Часть девятая: Дерево или «Разговор, которого не было»

      Минорным аккордом звякнул пару раз колокольчик. Заметили бы эти тихие и ненавязчивые звуки только те, кто с вниманием прислушивался к окружению: к стоящему в светлом кафе разговорному неспешному гулу, подмечая и шум кофейной машины, и тихие биты приторной попсы из колонок, а где-то и детские смешки, полные радости от молочного коктейля и прочих забавных сладостей.              С мелодией золотого колокольчика деревянные двери и распахнулись, впуская вьющийся снежный холодок сумерек и длинноногого замёрзшего парня. Греясь ладонями о бумажный стаканчик с кофе, Люмин обратила любопытный взгляд к высокому молодому человеку и волной постучала ногтями по стенкам наполненного горячего напитка, приподымая краешки иссушеных холодом губ в тёплой улыбке.              Хоть и прислушивалась, то и дело молчаливая девушка в кашемировом свитере меланхолично поглядывала то в окно на снежные и хмурые просторы Нод-Края, то на заблокированный экран смартфона, что на столике у тарелки со сладостями. Словно она ждала сообщения или звонка.              — Извиняюсь, задержался! — весело и без всякого сожаления в тоне огласил парень в шерстяном сером пальто. Ещё бы, не опоздать в такую-то погоду подобно покорению вершины без снаряжения.              Стянув мешковатую красную рукавицу зубами, а потом и вторую, на ходу расстёгивая крупные пуговицы, радостный парень летящей походкой и грациозно направился к одинокой блондинке, что устроилась на краю мягкого чёрного диванчика. Ещё минут пять назад она заказала для него у бариста ароматный глинтвейн с пряной ноткой гвоздики, а также пару розовых воздушных пончиков с ванильным кремом для них обоих – спонсоров её милых щёк.              Люмин не сдержалась от того, чтобы чуть закатить глаза в сторону окна, чьё толстое стекло творческая вьюга украсила полупрозрачными узорами мороза. Всё ещё так странно ощущать, что пока здесь беспощадно валил снегопад, на другом конце света люди пригревались жарким летом. Мерзлячка Люмин время от времени скучала по былому теплу и солнечным объятиям.              — Ничего страшного, — дружелюбно и понимающе произнесла она и подсела поближе к стене, с интересом наблюдая за Тартальей.              Он избавился от тяжёлой ноши верхней одежды, а после и уселся рядом, с удовольствием занимая её нагретое мягкой пятой точкой место. Крошки снега с его мехового головного убора благополучно рассыпались по стеклянной плоскости столика, а парочка и на джинсах Люмин растаяла: парень бегло стянул умилительно огромную шапку-ушанку, сверкая раскрасневшимися скулами и рыжиной слегка растрёпанных волос, белоснежной улыбкой и выразительным взглядом глубоких синих глаз.              — Ну, — Люмин вдохнула знакомый аромат мужского адеколона, и настроение скакнуло наверх, перепрыгивая сразу пару ступеней. — Рассказывай. Как Ли Юэ?              — Почти что прекрасно. — После того, как он потёр друг о друга широкие ладони в попытке быстрее согреться, парень с небывалым наслаждением причмокнул свой законный пряный напиток и слегка всё же обжёг длинный язык из-за спешки, показываясь девушке во всей красе в пол-оборота корпусом. Серый, слегка строгий повседневный костюм из приятного на ощупь твида ему к лицу. — Было бы. Если бы не было так скучно. — Тарталья с забавной ухмылкой инсцинировал смертельную тоску театрально унылым взглядом, направленным ненадолго кверху. Люмин про себя посмеялась, а коллега-журналист притягательно прихмыкнул, оглядев каждый мускул её лица. — Ты всё так же прекрасно выглядишь, леди.              — Какой же ты всё-таки лис, — с привычным смешком бросила журналистка и закинула ногу на ногу. Рядом с ним на губах Люмин всегда красовалась улыбка. Хотя когда-то она готова была прибить его первым, что попадётся под руку.              — Ты знаешь, что я говорю правду, — самоуверенно утвердил он, глотнув глинтвейн ещё раз, и сщурил на неё игривые синие и льстивые глаза. — Ха-ха. Не цыкай, леди, и уж тем более не заливай мне про возраст. Просто прими уже факт того, что ты выглядишь, как принцесса.              Люмин с наслаждением сделала глоток переслащенного шоколадным сиропом кофе, не снимая нежной улыбки. В смартфоне по-прежнему тихо, а стенки стаканчика приятно грели вечно холодные пальцы. Витающее тепло кафе обвивало чуть заалевшие щёки.              — Разве весь месяц было так скучно? — засомневалась она в показательном спектакле друга и выгнула чуть дугой светлые брови, посылая заманчивую улыбку своему коллеге по журналистскому цеху. Люмин не для того его сюда позвала. Она предвкушала кучу новой информации из первых уст, ведь рассуждала, стоит ли и ей поехать в Ли Юэ на предложенную командировку, или же всё-таки взять небольшой отпуск, а время для принятия решения уже поджимало. — Я жду подробностей.              Тарталья являлся тем самым коллегой, кто шумел и болтался без дела больше всех, но при том как-то успевал оставаться лучшим из лучших. Когда рыжеволосый сгусток неугомонной энергии вносился в помещение офиса, казалось, что пришло сразу человек десять. Журналист пользовался уважением в коллективе и неизменно каждую девушку и даже старушку одаривал комплементами, щёлкая пальцами и подмигивая в своём приторно джентельменском стиле. Для Люмин в том числе. Бывшая готка однажды поставила рекорд по количеству закатываний глаз к потолку и возмутительным вздохам, потому что подобные женские обольстители её из себя выводили.              Да и не только непрошенные комплименты от Тартальи её раздражали. Любой флирт и заигрывания она почти всегда на корню пресекала. Поэтому парни обычно быстро покидали компанию блондинистой снежной королевы, пугаясь её холодного взгляда и гордого подбородка.              А вот Тарталья раскрылся с иной стороны, стоило им вместе съездить в командировку в столицу Снежной. Она ему давно уж бескомпромиссно и даже грубовато дала от ворот поворот, а коллега с соблазнительной улыбкой и чистым тенором всё равно продолжал относиться к ней тепло. Оказывается, Тарталья имел и широкую душу. Люмин оттаяла, и разговоры вывелись на более непринуждённый уровень, нашлись и общие темы. Журналистка даже сдружилась с его семьёй, когда он приглашал её отмечать Рождество к себе в большой дом, с его слов – это особенный праздник, и никто не должен оставаться в это волшебное время один.              Его слащавые комплименты начали воспрониматься как что-то само собой разумеющееся, подобно сахарной пудре на свежем пироженом. Парень не пытался её охмурить, а искренне считал внешность блондинки красивой и даже милой, уважал за ум, трудолюбие и в целом характер. Разве что любил поддразнить в своём сердцеедческом стиле.              — … Ладно, я признаю. Там не так уж и дурно, — легонько проворчал Тарталья. Глинтвейн опустел наполовину спустя полчаса, а сладкий кофе и вовсе допился. Про пончики можно и не рассказывать: их уничтожили в первые же минуты три. — А ты как?       — Ничего нового. — Люмин потупила несколько неспокойный взгляд на чёрную пластиковую крышечку кофе. Стенки бумажного стакана уже и не грели, улыбка немного стянулась. Новостей никаких нет, и всё оставалось по-старому.       Люмин было тридцать два года, а скоро так ещё один прибавится. Она привыкла к морозному ритму и снегу за окном. К гигантским сосулькам и ежедневной возможности под ними нахрен убиться; к замёрзшим лужам на улицах и звуку их хруста, когда топтала их тяжёлыми ботинками, лыбясь, словно счастливый ребёнок. Что каждый вечер обычно проводился в обнимку с пледом и неизменной чашкой горячего травяного чая при неистовом параде чиханий, с шерстяными носками и фильмами в телевизоре, приправляя всё это иногда видеозвонками с родными или друзьями. Домашний уют бывшая сатанистка предпочитала природе чаще хотя бы по той причине, что на дворе всегда стоял жуткий мороз.       А ещё она адаптировалась к чувству пустоты на собственном сердце.       — По-прежнему одна? — Тарталья изучающе оглядывал очаровательную бывшую готку и её несколько закрытую позу с дружеским беспокойством.       Люмин чуть склонилась вперёд с ровной спиной, согнула худые руки в локтях, опустив их на стол, и тщетно попыталась согреть тонкие пальцы о прохладный стаканчик, чьи бумажные стенки тут же чуть смялись от её слегка нервной хватки.       — Не начинай эту тему, — резковато бросила Люмин, деформируя невинный стаканчик ещё больше и собственные брови в кривую линию. Настроение опустилось куда-то на первые ступени выдуманной лестницы. Улыбка и вовсе поблёкла, а взгляд сделался прохладным. Бдительных синих глаз друга она же теперь избегала, добавляя тону убедительности. — Я уже объясняла. Я – это карьера.       — Люмин. — Если Тарталья к ней обращался по имени, значит, он настроен на серьёзный манер. Коллега даже развернулся к ней чуть больше, а свою длинную руку положил на массивные подушки дивана вдоль и за её стройной спиной, будто окутывая её аурой понимания и поддержки, что схоже с объятиями, но всё-таки до них не дотягивает. — Я же вижу, как ты на детей смотришь. Мои мелкие братья от тебя в восторге, Тевкр так особенно.       Тарталья попал в яблочко, хотя и не то чтобы сильно прицеливался. Он это понял по её опустившимся ресницам и поджатым губам.       Мечта о семье никогда её не покидала, лишь жила себе в тиши и глуши где-то на подкорке сознания. Однако время идёт, и Люмин не молодеет. Эта жизненная цель напомнила о себе где-то в тридцать один.       Она правда пыталась. Но не рождалось ни чувств, ни даже симпатий. Чужие поцелуи ощущались на губах обыкновенными сухими прикосновениями, и даже что-то бо́льшее не вызывало ничего более, чем равнодушие, а порой и вовсе отвращение к самой же себе, ведь она не способна ни на что, кроме мороза.       — Просто вокруг не те люди, — вздохнула Люмин со смирением в притихшем голосе, мягко откидываясь спиной назад и руки кладя на колени, что вместе свела, словно сжаться пыталась. Потеряв интерес к изуродованному кофейному стаканчику, вновь и с любопытством оглядела пространство вокруг себя. Приятно пахло сладостями и корицей, кондиционеры шумно грели, хотя и слабовато, то и дело слышался звонкий смех на фоне поднадоевшей попсы. В кафе стояла по-семейному уютная атмосфера. Ей казалось, что люди вокруг неё по-настоящему жили, а она словно за этим всем лишь наблюдала где-то с крайних зрительских мест.       — Это я понимаю, сам же в поисках. Но если тебе вдруг понадобится крепкое мужское плечо, да и не только, то знай, что я в твоём распоряжении, — с выражением самодовольства протянул Тарталья.              Журналист аж развеселился чуть-чуть, похлопав пару раз ладонью по обивке диванных подушек и в который раз подмечая красоту своей коллеги по цеху, очерчивая её мягкий профиль и задерживая обольстительный взгляд на блестящих золотистых волосах. А вот блондинка мигом раскраснелась, что его всегда забавляло.              — Архонты… — Люмин уже привыкла иногда смущаться рядом с эксцентричным и прямолинейным коллегой, даже посмеивалась чуть-чуть, признавая эту неловкость, что ситуацию и облегчало. Журналистка одарила друга привычным насмехательским взглядом «ты губу-то закатай», но будто бы вымученно, словно погрустнела, даже тяжеловато вздохнула. — Не будет такого. Мы же просто друзья.       — Да, мы друзья. Но это не значит, что ты меня не привлекаешь. — Тарталья же вообще не стеснялся и обрушивал всю свою честность на её красные щёки, с намёком приподняв рыжую бровь. И как он ещё не подавился своей извечной нахальной лыбой... — По дружбе ведь лучше, чем с кем попало. Разве нет?       Люмин хмыкнула как-то уже совсем неожиданно нерадостно, скрещивая руки в замок на животе и отвернув ещё более похолодевший взгляд к вечернему серо-бетонному пейзажу бурлящего мегаполиса за окном.       — Это только всё испортит. Такого счастья мне больше не надо.       