Часть вторая: Разнополая дружба или «Сладкая парочка»

      Как он вообще пришёл к тому, что бесповоротно полюбил смешную и шумную лучшую подругу, с которой всё детство ловил кузнечиков и сушил бабочек? Каким образом соседская девчонка аки фея из мультиков превратилась в привлекательную девушку?              Как желание поиграть с ней часа два на приставке в очередной платформер сменилось на потребность не просто видеть Люмин каждый день, а ещё и касаться? По всякому разному до неё дотрагиваться: от чего-то невинного до вполне себе страстного.              Если Кадзуха не получал от неё привычную дозу объятий, то вечерами занимал ванную как-то уж слишком долго. Если честно: наоборот – тоже. Чета Каэдэхаров наводящих вопросов своему единственному пятнадцатилетнему отпрыску не задавала. Правда, отец всё чаще звал помогать на ферме, нагружая кисельные мышцы сына физическими благами. Кадзуха не возражал и послушно махал дедовским топором.              Так вот, собственно, вопрос. Как?              Осознание пришло к нему на летних каникулах и в аквапарке. Потому что у мелкого блондинистого создания вдруг выросла второго размера грудь и округлились другие филейные части тела? И теперь он все эти прелести вдруг смог лицезреть в обёртке симпатичного и раздельного белого купальника из не особо-то плотной, но очень даже обтягивающей ткани? Ха, если бы. Кадзуха ещё зимой её выпуклые формы заметил, и даже подшучивал над Люмин по-доброму, в рифму что-то там напевая, мол «утёнок превратился в лебедя».              Конечно, утёнком он её никогда всерьёз не считал, и уж тем более гадким: всё дело в солнечном цвете волос, пожалуй, вот и вся глупенькая ассоциация. Юный Каэдэхара прекрасно понимал своими развивающимися извилинами на уровне гормонов, что его лучшая подруга вполне себе симпатичная. Просто об этом как-то не думалось, особенно в те моменты, когда она ожесточенно лупила его подушкой из перьев и проклинала за то, что он ел её чипсы.              Или тогда, когда Люмин грызла ногти и выла, как кабаниха, от жары (и холода тоже), сутулясь и еле-еле волоча ноги. Они часто ходили в походы, и охотница за вкусняшками их даже любила, с восторгом ждала, но терпения блондинки хватало ровно на десять минут, а после начинался невероятный скулёж о том, что она хочет есть, пить, уйти обратно, и вообще она устала, а ещё тут куча мошек! Фу.              Итэр и Кадзуха стойко терпели примерно всё. Ведь зато потом как же она улыбалась, как искрились воодушевлением её глаза, а злость на мальчишек и вовсе стиралась. Только её лучший друг и брат знали, что стояло за всеми её счастливыми и солнечными фото и видео из их маленьких путешествий.              — Почему бы тебе не отращивать волосы тоже? — с бухты барахты спросила она, когда они были четырнадцатилетними подростками с гиперфиксацией на музыке, что долбила по несчастным ушам всем, кроме данной парочки. Даже Итэр крайне обалдел и на время объявил этим двоим бойкот, пока сестра не перестанет включать в своей комнате с тонкими стенами звуки из ада. Так что на какое-то время неразлучная троица стала дуэтом. Это же настоящее искусство! Как вы не понимаете…       Люмин красила ногти ног в вонючий чёрный и мечтала сделать такого же цвета волосы. Кадзуха играл на её приставке, скрестив ноги сидел сбоку от неё и на полу, собирая пыль на чёрных джинсах всей свой худощавой пятой точкой.       Не отвлекаясь от убийственной пиксельной игры, Кадзуха быстро изрёк ртом неосмысленные слова:       — Это зачем?       Люмин вздохнула так тяжело и закатила выразительные глаза с густо прокрашенными ресницами, похожими на паучьи лапки, словно в тысячный раз готовилась объяснять что-то ужасно очевидное. Алло, земля круглая, а у готов всё чёрное! Так она и сказала, перекрикивая рёв готик-рока из старенького магнитофона, который Кадзуха попросил у своего милого деда. А вот улыбчивый старик даже не подозревал, что его светлый наивный внучок потом не раз таскал его на древнее кладбище у утёса.       