Часть третья: Уют или «Мне нужно идти»

      Что может быть вкуснее студенческой жизни, полной долгожданной свободы от предков, с запахом пыли древних аудиторий и со жвачками, что под столами приклеены лет ещё десять назад?       Каннадзука славилась штормовыми ветрами и славной военной историей, мистической природой и сиреневыми холмами, горами и от того сложным рельефом. Небольшой городок Татарасуна кое-как расположился среди непроходимых скал, уходя вглубь острова и тянувшись аж до местной достопримечательности Лагеря Кудзё, по соседству с чем жил-не-тужил студенческий квартал из общежитий, культурного клуба (ха, культурного…) с граффити на посеревших стенах и круглосуточным магазином с огромной парковой для дрифтов и безудержных пьянок, а неровный асфальт омывался песком и бескрайним морем.       Итэр с лёгкой душой отправился учиться в столицу, доверяя любимую сестру лучшему другу. Сначала общался каждый день с ними, а потом чуть ли не кричал в трубку, чтобы они ему не звонили (на фоне слышалось громкое студенческое веселье).       Кадзуха и Люмин заселились в одну общагу (крысятник) и с радостью вступили в новый этап взросления. Вместе ходили по магазинам, считали копейки, таскали рулоны дешёвых обоев из гипермаркета пешкодралом и терпели утренние зарядки в автобусе до универа.       Новые люди и соседи по комнате, с которыми хочешь не хочешь, а надо сдружиться ради общего блага; незнакомые маршруты, густое ощущение ответственности и парта рядом, где больше не сидит лучший друг. Впрочем, хоть друзья и на разных потоках в виду своих специальностей, стоило им вылезти из аудитории, как неразлучная двоица с радостью воссоединялась в стиле диснеевских мюзиклов.       Они будили друг друга звонками на первую пару, палили котлеты до звона пожарной сирены, ругались с соседями из-за уборки и пугались жирненьких крыс, по-прежнему помогали друг другу с домашкой и вместе исследовали окрестности. Впервые попробовали скурить предложенный косяк от одного доброго знакомого и знатно проблевались, поддерживая по очереди друг друга за волосы; нежились под ветрами и жевали чупа-чупсы по скидке под грозы, провожая фиолетовые закаты и тяжёлые тучи и пили вишнёвую кока-колу, отдыхая на крыше общаги.       После июньского посвящения в студенты Люмин и Кадзуха побаивались подобных громких мероприятий и на пару дней вообще так притихли, тщетно и с ужасом пытаясь вспомнить, что там вообще происходило. Но всё же не нашли среди возможных компроматов никаких неоднозначных фото и видео со своим бесстыдным участием, кроме той фотокарточки, где сладкая парочка пьяно валялась и дрыхла на полу в обнимку друг с другом, невольно нюхая запах дешёвого алкоголя, что случайно пролили на себя же.       Оказывается, ничего такого развратного у них ни с кем не было, и оба облегчённо выдохнули ртом-трубочкой, ретировавшись от новых друзей в сторону магазина в поисках лапши быстрого приготовления (местного средства против похмелья).       Они вместе шутили над преподами, занимали друг другу очередь в душ, вступили в студенческий совет и покупали кофе из автомата.       Вместе-вместе-вместе.       — Вы когда-нибудь друг от друга вообще отлипаете? — Раздался женский гром среди ясного неба.       Октябрьский вечер приятно холодил плечи студентов, накрытые тонкими куртками и джинсовками, а отблески костра плясали на лицах блаженных студентов. Сосновый запах природы переплёлся с поджаристым на огне розоватым маршмэллоу, Кокоми играла ловкими пальцами по струнам родной гитары и напевала старые песни, что слушали в молодости ещё их родители.       Кадзуха окунулся в атмосферу тихого уюта их компашки студенческого совета, так что пятикурснице Бэй Доу пришлось с настойчивым нажимом повторить свой вопрос первогодкам, сидящим на бревне неизменно возле друг друга.       — В каком это смысле? — недоумённо переспросил Кадзуха, предполагая, что лучшая подруга всё-таки задремала на его плече. Лицо роковой брюнетки напротив и с другой стороны кострища словно обводилось языками пламени, от чего она казалась ещё более грозной, потому новоиспечённый студент несколько напрягся.       