Резкий и безэмоциональный тон подруги несколько напряг рыжего коллегу, потому что он вообще-то просто-напросто пошутил. И тогда Тарталья почуял от неё порыв до того невиданной откровенности, как акула – запах крови.       — Я тебя не осуждаю, с кем не бывает, — постарался он ответить более непринуждённо и буднично, чтобы её не так напрягать, вторя её приглушённому тону. — Ты поэтому с тем парнем Томой рассталась так нехорошо?       — Нет… Там другое, — с придыханием начала блондинка, случайно погрузившись в болезненные воспоминания. — Стоп. — Обескураженное лицо столкнулось со взглядом глубоких синих глаз, где играли тёмные крапинки его вселенской уверенности. — Ты мне язык заговариваешь!       — С Пульчинеллой?       — Архонты! — Красное лицо блондинки вытянулось огурцом, а рот украсил истерический смешок. — Ему же почти восемьдесят!       — Лини? — Журналист откровенно начал получать удовольствие от поддразнивания коллеги по цеху.       — Тарталья! Ну хватит. — Люмин немножко разозлилась и посмеялась даже, и теперь хотя бы не выглядела такой неясно печальной, что рыжему коллеге по цеху понравилось, от того он и весело прихмыкнул, наблюдая за посекундным забавным изменением её выражения миловидного лица.       Беленький и до того спокойный смартфон, что лежал на столике и принадлежал Люмин, известил гудком о новом сообщении, и блондинка тут же ухватилась за него как за спасительную соломинку.              Переписки с Кадзухой были словно горящей в одинокой темноте свечой. Спокойным и тёплым пламенем, которое раньше её обжигало, но пепел надежды давно уж развеялся над мертвецки тихой и бетонной могилой её бабочек.              Люмин непроизвольно улыбнулась, словно вообще забыла о довольно смущающем разговоре. Кадзуха привычно делился с дозой различных смайликов тем, как прошёл его день.              Тарталья наблюдал изучающим взглядом, как бывшая сатанистка с позолотевшими глазами резво печатала сообщение в ответ, и даже чуть-чуть в её диалог невольно подглядывал.              — С ним?       — Что? — Люмин и не отвлекалась. Внешние раздражители имели в тот момент для неё ровно столько же значения, как и проблема неразговорчивости кузнечиков.       Тарталья прекрасно изучил блондинку за год-полтора их дружбы, у Люмин особо-то никого и не было в числе близких людей в Снежной, кроме него. Тарталья уничтожал по коллективу слухи о том, что она «снежная королева», они вместе захаживали перед работой в кафе за стаканчиками бодрящего кофе, а иногда рыжий парень подвозил Люмин до её дома в особо опасную погоду, включая на магнитоле её любимую музыку. Даже порой обнимал, но не долго, не превышая никаких дружеских полномочий.       Он знал, что у неё остались друзья в Инадзуме, как и её семья. Знал и немного парня с красной прядью, которого она именовала своим лучшим другом детства. Кадзуха редко приезжал в Снежную, но Тарталья имел честь быть знакомым с ним лично, встретив этих двоих однажды случайно, когда лучшие друзья гуляли по белым окресностям Нод-Края, грея друг другу ладони в крепком замке своих рук.       — Так это с ним у тебя было? — повторил Тарталья в удивительной догадке.       Люмин словно немного оглохла, всё-таки отвлекаясь на подозрительную физиономию своего рыжего друга, а глубокие синие глаза не оставляли ей и шанса как-то отмахнуться. Щёки по-девичьи и наивно-мило заалели опять, хотя улыбка и быстро сползла с лица. Некоторые воспоминания заметно повлияли на её настроение.       Люмин отложила телефон с потухшим экраном обратно, когда отправила сообщение в ответ, и опять скрестила руки, замолчала, отвела потяжелевший взгляд куда-то в сторону позолоченной сахарницы на краю стола.       — О-оу. — Тарталья не планировал как-то играть на женских нервах, но кое-какое предположение слишком осенило опытного и ухоженного парня возрастом слегка за тридцатник.       — Да, с ним. Ты доволен? — нехотя отрезала Люмин, шумно вздохнув единственной свободной ноздрёй. Но раз уж догадался, то отрицать смысла нет.       