Часть десятая: Ошибка или «Три слова»

      Три слова, что Кадзуха никогда не произносил ни одной девушке, кроме неё. Впервые – тогда, в малиновой хлипкой машине посреди грозового ветра, ледяного ливня и мокрых, опасных скал, когда они были подростками. И поняли друг друга иначе.              С Бэй он о том никогда и не думал. В то беззаботное время его мозги безотчётно и с удовольствием запудрились пыльной вуалью разврата, и максимум, что Кадзуха из себя изрекал поэтично, так это «безумно нравишься». Да, пожалуй, «безумно» – очень подходит.              Ёимие поэт врал стабильно, впрочем, как и себе самому. В ответ на её искренние три слова мог только быстро чмокать в румяную щёку и улыбаться, впитывая на лицо привычную маску нормального счастья.              Тиори нравилась поэту, но не настолько. Слишком несравнимо, плоско, ради привычки и даже попытки.              Теперь же желание говорить о своей любви Люмин вобралось в голосовые связки поэта намертво. И будто не знал, как вообще о таком раньше так долго молчал.              Он размышлял об этом, опираясь локтем на примятые простыни возле Люмин. Она спокойно спала на спине, а поэт чуть над ней нависал, укрывая их двоих тонким одеялом, стойко держась от того, чтобы не избавить их тела от покрывала и вовсе. Влюблённо прикрывая глаза, любовался ею, чуть щекоча её щёку кончиком пальца.              Кадзуха чувствовал себя счастливым. Ха, какие же сухие слова.              Кадзуха взорвался конфетти и радугой счастья примерно сотню раз, помноженную на ещё сотню раз, и не только от жаркой ночи. Из лопаток словно выросли белые крылья, но он летал, просто лёжа рядом с ней на кровати, словно не мог на неё насмотреться или даже ею надышаться.              От ярких чувств широкая улыбка играла на лице сама по себе, горячо дрожали пальцы, покалывали губы; невесомо завязывались узлы в коленях, плечах, запястьях, да вообще во всех и костях, и суставах, и мышцах, потому что хотелось размять их, бегать, прыгать, как угашенному и гиперактивному ребёнку, не понимающему, куда же девать свою необузданную энергию, но Кадзуха – знал, только ждал в нетерпении, но всё же в смирении, когда же Люмин покинет царство Морфея.              Кадзуха светился, но отнюдь не от солнца, щедро осыпающего золотыми лучами спальню. Летний воздух не совсем раннего утра мягко грел кожу, сползшую волнами простынь, несколько взлохмаченные пряди и неряшливо разбросанную на белом ламинате одежду. Шелест ветра в листве ненавязчиво нарушал тишину, но не преграждая мелодию её безмятежного дыхания. Кажется, поэт слышал даже порхание собственных невидимых крыльев, чувствовал отдалённый аромат её ванильных духов, мягкость её тёплой кожи и вкус её губ на языке.              Кадзуха окрылённый. Воодушевлённый, обалдевший, энергичный, ужасно вдохновлённый, очарованный, да даже помолодевший по ощущениям, околдованный, пленённый. Да, влюблённый.              Впервые ему хотелось орать об этом из распахнутого настежь окна.              Люмин усмехнулась немного сквозь сон и забавно чуть сощурила нос. Может быть, из-за приятной щекотки его тёплых пальцев на умиротворённом лице, а может из-за картин, что представали в сознании, или даже из-за солнечного зайчика, что заиграл на длинных ресницах случайно.              Люмин начала лениво просыпаться: его лёгкие касания кончиков пальцев ощущались щекоткой пера. Не раскрывая век, она неторопливо выплывала из объятий сладкого сна в ещё более сладкую и приятную явь, рефлекторно и плавно вытягиваясь телом и потихоньку прогоняя остатки дрёмы.              Хрипло, тихо, мелодично помыкивая от его чувственных и лёгких касаний, инстинктивно откликнулась навстречу, перекатываясь бёдрами немного набок и удобнее устраивая затылок на мягкой подушке.              Кадзуха склонился к её лицу, мягко поймав пальцами очерченный подбородок, и Люмин втянула воздух носом буквально у его губ. И первое, что услышала она, едва раскрыв сонные веки, это его ласковый шёпот:              — Я люблю тебя. — Его горячее дыхание опалило кончик носа, а прямой взгляд проник в сердцевину души.              