Брюнетка с длинными блестящими волосами весело хмыкнула и показательно откинула локоны назад, сложила сильные руки под третьим размером груди, до того сжав жестянку крепкого пива в двухмерную плоскость и откинув её куда-то к уютному прочему мусору. Кокоми сглотнула и заиграла помедленнее, заткнув певучий рот. Горо не замечал, как палил до углей маршмэллоу, Мидзуки вжимала голову в плечи, а Кирара делала вид, что залипает в телефоне.       Бэй Доу была словно капитаном студентов, собственно, кличка так и прижилась ко Главе студенческого совета. Иногда особо отважные обзывали её инквизитором и бабой со стальными яйцами, но за подобное сквернословие можно было и отхватить насилия от могучей женской руки (она три раза в неделю тренировалась в спортзале с грушей для битья). Её боялись, уважали даже преподаватели, а у ректора и вовсе появилась пара проплешин в ухоженной седине. У мечты мужской половины университета острый язык и железные принципы. Капитан не терпела прогульщиков, любила ром и разъезжала на спорткаре, а отец роковой красотки был капитаном дальнего плавания и спонсором этой вшивой шарашкиной конторы под названием «Государственный Университет Каннадзуки».       Почти все обитатели названной престижной шараги и бессовестные прогульщики ждали, когда же придёт то время, когда студентка наконец завершит учёбу, а произойдёт это уже весною.       В то же время, если у кого-то получалось стать для неё другом, Капитан готова была сделать для этого человека всё и даже чуть больше.       Кадзуха и Люмин сразу приглянулись капитанской душе. Эдакие два светлых наивных лучика, сгустки чистой белой энергии во мраке взрослой жизни. Не раз брюнетка таскала этим двоим лекарства, пока те отходили от вечеринок. К тому же, лучшие друзья усердно учились и взаправду в совет вступили, чтобы поработать и набраться опыта, а не бить баклуши, рассчитывая на автоматы в экзаменах и другие послабления в нелёгкой учёбе.       Выяснилось, Бэй Доу тоже любила походы, природу, особенно – море, в то время как молодёжь обычно предпочитала веселье более городское, устав от своих деревень и песен петухов в пять утра.       — Скажи мне честно Кадзуха, — начала она с по-театральному выразительным голосом, словно злодейка медуза Горгона, что обольщает русалочку. — У вас с Люмин ведь что-то же было?       Кадзуха проглотил ком из десяти грузовиков беспокойства. Уютная и тихая вечеринка пригрозилась перерасти в допрос, а глубоко спрятанные чувства вспыхнули в глазах маленьким костром.       — Нет, — как мог уверенно сказал он абсолютную правду, но всё же невольно отвёл туманный взгляд от острых глаз Бэй Доу, что не осталось никак ею незамеченным. Он посмотрел на спящую на его плече лучшую подругу. Периодически поэт всё ещё мечтал перейти на новый уровень отношений, особенно ночью.       Иногда он хочет её. Ну и что? Пусть любит не так, как она о том думает, но это не важно. Ведь главное то, что у них всё совершенно и прекрасно, а о его потребностях лучшей подруге знать вовсе не обязательно. В общем, не решался поэт разрушить эту идиллию, ведь риск слишком велик, и может быть он даже не оправдан. Люмин для него со студенческих пор всех ценнее, он не может её потерять.       А ещё они оба искренне устали от этих вопросов.       — Да не гоните, вы точно спите!       И всякое подобное. А главное – Люмин тоже что-то бо́льшее меж ними отрицала. Ей было некомфортно от таких догадок, сплетен и укоров. Неприятно до хмурых складок на лбу. Она цыкала, закатывала глаза и смущалась. Так что… Кадзуха просто смирился со своей тяжкой тайной и жил дальше, наслаждаясь крепкой дружбой с девушкой всех его мыслей.       — Хо-хо. — Капитан явно ему не поверила и плотоядно улыбнулась. Кадзуха готовился выдыхать: всё равно, что она думает. Однако краешком поэтичной и тонкой души он понял, что всё-таки влип. Во что именно – не ясно, но страх неизвестности сковал так, словно он плавал один в открытом океане в ночи, а поблизости ни души.       Интуиция писателя и будущего редактора не подвела: Бэй Доу рывком встала, подошла и присела перед сладкой парочкой на корточки, вдавливаясь чёрными каблуками в вязкую землю. Как матрос: рома и сигареты ещё не хватало. А вот пахло от неё дорогими океанскими духами и сигаретами.       — Вы ведь понимаете, что не всегда будете вместе? — начала серьёзную лекцию Глава студсовета, просверливая красные радужки Кадзухи. — Вам надо кого-то себе найти!       — Я понимаю, — выдохнул он в сторону, едва раздражаясь, а пиво внутри желудка забурлило пеной, голова чуть-чуть закружилась: вечно Бэй Доу выряжается столь откровенно. Неизменно – что-то из чёрной кожи всегда на ней красовалось.       Конечно, Кадзуха данную вещь осознавал. Понимал, что Люмин однажды влюбится тоже, и они, в общем-то, не смогут быть далее столь близки. И потому наслаждался с ней каждым мгновением, как он и решил.       — Тысяча чертей, ничего ты не понимаешь, Каэдэхара! — Далее произошёл стук тяжёлым кулаком по острой мужской коленке от широкой женской ладони с длинными чёрными ногтями.       От Капитана запахло откровенно жареным. Кадзуха непроизвольно раскрыл рот от маленькой паники. Кажется, последняя банка пива всё-таки была лишней: его нехило так закружило.              Бэй Доу громко цыкнула.              — А ну-ка пойдём, поговорим по-мужски…              Первогодка-студент был нагло выдернут из положения сидя и как собачка на поводке куда-то утащен, а дремавшая Люмин преспокойно облокотилась на покатое плечо Мидзуки, что сидела с другого её боку и скукожилась от серьёзного тона Главы.              Кадзуха помнил, что его повели куда-то в глубины сосновой рощи, а потом и уткнули спиной в столб одного из деревьев. Брюнетка выше него на две головы смотрела на него аки хищница, ударив кулаком по бедной коре над головой студента.              — Ты её любишь? Давай уже, мне можно сказать, — Бэй Доу угрожающе понизила прокуренный тон, стали слышны звуки леса и отдалённый запев Кокоми.       Она задаёт такие вопросы, а Кадзуха ещё толком даже не понял, где он, что и когда.       А, так она о Люмин… Конечно, он любит её. Любит приходить в девчачью общажную комнату и вместе с ней смотреть фильмы на ноутбуке, любит слушать с ней панк-рок в наушнике, которым она с ним и делится. Любит обсуждать с ней всё на свете: от воспоминаний детства до возможности реинкарнации.       Любит, что она пользуется ванильными духами, что он ей подарил; что Люмин периодически подкрашивает ему выцветающую красную прядь. Обожает кататься с ней на велосипедах и лежать в обнимку, не боясь, что их вот так вот увидят, в том числе и Бэй Доу, да кто угодно, хоть монашка иль ректор. Это их дружба, и не надо никому в неё лезть. Пусть он и мечтает о невозможном.       — Как подругу, — солгал по привычке. Капитан сощурилась, как лисица.       — Макаровская борода, это, блять, ненормально, — наступала брюнетка, а её лицо почему-то приблизилось сильно, рухнула ладонь на мужское плечо. — К Люмин и шагу-то сделать не могут, ты вечно вокруг неё ошиваешься! Вам может быть тысячу раз плевать на сплетни, но пока каждый в универе думает и обсуждает, что вы трахаетесь, ни ты, ни Люмин не считаетесь свободными!       Сердце первогодки рвало и метало. Потому что Бэй Доу почти что кричала и была сто раз права. Пожалуй, Кадзуха боялся даже мысленно произносить столь очевидные выводы. По-собственнически отбирал её время, оттягивая момент, когда она захочет встречаться с другими парнями. Мечтая, что она влюбится однажды в ответ. В красных глазах, опущенных стыдливо к земле, заметно отразилось уныние.       А потом произошло то, во что Кадзуха не поверил бы, случись это даже в параллельной Вселенной. Развитие принимало довольно быстрый и настойчивый поворот.       Капитан грубо обхватила его челюсть двумя руками, заставив потянуться студента на носочках, и поцеловала. Капитан залезла в его рот языком.       Мысли парня превратились в пыль из непонимания и шока, но то лишь сначала. Вскоре ошалелый девственник начал вполне себе наслаждаться своим пассивным положением.       Он получал удовольствие и тогда, когда Глава вре́зала его ладонь себе в объёмную грудь, и особенно – когда она лишала его невинности своим ртом.       Когда Кадзуха на ватных ногах возвращался под ручку с весьма довольной пошатывающейся брюнеткой, Люмин уже не было у уютного треска костра.