Не отрывая пристального взгляда от блондинки, Тарталья задумался, словно в тупике стоял. Пригладил рыжие волосы слегка.       — Я не могу до конца понять, почему ты вдруг так расстроилась. Ты не подумай, я тебя опять же не осуждаю. Красотки часто пользуются парнями, но обычно редко о том жалеют.       — Кто кого ещё поматросил… — она деловито фыркнула.       Люмин замяла длинные рукава свитера и потупила помрачневший взгляд на сухую кутикулу ногтей, подогнув миниатюрные пальцы. Хотя не то чтобы именно так она и считала, ведь никогда не винила Кадзуху. Скорее, неосторожные слова сами по себе вырвались с губ на волне былого оттенка боли. Но слово – не воробей, как говорилось в Снежной.       Тарталья же ещё никогда так недоумённо не вскидывал брови.       — Я тебе не верю. Тебя невозможно отвергнуть.       Люмин безрадостно усмехнулась. Давно уж она не вспоминала о том, что однажды чуть не разрушила дружбу с важнейшим человеком в её жизни.       — Как видишь, — с ноткой разочарования выдавила она.       — Люмин. — Тарталья словил послушно обращённый к нему помутившийся взгляд и убедительно проговорил: — Я вижу только то, что этот несчастный у тебя на крючке.       — Что? — Бывшая готка давно не впадала в состояние даже подобия шока, её зрачки конкретно так ошалели. — Бред не неси. Я для него только подруга.       Захотелось уйти в свою одинокую съёмную квартиру, завернуться в три шерстяных пледа, закапать нос вонючим лекарством и устроить марафон просмотра старых фильмов с любимым красавцем-вампиром и просто забыться.       — Да я же видел его в лицо. — Тарталья приобалдел. — Кадзуха так смотрел на тебя, будто ты десять раз его отшила. Я был уверен, что ты держишь его во френдзоне.       — Что ж, ты ошибся, потому что всё вышло наоборот, — парировала Люмин с уверенным нажимом и нервным смешком. В голове совершенно не укладывалось то, что говорил коллега по цеху. Уж кому как не ей знать всю настоящую картину.       А вот Тарталья понял, что чутьё его однажды не подвело. Никакая Люмин не снежная королева с кусками льда вместо органов. Она обычная девушка, чьё трепетное сердце давно уже занято.       И тогда Тарталья заговорил таким тоном, который выбирают, когда объясняют ребёнку, что брать чужое – это нехорошо:       — Вот что я тебе скажу, Люмин. Я не знаю всей вашей дружеской ситуации, но я уверен в одном. Когда парень отвергает девушку, то он с ней не общается. Он её игнорирует и выкидывает из жизни навсегда, — на этом моменте коллега по цеху подчеркнул слова логической интонацией. Люмин то и дело несмело поглядывала в его требовательные глаза. — И уж тем более он не пишет и не приезжает к ней почти каждый свой отпуск.       Люмин тяжелейше вздохнула, не зная, куда прятать глаза, да и руки.       — Прекрати. Мы просто друзья, — пояснила она впопыхах.       Люмин не выдержала наступления и облокотилась руками на стол, чтобы по привычке скрыть лицо в прохладных ладонях. Её нервы не переживут ещё одного полнейшего краха. Не хотелось даже думать об этом. Всё решилось уже давным-давно. И ничего с тех пор не изменилось.       Тарталья продолжил лекцию, какую ей в университете никогда не рассказывали.       — Мы тоже друзья, но помнишь, что я тебе сказал минуту назад? Я тебе гарантирую: твой лучший друг всё ещё тебя хочет.        У Тартальи скулы свело от самодовольной лыбы, а лицо Люмин познало новые оттенки красного.       — Боже, Семеро… — её голос словно охрип. Ладони быстро провелись по потеплевшему лицу сверху-вниз, опустились предплечья на стол, а тяжёлый взгляд от безысходности обвёл мутные разводы стеклянной столешницы. — Может оно и так. Но хотеть – это не значит любить.       — Это верно. — Тарталья принял ту же позу, словно сосед по парте, что решил пошептаться на уроке. Даже его любезный тон сделался более загадочным. — Но ты подумай. Если бы он в тебя вдруг влюбился, как бы изменились ваши отношения?       