дрожь век выдавала внутренний бой. — Н… Нат… — прохрипела Елена, пытаясь разжать её запястья. Ответом стало ещё более сильное сжатие.       И тогда Белова втиснула слова в узкий промежуток между вдохом и болью: — «Я, выношенная во чреве…»       На мгновение пальцы рыжей дрогнули. В глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Но прибор на берегу мигнул багровым, звук стал плотнее, и чужая команда снова заполнила её.       Елена захрипела, и голос сорвался, но стал громче, чем могла выдержать ночь: — «Не материнском, а морском!»       Взгляд Нат дёрнулся, словно память толкнула её изнутри. Губы дрогнули, и голос, хриплый и сорванный, но настоящий, прорезал визг сигнала: — «Какая власть в моём напеве Одна не ведаю о том Я выношенная во чреве Не материнском, а морском!»       Передатчик на берегу зазвенел фальшиво, будто его что-то переклинило. Искры пробежали по корпусу, и корпус треснул. Пальцы Нат разжались сами собой. Она оттолкнулась от Елены, вскочила на ноги и удар коленом в солнечное сплетение первой Вдовы сбил ту с камней. Елена, хватая воздух, закашлялась и сквозь сиплый смешок выдавила: — Вот так, сестрёнка… пой для них.       Нат развернулась. Лицо ещё дёргалось от оставшихся внутри искажённых команд, но дыхание уже выровнялось и шло в её собственном ритме. Каждое движение стало продолжением строки, а каждый удар звучал как рифма. Вдовы двигались к ней чётким строем, но ночь уже не принадлежала их сигналу. Теперь её заполнял голос Нат, резкий, рваный и острый, как клинок в темноте.