***

      Жизнь словно поделилась на до и после из-за того, что произошло при вечнозелёных соснах в тиши и ночи. Всё, чего хотелось поэту на следующее утро, так это прибежать глупой собачкой к Капитану и стыдливо попросить повторить всё ещё раз. Парень познал радости плотских утех от чего-то кроме своей руки и неосознанно вступил в мужскую секту обожателей роковой брюнетки.       Он набрал её номер трясущимися пальцами. Капитан невозмутимо согласилась на встречу без цели, а Кадзуха до того долго мылся в душе и готовился к тяжёлому разговору. Кажется, его тело всё ещё чётко помнило, какие приятные непотребства с ним вытворяли.       Будущий редактор откровенно не понимал поступка Капитана. Неужели грязные интимные слухи на счёт Бэй Доу правдивы? Он в это никогда не верил, предполагая, что такие сплетни рождались из наглых уст тех, кто сильно обиделся её отказу.       Да, роковая брюнетка привыкла отшивать парней, и плевать ей: богатый кто-то или бедный.       Капитан забрала его из общаги и пригнала к небезызвестной парковке, оставив красный спорткар поближе у взволнованного моря. И ни капли не смущаясь под тихий шум волн и радио признала, что первогодка со старой тетрадкой стихов ей очень даже нравится. Бэй честно считала, что его голосовые связки подобны заводу по производству лепестков сакуры, и искренне балдела как от его задушевной поэзии, так и от простой прозы из его рта.       Поэт ей не подходил ни по возрасту, ни по статусу, ни по росту? Капитану совершенно на то начхать с дальней палубы. Как-то у них завертелось, и парень вскоре счастливо начал познавать все прелести секса. Удивительно, но, кажется, проблема любви к лучшей подруге испарилась, как лёд при пожаре.       К тому же, через неделю после начала его отношений с Капитаном, от которых ахерела вся мужская часть универа, никак не веря выбору красотки-брюнетки, Люмин неожиданно сблизилась с Аято, что недавно стал преподавателем в данном универе.       Лучшие друзья тихо и верно друг о друге почти позабыли. Романтические отношения требуют к себе много внимания, да так, что порой и на себя его-то не остаётся. Не то, что на друзей.       Люмин и Кадзуха окунулись в омут влюблённости с головой, чаще видясь теперь в студсовете и среди гула студентов, а не наедине. Конечно, они всё ещё проводили время и как раньше, пусть и гораздо реже, чтобы обсудить всякое, в том числе и половинки друг друга, чтобы поделиться радостями и прочими мелочами, но обычно всё кончалось примерно вот так:       — Бэй написала.       — Аято звонит.

— Прости. Мне нужно идти.

      И виновато чуть-чуть улыбались.       Жизнь же как никогда казалась сладкой на вкус. Проблемы исчезли: любовь, нелюбовь или дружба подруги. Он и Капитан объездили на её спорткаре половину Каннадзуки, пряча в бардачке салона красной машины косяки и презервативы, слушали панк в магнитоле и занимались сексом в её спорткаре, в её доме, в доме её предков, на яхте её отца и даже на веранде какого-то ресторана.       Бэй забирала его у общаги и нагло парковалась у парадного входа университета с громко включённым ню-металлом. Они вальяжно выходили из машины с сигаретами за ушами и ловили на себе сотни завистливых и злющих, «охающих» и жадных до слухов взглядов. Капитан соблазнительно выставляла грудь, показывала языки и неприличные жесты в перчатках, а Кадзуха поправлял чёрные очки, беря свою женщину за руку, и вместе известная парочка ступала к дверям учебного заведения, словно по красной дорожке.       Глава студсовета привила ему любовь к спорту и крала его стихи, чтобы тот их не комкал и не выкидывал в приступах творческого самокопания. В то же время она оставалась душой компании студсовета, организовывая пикники под свет уютного костра и аромат маршмэллоу.       Он думал, что их счастью не будет конца, что они бесконечно будут наслаждаться запахами пляжа и сигарет и телами друг друга.       Но настал её выпускной. Мартовский ветер гулял в волосах Капитана, студенты ликовали и пускали в небо воздушные шарики. Пела кантри группа музыкантов-студентов, а Бэй положила ладони на плечи парня и утешающе улыбнулась, когда огорошила его следующим:       — Ну, вот и всё, Каэдэхара.              