Люмин невольно включилась в мыслительный процесс. Вряд ли что-то бы слишком поменялось, хотя и не факт. Но они бы точно по прежнему обнимались при встречах, Кадзуха бы проявлял ту же заботу, постоянно писал. Но…       — Он бы тогда не заводил себе девушек, — выдохнула она нравоучительно. Люмин вспомнила о Тиори, хотя и в глаза её не видела.       Люмин даже ревности не испытывала. Нет былых чувств. По ледяному сердцу гулял полнейший мороз безразличия.       Потому что смертельная химозная болезнь и противоречащая любой науке магия под названием «грёбаная любовь» самоуничтожилась от того, что не смогла быть подарена тому, кому предназначалась.       И теперь она любит его только, как лучшего друга.       — Но ведь и ты вступала в отношения, не так ли? — Тарталья устроил острый подбородок на ладони. Этому детективу только лупы и не хватает.       — Вступала, но… — Она замялась, словно её чуть-чуть пристыдили. — Это ничего не доказывает. — Люмин вновь столкнулась с непробиваемым взглядом друга, а свои же глаза повелительно сощурила. Прибавилось уверенности в тоне, потому что Кадзуха никогда не говорил ей главного, а иного объяснения она пока не нашла. — Он бы мне сказал, если бы любил.       — А ты ему говорила? — заметил Тарталья, приподымая один уголок тонких губ выше. И с удовольствием продолжил наблюдать за реакцией коллеги-журналистки.       Словно резко руль в машине крутанули, меняя маршрут, как и направление всех её противоречивых мыслей.       — Да не может этого быть, — проглотила она сокрушённо. Жёлтые глаза словно цвет изменили на более светлый.       Это невозможно. Она посмотрела вперёд себя, сжала пальцы на столике в некрепкие кулаки, но не видела ничего, кроме картин прошлого, где перед её мыслительным взором представал её лучший друг. Где он касался её своим долгим ласковым взглядом, где они обнимались так, что мышцы рук начинало сводить. Где для него всегда важнее была она сама.       — Вот смысл в догадках теряться? — Тарталья сходу заметил её состояние глубокого погружения в мозговой штурм. — Спроси у него, если так сомневаешься.       Коллега по цеху безжалостно пихал в её голову слишком невероятные и до безумия смущающие идеи.       Золотые глаза пересеклись с синими в попытке понимания и осознания, какого чёрта сейчас ей наговорил этот рыжий, почти выворачивая весь её мир наизнанку. Тарталья заботливо улыбнулся, будто вот-вот по макушке потреплет, как младшую сестрёнку.       — Да-да, принцесса. Выведи его на разговор да спроси прямо. Я на сотню процентов уверен, что его ответ тебе очень понравится.       Смартфон оповестил гудком о новом сообщении: на лучшего друга Люмин давно уж поставила особенный звук. И этот звон вдруг уподобился маленькой искре. Ошарашенный взгляд тут же отвёлся к экрану мобильника, а по ледяному камню на могиле бабочек пошла заметная трещина.              Захотелось присесть. Но проблема в том, что она уже сидела.       В ту же ночь, свернувшись в кокон из трёх тёплых одеял и накачав себя кипятком с долькой лимона, Люмин перечитывала обрывки их переписки за последние лет десять под старую музыку, что они когда-то в юности слушали вместе в наушниках и под тёплый шум моря, жуя всякий фаст-фуд и глотая прохладные газировки.       Оттенок каждого его слова заигрывал другими красками. Спать не хотелось, хотелось отыскать то, что всё ещё казалось невозможным, но одновременно того же она и боялась. Хотелось угомонить прах своей убитой однажды надежды, едва подул ветер перемены её совершенно новых мыслей. Хотелось не дать возможности своим чудом воскресшим бабочкам присосаться к травинкам его возможной любви, но в той же степени желалось эти признаки и отыскать.       Спросить по переписке не решилась, да это даже по видеозвонку не обсудить. Она отказалась от командировки в Ли Юэ, всё-таки взяв отпуск, и со всем своим нетерпением и безрассудством полетела в Инадзуму, особо никого не предупреждая о своём визите.