Подростковая депрессия из-за отказа леди-мороз в его симпатии и из-за фанатичной неразделённой влюблённости чистого девичьего сердца к мрачному вампиру из фильма вылились в увлечение романтизированным мраком и бунт.       С тех пор Кадзуха отрастил до плеч свои светлые волосы и белоснежный пушок над губами, а Люмин проколола ухо булавкой под пристальным наблюдением красных глаз. В один вечер глупые готы-подростки в маскировке (мирская одежда) прикупили пару самых дешёвых красок для волос, а для Люмин и чёрную помаду. Хорошо знакомая им старенькая продавщица что-то заподозрила в их таинственных взглядах, которыми они старались с ней не встречаться, и позвонила в дом натуральной блондинки с намерением поскорее посплетничать и обсудить неоднозначные покупки детишек.       Итэр лениво взял трубку на десятый раз и сдал преступников со всеми потрохами, хотя и не совсем вовремя: пара прядей у Кадзухи уже были осквернены чёрной жижей. Как и беленький ламинат, их футболки и дверца бежевого шкафа в комнате Люмин. Опечаленная мать горе-гота с проглоченными слезами тщетно пыталась вывести чёрный цвет из его невероятно красивых светлых-светлых русых волос (так она считала).       Период неистового увлечения всяким сатанинским прекратился также неожиданно, как и начался, когда Люмин взапой прочитала «Джейн Эир», а Кадзухе подарили толстый сборник рубаи Омара Хайяма. Испорченные пряди по совету лучшей подруги вскоре покрасились в красный.       — Это же цвет любви! — восклицала она, почитывая очередной роман-слёзовыжималку, валяясь животом на своей пружинистой и высокой кровати с приторно-розовым дутым пледом, и колыхала ногами, ну прямо как героиня подростковых ромкомов. — И я не знаю никого, кто так любил бы жизнь, как ты. А ещё… — подруга прищурилась, кося воодушевлённый взгляд на строй фото в разноцветных рамках, что повешены на светлой стене и обмотаны гирляндой с фонариками. — У тебя глаза тоже красные. Тебе очень подойдёт!       Кадзуха пришёл списать домашку, а пришлось слушать её девчачьи рассуждения. Впрочем, даже если они столь просты и наивны, разве они не верны? Он только-только начал писать стихи, и ловил на слух каждую мысль и шёпот ветра, чтобы поймать волну вдохновения.       Несостоявшийся гот её словам мягко улыбнулся и пожал плечами, на секунду отвлекаясь от чертежа дебильной контурной карты. Люмин погрузила острые локти в глубины матраса и уронила очерченный подбородок на ладони, очаровательно улыбаясь. Как же лучший друг хорошо её понимал! Не то что Итэр, куда уж ему, мальчугану с украденными порно-журналами отца под подушкой и взглядом «зайдешь в мою комнату – и я убью тебя».       Кадзуху же внезапно полюбили девчонки. Одноклассницы заплетали ему умилительные косички, а леди-мороз Аяка, похоже, пожалела, что однажды отказала парню ниже её ростом. Кадзуха мило улыбался, а Люмин чуточку даже ревновала, что выражалось в длительном с её стороны обиженном молчании, а иногда и в жестоком избиении мягкой подушкой.       За такое он мстил щекоткой, а после они долго-долго смеялись и шли на море встречать закаты.       Да, они любили проводить время вместе, в том числе в её комнате, и даже некоторое отдаление Итэра ничего в их тёплых и близких отношениях не изменило.       Мальчик и девочка, что почти каждый вечер наедине. И ни девочка, ни мальчик не видели в этом ничего странного или многообещающего. Как? Они ведь друзья, и наблюдали друг друга в самых неловких ситуациях, как знают и течение мыслей, улавливают настроение во взглядах. Перед ними не незнакомцы и энергетические сгустки непонятных, чужих переживаний. А миры, что невероятно схожи.       И если уж и называть это большим, чем крепкой и вечной дружбой, то тогда уж подойдут «соулмейты».       