В его красных глазах пылали маленькие огоньки, а светлые волосы уютно взлохматились, словно пушистые колючки, подсвечиваемые на кончиках блестящим солнцем, красные пряди же словно пылали алым закатом. Люмин от подобного только охотнее начала просыпаться, засверкав для него довольной улыбкой.              Кадзуха показался ей до умопомрачения красивым, словно юным и беззаботным. И ей хотелось видеть его таким всегда. Но едва Люмин успела приоткрыть рот для того, чтобы прошептать то же самое, как Кадзуха оставил на её губах воздушный поцелуй и плавно проскользил к её уху. Интимно понизив голос, он вызвал табун мурашек у неё по плечам, выдыхая, едва касаясь мочки уха:              — Я хочу говорить тебе об этом снова и снова.              Словно в ответ, она прилегла на бок полностью, прильнув к его тёплому торсу и груди, кутаясь его необходимой близостью. Поэт с удовольствием принял бывшую коллегу по сатанизму в свои уютные объятия и нетерпеливо втянул её в затяжной поцелуй, чтобы после опустить ладонь под одеяло, постепенно и вполне уверенно увеличивая напор своего недвусмысленного внимания, и всё же больше по мотиву высвободившейся на волю любви, а не сильного желания всякого сексуального.              До того унесённая ветром безответности любовь загорелась до предела, как спасительный в темноте и холоде огонёк, но теперь это настоящее пламя. Эта любовь заставила сердце биться так, точно до того оно и вовсе отказало; диктовала воспоминания о том, как сильно Люмин любила его, и по-настоящему. Окутала теплом в районе солнечного сплетения, разрослась нитями света, впиталась в кровь и мысли, подкорку сознания. Хотелось прижаться к нему как можно ближе, не соображать ни о чём, кроме него. Впрочем, остальное будто и правда забылось. Думалось лишь о его тёплых губах, о его мягких волосах с красными прядями, которые ненарочно зажала в кулак. О том, что Кадзуха навсегда останется рядом.              То, что вообще происходит сейчас, это реальность? Или он и она разделили на двоих один сон? Правда ли то, что он смотрел на неё ярко влюблёнными, бездонными глазами? Не мираж ли – его касания, полные нежности и обожания. Его дыхание на её губах. И его ответная любовь.              Ей признавались в любви, и не единожды. Аято был немногословен всегда, но всё же говорил о таком, но скорее – для уточнения, её понимания его серьёзных намерений. Тома привычно болтал без умолку разные глупости о её красоте и иных интеллектуальных достоинствах, но огорошил любовью тоже лишь несколько раз. И всегда эти три слова отдавались теплом, что всплывало лёгкой улыбкой на кончиках губ, но всё же не на изгибе её женских уст.              Никто не смог повторить эти три слова так, как это сделал Кадзуха.              Ни разу в жизни ещё не хотелось так сильно разрыдаться и засмеяться одновременно. Измерительных приборов для выражения её чувств просто не существует, и вряд ли подобное когда-то придумают, тем более – изобретут. Бабочки размножились до неконтролируемых масштабов, а в горле застрял ком, но не из осколков стекла, а скорее из одуванчиков и ромашек, и всё тех же белых сумасшедших бабочек.              — Кадз, — попыталась прервать Люмин, когда он уже перешёл к заманчивой шее, ведь всё же она её рефлекторно для него и откинула. Поэт воспринял её милый зов, как полнейшее одобрение действий. Он легонько, но настойчиво подтолкнул её плечо назад к простынке, чтобы она повернулась обратно на спину, а самому же донельзя хотелось устроиться сверху. Её голос едва дрожал от эмоций и хрипотцы, но не столько спросонья, сколько из-за постепенно охватывающего огня, которым он с ней жгуче делился вереницей своих поцелуев, вытягивая тихие постанывания в её несравненном исполнении. Люмин зарылась пальцами в его волосы и постаралась подтянуть его лицо к себе так, чтобы на неё посмотрел. — Послушай.              — М? — Очень нехотя оторвавшись, Кадзуха кое-как послушался и одарил Люмин взглядом дымчато-красных глаз, а заметив налившиеся влагой золотистые глаза, всё же слегка перепугался. Хотя она так жизнерадостно улыбалась, что нехорошие мысли о её сожалении о чём-либо произошедшем поэта всё же не посетили. Кадзуха опустил предплечье обратно рядом с ней на кровать и аккуратно взял её лицо в свою ладонь. Вытер капельки у золотистых глаз большим пальцем. Облизнув свои губы, мягко, глуховато спросил: — Я сделал что-то не так?              — Нет-нет, — Люмин немного усмехнулась, повысив тональность голоса и хлопнув ресницами, помогая ему смахивать влагу. — Всё хорошо, — поспешила она успокоить слегка потревоженного поэта и улыбнулась шире, хотя слова невольно растягивались, как и тело неосознанно потягивалось, разминалось. — Наверное, просто я не совсем проснулась. Не привыкла чувствовать себя… такой. Ну, знаешь. Слишком счастливой.              Кадзуха издал неслышный радостный смешок в сторонку, его черты лица расслабленно разгладились. Люмин же не могла на него насмотреться, словно он приковывал к себе. Да что уж, он давно её приковал.              — Я ощущаю то же точь в точь, — пролепетал он, не переставая вырисовывать узоры на её лице и пониже.              Люмин коснулась красной пряди, мягко заперебирав волосы.              — Знаешь, ты немного опередил мои планы, — её голос звучал невообразимо нежно, казался свежим ветерком. — Прости, что не сказала, что я прилетела домой. Вообще-то, это должен был быть сюрприз. Утром я хотела сесть на поезд и приехать к тебе.              Кадзуха удивлённо чуть приподнял брови, а Люмин тихо хихикнула, наматывая на палец его красную прядь.              — Твой сюрприз всё равно удался, — медленно протянул он, ощущая небывалую лёгкость на душе. — Я и не думал, что у нас с тобой всё взаимно.              — Очень даже. — Захотелось громко засмеяться и заключить его в бесконечные объятия, и препятствовать своему же желанию она не стала, не видя никакого в том смысла. Кадзуха послушно опустился на спину, обхватив её руками за талию и позволив Люмин над собой нависнуть. Словив его чувственный взгляд, игриво сощурилась. То ли навеселе, то ли на волне откровенности во всех смыслах этого слова, но она задорно вымолвила: — Я вроде как влюблена в тебя по уши.              — По уши? — Кадзуха лукаво усмехнулся. Если бы она могла влюбить его в себя снова, то точно бы это проделала. — Это довольно серьёзно.              — Ещё бы. Есть идеи, что мне теперь с этим делать? — Чуть оттолкнувшись от его груди рукой, опираясь теперь предплечьем, Люмин заиграла с его волосами, не разрывая зрительного контакта.              — Да, одна буквально вертится на языке. — Кадзуха решительно взялся за старое тут же, попеременно сминая нежные женские части тела, свободно гуляя руками по ее спине. Её игривость забавляла, но вместе с тем Люмин распаляла его своей близостью и искренностью. — Останься. И просто будь со мной всегда.              — Пожалуй, мне это подходит.              Парень, на котором она лежала, нагло украл её сердце ещё раз. Ей казалось, что она не обнимала его годами.              И всё же вот так смотреть друг другу в глаза, словно невесомо плавая в море, всё ещё казалось чем-то необыкновенным. Моментом, который хотелось запомнить навсегда. Пожалуй, они нескоро привыкнут к тому, что миры, в которые они так долго верили, которыми жили, оказались мнимы и столь хлипки.              — Ты рискуешь остаться в постели на целый день, — прохрипел сквозь поцелуй поэт, с упоённой вседозволенностью распуская руки в районе женских ягодиц.              — Я и не против, — Люмин чмокнула его губами-бантиком и приподнялась на прямой руке у его плеча, а вот одеяло предательски сползло, за чем поэт неотрывно проследил. — Но сначала я нас двоих накормлю.              Кадзуха недовольно вздохнул, никаким образом не желая её куда-либо отпускать за пределы кровати.              — Ты разве хочешь обречь меня на одинокое времяпрепровождение в твоей ванной? — улыбчиво заканючил Кадзуха, и тут же он почти подорвался, когда она поднялась. Поэт оплёл её со спины руками, чтобы она окунулась в его интимный плен обратно, но встретил сопротивление. — Ау! — Люмин знала, в каких местах ему больше всего щекотно, и нагло этим воспользовалась, не скрывая насмешки и высвобождаясь из его тёплых рук. — Люмин… Я ещё не готов покидать царство одеял и подушек.              