Поэт с первого раза не понял. Студент удивлённо вскидывал брови, ощущая такую ужасную грусть, словно от детского альбома безобразно отрывали дорогие сердцу коллекционные наклейки.              Почти пять месяцев его удовольствия прошли мгновенно, и вот так нежданно-негаданно они же закончились.              — Ты стал настоящим мужчиной и я горжусь тобой. Эй! Зарази меня русалка! А ну не раскисать! У тебя впереди вся жизнь, и мне было хорошо с тобой, но нам обоим нужно идти дальше. Ты же знал, что я уеду в Ли Юэ, да? Ну ладно, ладно… — как могла успокаивала шокированного бывшего парня Капитан, то и дело растроганно вздыхая и меняя тон с побудительно-грубого до умилительно-понимающего и наоборот.              А на прощание и вовсе чмокнула несчастного поэта в нос, в последний раз представив ему свою грудь под воздушной тканью на обозрение, и с чистой совестью уехала на своём спорткаре с сокурсниками праздновать дальше по-взрослому.              — Прощай, мой вольный поэт и ветер! — Весело махала она из машины, с лёгкостью перекрикивая рёв мощного мотора. И широко улыбалась без единой капельки слёз. — Я буду скучать!              Кадзуха в тот же вечер отомстил невинному пищеводу бутылкой рома, что Бэй подарила ему на зимние праздники, и вскоре поэт внезапно решил почтить блондинку своим пьяным присутствием и хорошенько пожаловаться на жизнь.              Люмин собиралась в магазин, от того и случайно стукнула по голове дверью свернувшегося в комочек аки кот невменяемого Кадзуху, чей организм не выдержал и вывернулся наизнанку прямо на её порог. Она молча смывала с него слюны, слёзы, блевотину и после также бессловесно уложила к себе на кровать под обвинительные взгляды соседок, прикрывающих брезгливо свои любопытные носики и отсиживающихся в сторонке. То и дело соседки покрывали ситуацию благим девичьим матом, что Люмин благополучно игнорировала таким же наплевательским образом.              Кадзуха проснулся с невыносимой головной болью и безумным клубком волос, с рваными порезами на душе и с пустотой в мыслях, а через пару минут перед красными (не только по цвету) глазами предстало обеспокоенное лицо Люмин.              Поэт предполагал, что будет страдать по Бэй дальше, переживая за будущий неясный период отсутствия секса, но внезапно все волнения сошлись в одной единственной точке под названием вина перед лучшей подругой, с которой не общался за последний месяц ни о чём, кроме дел студсовета. От умных мыслей поэт загрустил с новой и куда более крепкой силой.              Подруга дала ему таблетку, от которой мозги превратились во включенную стиралку в режим турбо, и вскоре они пошли на крышу общаги, а Люмин заварила ему с собой быструю лапшу.              Пар из пластиковой прямоугольной ёмкости шёл табуном, растворяясь в непрогретом весеннем и вечернем воздухе. Они сидели вместе, молчали и болтали ногами, залипая на сиреневые горы Татарасуны под светом уходящего в закат оранжевого солнца. Плелись провода, валялся всякий мусор вроде фантиков и полной банки вишнёвой газировки, про которую кто-то, похоже, забыл, а отдалённо шумело море.              Стыд сковал пересушенное горло. Он вспомнил о существовании блондинистой особы тогда, когда на душе заскребла сотня кошек и она же обоссала все углы. То и дело поглядывал на подругу: Люмин уютно улыбалась. Нужные слова внезапно нашлись сами по себе:              — Я обещаю, что ты всегда будешь для меня важнее, — твердил Кадзуха каменным повелительным тоном, словно наказывал себя.              Люмин на него посмотрела неясным взглядом. Она опирала ладони на холодный бетон, покрываемый тонким флисовым пледом.              — Я тоже хороша, — усмехнулась чуть-чуть, и на душе тоже стало полегче. Поджилки тряслись, что теперь между ними – пропасть, но, кажется, их дружба всё-таки куда крепче рома и скал Татарасуны, что повидали грозы не иначе как Бога Молний.              Кадзуха присёрбанул острой лапши и обалдел, смухортился, сощурился.              — Острая…              Они предпочитали обычную, с курицей или креветкой.              — Аято любил острую. Оказывается, он не только по устрицам, — буднично и безмятежно отозвалась Люмин, чем почему-то его слегка напрягала.              — Любил?              Лучшая подруга замолчала где-то на минуту, а закат осветил её лицо бликами солнца. Она, как и всегда, красивая.              И тут Кадзуха ясно вспомнил всё своим отрезвевшим умом. А он ведь любил её. Грош цена, похоже, была его чувствам. Так поэт думал, чайными ложечками разъедаемый совестью.              А что же к Люмин он испытывает сейчас? Определённо, он всё ещё любит её. Любит быть с ней наедине и даже молчать о чём-то; её то бойкий, то спокойный характер: она не боялась представать перед ним разной.              Он смотрел на неё и думал. И вдруг понял, что всё-таки спас их дружбу, пусть и таким вот неоднозначным способом. Наверное, ответь он иначе тогда Бэй Доу, всё могло сложиться по-другому, и вряд ли в лучшую сторону. Так поэт рассуждал.              Да. Он любит её, как подругу. Но это не значит, что романтика для него впредь снова станет на первое место.              И пока поэт-студент размышлял, Люмин обмозговала свой ответ.              — Да, он любил. Я думала, ты знал, что мы с Аято расстались.              — Когда это? Почему? — прохрипел удивлённый несостоявшийся гот нечищеным ртом. Кадзуха устал от количества шоков за последние сутки и задал этот вопрос почти тут же, впершись в неё вдумчивым взглядом. А Люмин посмеялась тихонько в ладонь.              — У тебя лапша остывает.              Сердце тонкой души поэта было не на месте. Он отложил еду с ног и осторожно взял её за руку, положив свою ладонь поверх, предполагая, что сейчас начнётся женская истерика от неразделённой любви, а сейчас же она просто пребывает в состоянии мнимого приступа спокойствия. Расставание – это больно. Люмин может скрывать за улыбкой страдание.              — С месяц назад. Просто… не тот человек он, кажется. — Подруга мирно улыбалась и вертела свободной рукой блондинистый локон меж пальцев, а её голос был едва громче шёпота.              — Не тот человек?              Это можно понять по-разному, тем более, поэту творческому с воображением размера космического.              Люмин загадочно пожала плечами и подарила другу тепло своей улыбки.              — Так чувствую.              В тот вечер они почти что душили друг друга в кольце своих рук аки подушки для обнимашек, греясь о свои же толстовки и обсуждая прошедшие месяцы. Пообещали, что впредь не будут забывать друг о друге, как о самых родных и лучших друзьях.              Да, Люмин всегда будет важнее. Важнее любой девушки, даже если та снова будет выглядеть, как топ-модель, снимать по элементу одежды с каждой строчкой его стихов и дарить обалденный секс.              Он забыл, но вспомнил, что дружба с Люмин – ценнее. Как же выбесил себя самого, что вообще позволил забыть.              В глубине души понимал, что однажды это снова станет не так. Потому что девушки и парни имеют свойства создавать семьи и связывать себя узами брака. Но до того – Люмин будет важнее. Всегда. И об этом он больше никогда не забудет.              — Знаешь, Кадз… — сказала она, будто задумала шалость.       — М?       Люмин засмеялась.       — С Бэй ты был таким пафосным засранцем. Ещё и курил!       Кадзуха весело хмыкнул.       — Считай, что я уже бросил. А вот ты носила довольно короткие юбки в дни, когда у тебя проводились занятия с профессором Камисато.       — Да ты подглядывал! — Подруга нависла сверху по привычке. Кадзуха не почувствовал ничего, и не было никакого жара в низу живота, кроме счастья в груди и уютного тепла на душе.       — Нет… — Будущий второкурсник лукаво улыбался, смазливо щурил глаза и гаденько хихикал, наслаждаясь любимыми поддразниваниями, которых, оказывается, так сильно ему не хватало.       — Врёшь! — Люмин состроила гримасу мощнейшего женского возмущения, грозясь лопнуть от смеха. Кадзуха поэтично-вдохновенно изрёк:       — Я писатель. Так что я не лгу, а сочиняю.       Лучшие друзья защекотались, как раньше, а ветер подхватывал их слова и уносил в бесконечное море памяти.