А потом нежданно-негаданно настал день Х. Возвратимся к уже упомянутому до того жаркому летнему дню и весёлому аквапарку, куда они вместе с друзьями большой компанией прибыли лишь к полудню, весело добираясь на первом поезде до Ватацуми.       Всё шло замечательно. Горки и водные аттракционы, палящее солнце и музыка, отдающаяся громкими битами в груди, волновые бассейны и прохладные лимонады с цитрусовыми нотками свежести. Деревянные шезлонги и тени от разноцветных пляжных зонтиков.       Как же, чёрт возьми, идеально.       Люмин и Кадзуха бесились и брызгались, кажется, больше всех. И кто-то самый умный вдруг начал то и дело неслышно посмеиваться.       Компания решила сделать небольшой перерыв на шезлонгах и спряталась под тенью длинного ряда зонтов. Томо сгорел на солнце и благополучно задрых, Итэр тоже заснул с солнечными очками на глазах и лениво раскинул руки по сторонам, словно держит солнце; Ёимия шутила с Аято, Аякой, а Люмин мазала новой порцией солнцезащитного крема спину и плечи Кадзухи, сидя от него позади на шезлонге, опираясь на колени. Юный Каэдэхара замлел и блаженно прикрывал веки. Приятно. Надо будет попросить как-нибудь Люмин повторить подобный массаж ещё раз.       Как он раньше не замечал? Оказывается, у неё невероятно приятные и чувственные руки, когда она не пытается пожамкать и растянуть его щёки, ругая за плохую оценку (а ведь надо было просто правильно списать, а не витать в облаках!).       — Сладкая парочка.       На этих вскользь обронённых словах с оттенком насмешки его мир и начал постепенно трещать.       Почему он вообще подумал, что Хейдзо имеет в виду их двоих? К тому же, Люмин продолжала обалденно вжимать крем в его нагретую кожу, а значит, в её светлой голове мысли подобной и не проскользнуло. Потому что это же глупо!       — А? — всё-таки тоже не поняла Люмин данный перформанс и вскинула брови, прекращая массировать кожу лучшего друга и оставляя отдыхать ладони по бокам от его шеи.       Закадычные друзья встретили неоднозначный взгляд одноклассника и поняли, что будущий сценарист детективов и обладатель пары десятков гигабайтов непотребств на своём компьютере говорит как раз об этих двоих. Коротышка без комплексов, он же – Хейдзо, расслаблялся в полугоризонтальном положении на деревянном шезлонге рядом с ними с правой стороны и беззаботно попивал новую порцию лимонада из трубочки, надувая мягкие щёки и нагло светя парой кубиков пресса.       — На твоём месте я бы не мог оставаться таким спокойным, Кадз, — откровенно признался и хмыкнул начинающий женский обольститель, чем вызвал порцию жара на чьих-то щеках. Люмин невольно чуть сжала пальцы на плечах лучшего друга, а Кадзуха уставился с неверием на одноклассника, от которого такой подставы вообще не ожидал. Любопытный нос Хейдзо с каплей крема на круглом кончике забавно поморщился.       — Архонты, ты вообще думаешь, о чём говоришь? — вступилась Люмин довольно эмоционально и с ноткой неловкости.       — Конечно. Вы друзья с детства и бла-бла-бла, — Хейдзо помахал рукой, словно муху отганял. И одарил сладкую парочку по-взрослому понимающим вздохом и хитрой улыбкой, сербанув из трубочки и скрестив лёжа ноги, прежде чем со знанием и усмешкой добавить: — Это ведь общепризнанный факт. Дружбы между женщиной и мужчиной не существует.       — Глупости, — воспротивилась Аяка с другой стороны от сладкой парочки, самостоятельно намазывая себе крем на руки.       Сердце же Кадзухи вдруг начало стучать слишком быстро и прямо в районе вдруг охрипшего горла.       — Ты так говоришь, потому что у тебя есть родной братец, — отмахнулся от леди-мороз насмешливо Хейдзо. Аяка же свою процедуру закончила, сложила руки крест-накрест и готовилась к спору. Аято было откровенно похер на глупые разговоры детей и сидел в телефоне (а старше-то всего на лет пять), Ёимия внимательно слушала, суша длинные рыжие волосы полотенцем, присев рядом с Аякой.       — У меня, вообще-то, тоже есть брат, — с победой в тоне довольно подытожила Люмин и продолжила влажно и с чистой совестью разминать горячие плечи лучшего друга. Кадзуха же погрузился в виртуальную реальность своего необъятного внутреннего мира.       Что за бред? Дружба не знает предела. Это не то, у чего есть пол. Дружба – это не рамки, а свобода, и желания целовать и мять грудь лучшей подруги у него никогда не возникало.       А потом на секунду в мыслях поэта предстала как раз именно эта картина. Кадзуха опасливо опустил взгляд к купальным шортам. Тихо и спокойно. Вот и славно.       — А, ну да... Наверное, для тебя Кадзуха тоже как брат, — рассуждал Хейдзо так, будто не проиграл, а одержал победу, присосавшись к коктейльной трубочке снова.       — Именно. И порой даже ближе, — чуть тише произнесла она на позитивной ноте, а кожа затылка опалилась её дыханием как никогда приятно. Тогда он и понял, что тоже надо бы подать голос, а то проницательный Хейдзо точно втопчет его в могилу неловкости.       Кадзуха быстро прочистил горло и встретил любознательный взгляд будущего ловеласа и сценариста с готовностью дать окончательный и уверенный отпор.       — Пусть я и один в семье, Люмин для меня родная сестра. Неважно, что говорят о нас другие. Ведь наши чувства от того не меняются, а дружба лишь крепнет, — промурлыкал Кадзуха медленно и выразительно, чтобы донести смысл слов в каждые любопытные уши своих друзей. К концу своей речи он и вовсе успокоился, ну разве что почти.       — Люмин и Кадзуха – это подтверждение существование дружбы в принципе! — с радостью воскликнула Ёимия, принимая позу чемпиона с медалью. Аяка старательно закивала.       — Вот-вот, — Люмин с удовольствием поддакивала, в её голосе прозвучала дружеская улыбка, а женские ладони он почему-то перестал ощущать. — Готово, Кадз. Намажешь мне тоже?       — Конечно, — и вполне привычно согласился.       Хейдзо принял поражение с честью (забыл всё, что сказал) и с разбегу плюхнулся в бассейн, остальные ушли за мороженым, кроме спящих Итэра и Томо, видевших второй сон.       Вот тут у Кадзухи и начались проблемы. Он развернулся, а Люмин подставила спину. И пока она делала эти пол-оборота, он неотрывно оглядел каждый открытый сантиметр её груди и сглотнул огромный ком самых разных противоречивых ощущений.       — Ну? — Люмин ждала.       Кажется, он пялился на её спину просто так где-то минуту.              Ещё никогда он так аккуратно не касался её. Так сосредоточенно и волнительно. Стараясь ничем не выдавать своё внезапное напряжение, Кадзуха обводил монотонный и круговой ритм движений собственных ладоней по её спине и каждую секунду контролировал то, чтобы вдруг не замедлиться. Люмин что-то тихо себе напевала под нос, мило мычала и качала туда сюда головой.       Он, чёрт возьми, гладил её. И мечтал задержаться пальцами на по-птичьи тонких плечах, а после и перейти к её стройной шее.       А как давно его лучшая подруга стала такой красивой?       Поэт еле закончил этот сеанс не иначе как удовольствия. И обнаружил то, что поскорее стоило бы от неё скрыть.       — Спасибо. Руки сама намажу. — Люмин ничего не подозревала и по-прежнему улыбалась. Когда она развернулась, след Кадзухи уже и простыл. — Эй, надо же подождать, пока всё впитается!       Он не выходил из бассейна где-то час и играл в догонялки, как Люмин о том думала, потому что блондинка имела привычку залезать ему при водных играх на плечи. И ещё недавно это казалось чем-то нормальным и вполне себе невинным. Теперь же его естество так не считало и торжественно приподымалось.       Кадзуха варился в кипятке из смущения и шока. Всего пара неосторожных слов от их одноклассника. Дурацкий и ничего незначащий разговор, а в его юном организме выработалось что-то, что казалось теперь необратимым.       