Кадзуха поражённо рухнул обратно на прохладу простыни, завороженно отслеживая каждое её движение. Люмин сдвинулась на край кровати, не стесняясь своей наготы. Она себя чувствовала так, будто выиграла какую-то игру. Словно как раньше, тогда, когда-то давно. Но было теперь всё же важное отличие. Любовь. Так что какое уж тут стеснение? Мыслей о том даже не было. Голова забита только Кадзухой и тем, что она проснулась в совершенно ином и прекрасном мире.              — Ты как обычно. Чувство голода для тебя вообще не имеет значения, — весело и победно фыркнула она, направившись к шкафу.              — Я не такой уж и голодный, если говорить о еде, — поэтично и двусмысленно запричитал он, а Люмин всласть и тайно от него похихикала в кулак и отыскала в закромах гардероба чистый комплект домашней одежды. Кадзуха со слюнями во рту подумал, что Люмин гораздо больше идёт раздеваться, нежели наоборот.               — Я что-нибудь приготовлю, а ты сходи в душ. К слову. — На этом моменте Люмин развернулась, заприметив, что поэт остался в прежней ленивой позе. На миг подумалось, что ещё секунда, и его пророчество на счёт целого дня в кровати бы сбылось. Черезчур уж эта идея искусительна, и слишком притягателен он. Но когда вы взрослые, сначала хочется усмирить кита в животе и как минимум почистить зубы. — У меня осталась кое-какая твоя старая одежда на полках, сможешь её надеть. И да… — Люмин сощурилась, наконец надев футболку и расправляя складки шорт. — Было бы неплохо сходить в аптеку. Я пока не хочу испытывать судьбу на прочность, если ты понимаешь, о чём я.              — Понял. Я встаю. — Поэт резво подорвался, на что Люмин не могла не улыбнуться. Архонты. Она и правда любит в нём всё.              Через минут двадцать на кухне уже витали ароматы завтрака и кофе, а форточка благословенно впускала летний жар и мелодии птиц. То и дело на подоконник запрыгивали любопытные воробьи, принося на крылышках серенькую пыль.              Люмин время от времени впадала в транс и приятную, почти облачную задумчивость, из-за чего рис немного успел развариться, а омлет подгореть. Звуки проносящегося за окном лета и отдалённый шум воды в ванной, мелодия готовки на плите и ритм собственного сердца казались как никогда наполнены жизнью, как и каждый вздох, движение и секунды.              Она даже не услышала, как он подошёл позади, как и вчера. Бережно, тихо, с максимально возможной любовью и нежностью обнимая, целуя её щеку.              Пожалуй, Люмин хотела, чтобы теперь так оставалось всегда. Каждый день.              Их дружба не просто разрушилась. Она проросла в дерево намного более крепкое, подарила гораздо, гораздо больше.              Люмин прикрыла глаза, забываясь в его тёплом плене.              — У тебя столько одежды моей осталось. Я даже забыл, что когда-то эти вещи ты нагло присвоила.              — Ты был не особо-то против, — заметила она с таким же флиртом, ощущая как он всё ближе к себе её прижимает и жарко дышит, зарывается носом в волосы.              — Разумеется.              Люмин поспешно выключила конфорки и развернулась с намерением обвить его щёки ладонями и подарить поцелуй. Правда, на этом её безудержный энтузиазм несколько поутих. Она оглядела его ещё раз с пояса до головы, остановившись изучающим взглядом на принте маленького кленового листочка на его (её) бежевой футболке.              — Что такое? — Кадзуха тонко почувствовал перемену в её настроении, от того и у самого побуждение зацеловать её слегка поутихло. Потому что она немного даже зависла, а после и вовсе упавший вниз взгляд отвела, словно теперь улыбаясь малость натянуто.              — Кадз. — Люмин немного вздохнула, касаясь любовным взглядом его вновь, а руки опуская. — Ты не мог бы надеть что-то другое?              — Хорошо, без проблем, — безмятежно он отозвался.              — Сейчас. — Люмин подняла брови, усмехаясь про себя, потому что поэт, видимо, решил отложить дело на потом, так как сначала ему хотелось часик другой её полапать.              — Ладно. Как скажешь, любимая, — пролепетал он ей напоследок, после чего направился обратно в спальню, на ходу стягивая с себя старую футболку, что хранила множество воспоминаний.              Сердце же проделало парочку не иначе как цирковых трюков, а щеки вспомнили, что всё ещё могут краснеть.              Как же она счастлива, ей богу. Такое вообще возможно, или она чем-то наркоманским всё-таки надышалась?              — Она вроде была одной из твоих любимых, насколько я помню, — заметил Кадзуха какой-то подвох, возвращаясь обратно и становясь рядом с ней.              На нём красовалась уже другая футболка, красная, из арсенала её юного воровства. Пустой желудок поэта наконец-то вздохнул с облегчением, когда ноздри глубоко втянули вкусный аромат, а ловкие пальцы поэта предвкушали проделывать выкрутасы с деревянными палочками для еды. Люмин наполняла фарфоровые тарелки плотным завтраком.              Она же поразмыслила вновь над далёким прошлым. Пусть то и произошло давно, Люмин ощутила на душе некий осадок. И поразмыслила, что наконец избавится от этой надоедливой заразы, раскрыв все карты перед Кадзухой до конца.              Она помнила всё слишком чётко. Те картины в сосновой роще, те эмоции на крыше, что разрывали её на куски. Хотелось дать им воли, превратить в слова, наконец-то разделить эту боль, чтобы больше она не терзала ни душу, ни глаза никогда.              — Да, но... — Люмин в конец изменила тон голоса на задумчивый. Слегка взыграло щекочущее волнение, но хотелось быть искренней, облегчить душу, признавая, насколько же долго она маялась от этой безответной любви. Она развернулась к нему полностью, потёрла предплечье. — Кадз… Помнишь, как мы с тобой и студсоветом на первом курсе ходили к костру?              Кадзуха резко потерял едва возникший аппетит, завидев, что Люмин знакомо замялась.              — Да. — Он поймал движение её нервной руки за запястье, уловил её беспокойный, хотя и улыбчивый взгляд. — А что?              Стараясь придать себе расслабленный вид, Люмин на взыгравших нервах слегка усмехнулась, и всё же его поддержка успокаивала, добавила смелости. Больше бояться и правда нечего, все страхи пропали, исчезли, и сомнений как не бывало. Опершись боком к столешнице тумбочек кухни, Люмин едва открыла рот, как слова покатились из неё почти камнепадом, когда она усилием воли уставилась в его неравнодушные глаза:              — Я была в той футболке в ночь, когда увидела тебя и Бэй в сосновой роще. — Она сделала паузу, пока облегчённый вздох вырывался из груди. — Ты чего побледнел? Понимаю, это звучит странно, столько воды ведь утекло с тех пор. И я не виню тебя, как и за секс по дружбе. — На этом моменте её слова словно приобрели издевательский тон, издался нервный смешок, а глаза полуприкрылись. — Насильно ведь мил не будешь, — почти засмеялась она, поправила пряди за ухо свободной рукой. Другая же ладонь едва уловимо сжалась в его хватке покрепче. Настолько ей стало легко, расслабленно: не камень, а скорее гора с души. И всё же немного стыдно, даже неловко чуть-чуть, но забеспокоила белизна его удивлённого лица. А речь всё также лилась из неё водным потоком, словно прорвало, словно теперь всё, что она пережила – это какая-то больная шутка воображения. Или вовсе оно произошло в иной жизни. Или же это приступ спокойствия. — Я вроде как тебя с Бэй даже видеть не могла. Знаешь, я была как те глупые девчонки из романтических драм, которые играют в молчанку вместо того, чтобы всё прямо сказать. Сейчас это кажется таким глупым… Прозвучит тоже глупо, наверное, но я безумно боялась тебя потерять.              Словно по стеклу треснули молотком. Пока она говорила, в его светлой голове пронеслись мигом картины последних лет. Скорее даже половины всей его жизни. На плёнке памяти её дружелюбный взгляд превратился во влюблённый. Как и улыбка. Да даже вздох и намерение, объятие.              До того казалось, никакие прозрения за последние сутки его больше не охватят. Но то, что Люмин протараторила, обрушилось на него, как скоростная лавина.              У Люмин же словно из почек наконец вышел камень после признательной речи. Она одарила ошарашенного поэта уже более смелым взглядом.              