Кадзуха искренне думал, что он не такой, как остальные. Он – поэт и человек высоких нравов, сама одухотворённость, и ему не интересна всякая там похабщина. Но гормоны всё-таки своё дело сделали, пусть и чуть позже.       Так бывает, когда человек верит во что-то всем сердцем и абсолютно, а после, когда глаза раскрываются, вернуться к прошлому больше не проставляется возможным. Никак и никогда. Словно человеку из секты мозги привели в порядок.       Точка невозврата, момент истины, насмешка судьбы. Или одним словом – кошмар.       Да, для Кадзухи это озарение стало кошмаром. Апокалипсисом. В тот день впервые перед Люмин он напялил на себя маску, однако, уже на обратном пути в поезде сел у окна и притих. Друзья к такому привыкли: это ж писатель мечтает, он дышит небом, горами и морем, а как же.       Первые дни перевернувшегося с ног на голову мира он думал, что просто хотел её, то и дело в панике бегая от Люмин в туалет или ванную, и стыдливо представлял смерть своих близких, лишь бы не встал, когда она его по-детски щекотала в лучших дружеских традициях (ни черта теперь это не по-детски!).       Но когда на перемене её попытался без спроса поцеловать другой человеческий самец, тихий–спокойный Кадзуха превратился в нервный клубок из ревности, хотя и никак это колкое и жадное чувство не проявил.       Люмин мечте одноклассниц сразу же отказала, а Итэр горе́ мышц по имени Итто и вовсе вмазал (так и помирился с сестрой наконец-то).       Кадзуха говорил мало и улыбался прохладно, флегматично пожимал плечами. Влюбился, тут и к гадалке не ходи, так размышлял поэт, испуганно предполагая, что это может быть унизительно очевидно. И подытожил, что отрицать данное чувство, до того кажущееся куда более романтичным, имеет смысла столько же, сколько пытаться уговорить кота произнести хоть слово, обещая, что «он никому не расскажет, что пушистые разумны».       Люмин он не избегал (туалет не считается). Не мог бы, да и не хотел. Однако изменившееся поведение не осталось лучшей подругой незамеченным. Оказывается, даже у блондинки был относительно ёмкий мешок терпения.       Так уже вскоре в голову по-дружески прилетела подушка, вдребезги разрушая иллюзию витавшего спокойствия.       — Кадзуха! — недовольно крикнула она. Девичьему возмущению не было предела.       Неудавшийся сатанист же такому повороту не удивился: подруга нечасто, но всё же «гладила» его подушкой по макушке, если ей что-то крайне не нравилось, а женскому терпению приходил драматичный конец.       Кадзуха обманчиво-расслабленно валялся на своей жёсткой деревянной кровати, как труп без органов, слушал звуки дождя и ночной летний ветер, пустым взглядом пялился в раскрашенный звёздами потолок, скудно освещаемый тёплой полутенью настольной лампы. Люмин пришла в гости с намерением списать у него домашку и поболтать о всяком неважном-и-важном, но поэт с красной прядью то и дело тупо мычал на каждое её слово и задумчиво угукал.       Да, Кадзуха привык, что в него летают подушки.       Но вот вообще не ожидал, что лучшая подруга додумается присесть на него сверху и нависнуть над его напичканным гормонами телом. Фантазия разыгралась мгновенно, превращая мозги парня во взрослый телевизионный канал, а красные глаза со страхом вылупились, как птенцы из скорлупы.       Матрас с металлическим скрипом прогнулся. Оказывается, этот звук может быть приятным: всё зависит от обстоятельств.       Подруга явно злилась, волнительно ломила брови у переносицы и опирала ладони у его плеч, а ещё у Люмин опять подросла грудь. Кадзуха чуть не застонал вслух, ощущая приятную тяжесть её тела и бегло оглядывая вид, открывшийся ему, но тут же пряча ошалелый взгляд в стену, а тонкие губы и вовсе зачесались. И молился Семерым о том, чтобы она не задвинула бёдра пониже. Мог бы он краснеть – стал бы красным цветом светофора.       — Что с тобой происходит? Говори правду! — Женский мелодичный голос сорвался на высокие ноты.       Золотые глаза настойчиво выжигали красные, даже не подозревая, какой пожар в них тогда разгорался.       По спине прогнались мурашки, а сердце забило тревогу. Кадзуха понял, что выхода нет. Если он ещё раз, подавив очередной укол вины, отмахнётся и ответит ей что-то вроде «ничего», «всё в порядке», или не дай бог припишет всё её женскому воображению, то в следующий раз она погладит его по голове уже стулом и не на шутку обидится, но истину из него всё равно выдавит.       Он стоял на смертном одре, а в её глазах – бесконечное море тревоги за поэта и искренняя дружеская любовь в виде пары капелек влаги.       На мыслительном поле боя Кадзуха столкнулся с болезненными сомнениями.       Если он скажет правду, как она о том просит, всё изменится и никогда не вернётся назад. И бывшая коллега по сатанизму поймёт, в каком неоднозначном положении они сейчас пребывают, раскраснеется, сбежит.       Вот так невинно нависала над ним со своим беспокойством, рискуя быть облапанной лучшим другом, чья мечта – нежно заткнуть ей рот поцелуем.       Если сознается, она будет бегать от него. Точно, уверен, что будет. Они перестанут вместе ходить к морю и друг к другу в гости, наблюдать родные окна из своих и встречать тёплые улыбки (Кадзуха пару раз подглядывал и ему стыдно: Люмин доверительно не закрывала шторки).       Они начнут общаться нескоро, разговоры приобретут тонну неловкости. Между ними не будут больше храниться секреты.       Их семьи дружили уже, наверное, лет сто. Родители всё-также будут организовывать совместные пикники на заднем дворе, по-взрослому чудачить и ностальгировать о былом, а лучшие друзья станут друг другу чужими. От одной только мысли столь ужасной в сердце зияла невидимая дыра.       Так разве признание будет шагом вперёд? Нет же. Это станет сотней прыжков назад, в пропасть, что именуется окончательным разрушением их дружбы, что для него кажется вторым сердцем, будь это жизненно важный орган.       Выражение лица Люмин потихоньку смягчалось, проявляя к другу небольшую дозу терпения, пока он мялся и подбирал слова. Кадзуха же наконец сглотнул и напряжённо выдавил, врезаясь растерянным взглядом в её участливые глаза:       — Я влюблён в Аяку.       Потому что он принял решение не разрушать идеальный мир Люмин. Их разнополая дружба обязана жить дальше. А он уж своё гормональное помешательство как-нибудь переживёт.       Её дружба важнее. Люмин и их разговоры – он же не сможет без них. Как? Представить вечера без лучшей подруги – да это смерти подобно! Она не муза поэта, и не половинка сердца, а куда больше. Люмин – частица всего его мира, его атмосфера, как воздух, вода, что идёт круговоротом.       Поэтому он изрёк полуправду.       Эта байка о любви к леди-мороз долго в секрете не продержалась, а лучшая подруга заботливо «помогала» Кадзухе снова добиться расположения Аяки. На безэмоциональное предложение поэта под прицелом золотистых глаз та быстренького согласилась, чем бывшего гота обалдеть как удивила, но мало обрадовала, и парень всё думал, как в такое кино вообще вляпался.       — Вот это да! В тринадцать лет Аяка ему отказала, потом и Кадзуха ей, и вот теперь наконец началась поэма о их любви. Какая замечательная история! — думали зрители об этом представлении.       — Поскорей бы она закончилась, — про себя мечтал Кадзуха, стыдясь своей мужской природы и безбожного вранья.              Милый начинающий поэт стал таким же эмоциональным, как дедовский сапог, и оттаявшая леди-мороз завершила их поэму довольно быстрым образом уже через месяц.       С сердца спали цепи лже-любви, и Кадзуха выдохнул, а Люмин прибежала его успокаивать и гладила по голове. Быстро ретировавшись, якобы не хочет, чтобы та видела его слёзы, сбежал в ванную и заперся там на час. Бывшая готка с полной сомнений душой и с грустью побрела к себе домой.       А Кадзуха под шумный напор воды втайне мечтал о лучшей подруге, отчаянно спасая их трещавшую по швам прекрасную дружбу.