А Кадзуха пробил дно своего шока и сглотнул огромный ком сожалений.              — Люмин, — его голос знакомо понизился до пугающе спокойного, пальцы зачесали хмурые складки на лбу, лёгкая улыбка сделалась вымученной. Бывшая сатанистка чуточку взволновалась опять. — Прежде, чем ты погладишь меня по голове подушкой, знай: я безумно сожалею, что не признался тебе во всём раньше.              Какая уж тут еда. Всё, чего ему сейчас хотелось, это крепко обнять её и найти способ вернуть время назад.              Люмин же припомнила его вчерашние слова, страшась и одновременно желая узнать, как давно её чувства к лучшему другу взаимны. Нащупывая его возможный ответ где-то в глубине души.              Кадзуха глубоко втянул в лёгкие воздух и взглянул ей в расширенные глаза с улыбкой, полной глубокой грусти. И медленно подытожил:              — То, что когда-то у нас с тобой завязалось, было совсем не по дружбе.              Тишина, словно траурная, на минуту опустилась тяжелейшим грузом прошлого. Ледяные мурашечки пробежали у обоих от осознания, что тот разговор, когда им было по двадцать, мог завершиться совсем иначе.              С немыслимой горечью понимая, сколь необъятно много времени они потеряли, Кадзуха и Люмин столкнулись с болезненным потрясением, что их близость была не ошибкой, а грёбаной любовью, о которой они умолчали.              А невозвратные года уплыли в закат навсегда.              Первым из оцепенения вышел поэт, завидя уныние на уголках её глаз. Со всей возможной теплотой он обнял её, тихо обнажая ей нежным и медленным тоном оглушительную правду:              — Я был влюблён в тебя с первого года старшей школы.              Глаза пропитались влагой, как акварельная бумага. Прижимая его к себе крепче, Люмин не сдержала всхлип.              В тот день они не высвобождали друг друга из крепких объятий с избытком вины и любви, проливая невидимые слёзы на родных плечах. И они не винили, а напротив. Как нельзя более глубоко понимали.              Ныряли в воспоминания, исцеляя друг друга искренностью. Разделяя теперь не только любовь, но и боль. Боль, что так долго в себе держали, терпели, и всё же ради их дружбы, буквально через себя переступая, лишь бы продолжить общение, не разорвать такую нужную связь.              Потому что они были друг для друга всем. Возможно, ценнее себя же.              И думали о том, какое свершилось чудо, что в конце концов они друг друга обрели, а не окончательно потеряли.              

Эпилог

             За окнами вагона простирались сиреневые поля и синий океан. Этот поезд вёз их в столицу, тихо шелестя по рельсам металлическим звоном, что приятно душе и ушам.              Горячий пар из кружек обволакивал теплом и уютом. Соседи мирно и тихо щебетали кто о чём. В руке – родная ладонь. А во взглядах – мечта, когда они друг на друга смотрели.              В ушах – наушники парные. Люмин и Кадзуха слушали старые песни, от которых так балдели по юности, в том числе и в период неистового увлечения сатанизмом. В уголках их губ прятались улыбки, а в сердцах бились их имена.              Вместе они ехали на поезде в будущее, чтобы покормить Тофу в его квартире, избавляя Итэра от обязанностей кошачьей няньки. Чтобы после, ужасно нехотя, но отпустить Люмин на парочку дней в Снежную, чтобы она разобралась с делами и увольнением. Чтобы побыстрее начать совместную жизнь, а через годик, а может и два, подумать о детях. Сначала им хотелось наконец насладиться друг другом, утоляя до дна тоску.              В глазах Люмин и Кадзухи таились мечты. Но бывшие коллеги по сатанизму видели не прошлое, о котором весь вчерашний день так сильно они сожалели в обнимку, а будущее – ослепительно яркое. Провожая закат, что таился красным солнцем на фиолетовом горизонте, готовились встречать и полноправный рассвет их взаимной любви, пусть и на закате молодости.              Потому что жизнь продолжается, не заканчиваясь на первых морщинах. Потому что ради друг друга они проживут ещё дольше.              Потому что это грёбаная любовь. А любовь, знаете ли, творит и вытворяет самые разнообразные чудеса.