***

      Охватывало былое беспокойство. Звук его сообщений и вовсе начал резонировать с биением сердца, как раньше.              Казалось, что жирная точка давно уж поставлена, но безумная догадка в её просветлевшей голове не давала не то что покоя, она не оставляла и сна. Жить с этой неопределённостью ей жуть как не хотелось. Либо поэт говорит ей всё, либо бывшая сатанистка вспомнит, как это – гладить его подушкой по ёмкости для мозгов.       Люмин располагалась в салоне у окошка и размышляла, наблюдая, как работники очищали белое от снега крыло самолёта. Вряд ли она снова превратится в ту убитую, валяющуюся среди осколков разбитого сердца двадцатилетнюю девчонку, по которой попали снарядом безответной любви. Журналистка уже пережила это. Хуже быть теперь просто не может.              В конце концов, его возможный отрицательный ответ даже не будет иметь столь большого значения, ведь журналистка не видела своего лучшего друга уже где-то полгода. Эмоции от радости встречи возьмут над ней верх в любом случае. Они просто обсудят проблему её былого помешательства, как занозу в заднице, и будут часами обниматься под какой-нибудь фильм.              А вот бабочки где-то в бетоне могилы всё равно пытались своими дырявыми и искалеченными крыльями выбраться наружу, заставляя хозяйку тридцатидвухлетнего тела, что выглядит максимум на двадцать, то и дело в душевных сомнениях менять позу сидя, краснеть, медленно выдыхать прикрытыми губами и на мгновения зажмуриваться от стыдливых воспоминаний весь долгий полёт в родные края.              Стоило сесть в аэропорте Каннадзуки, пробрала и знакомая дрожь. Нет белоснежных гор, туманного ветра и хрустящего снега. Лишь сиреневые пейзажи, глухие горы, что так дороги ей. Бриз нежно колыхал две золотистые, длинные пряди, лёгкие окутывала теплота и морская свежесть, словно с запахом вечернего лета и правда начало таять её сердце, бьющееся несмотря ни на какую боль.              Она умудрилась настолько уйти в себя, что весь путь до Татарасуны пролетел, как один миг. Да что уж, как все её тридцать два года. Время всегда утекает так беспощадно и незаметно.              Этот маленький город полон теней её памяти, и Люмин не могла не ощущать ностальгию по былым временам, даже если те и представали теперь более романтизированно и слащаво.              Это было время вишнёвых газировок и безобразного питания, отблесков костра и песен на гитаре. Запаха моря, что впускала в окна общаги, а потом и своей квартиры. Золотая пора среди сиреневых закатов и скал.              Где рядом всегда оставался он.              Третий день бывшая сатанистка убиралась и разгребала вещи в своей квартире, как и совместные воспоминания, что наполнены и пережитыми страданиями от любви, и разделёнными вместе с Кадзухой счастливыми моментами.              Люмин когда-то оставила здесь все его толстовки, футболки, что носила по юности. Даже ту самую, бежевую, с кленовым листочком и невидимыми следами её истеричных слёз. Они пропахли пылью, стариной. Под любимые песни из телефона Люмин оглядывала их затуманенным взором и подолгу мяла в руках, чуть ли не стараясь отыскать нотки прошлого в этой смеси из ароматов, чувствуя себя какой-то ненормально одержимой своим лучшим другом вновь.              Знала, понимала, что так пробуждает сильнее былые чувства, погружаясь в поток воспоминаний, запахи, их музыку, этот город. В квартире, в каждом уголке которой она видела кадры своего прошлого.              Кадзуха тепло обнимал под одеялом, чем сладко её убаюкивал; читал книги на кресле в маленьком уютном балконе, показывал ей свои стихи, менял перегоревшие лампочки в люстре, с завидным упорством собирал письменный стол по адской инструкции, с мелодичным мычанием готовил иногда завтрак; а ещё был у неё первым во всех смыслах этого слова.              Кадзуха везде.              И если бы сердце правда могло таять, то вода бы потихоньку стекала слезами из её золотистых глаз. Так и вышло.              Люмин перестирала всё его старьё и аккуратно сложила одежду идеальными стопочками на его бывшей полке в шкафу. Похлопала сверху легонько, отошла к кровати, заправленной пушистым белым пледом, мягко плюхнулась на неё спиной, развела руки в стороны и упёрла затуманенный прошлым взгляд в потолок, опять чувствуя себя глупой безнадёжной помешанной привязанной ненормальной чокнутой безумной странной дурочкой. Влюблённой, да.              Ха. Как в друга, если бы. Люмин любила его всё также – абсолютно. До сих пор. Грёбаная любовь.              Говорят, после смерти нет жизни, да? Любви глубоко похер на какую-то там несчастную логику.              Люмин не могла найти себе места и уж тем более приказать своему сердцу.              Неужели это проклятое чувство и правда может быть спустя столь долгое время взаимным? От будущего разговора сводило мышцы, неизвестность давила, словно тыкала её меж позвонков, заставляя хозяйку привлекательного тела то и дело бесцельно измерять комнаты нервными шагами, заламывать от беспокойства руки и планировать диалог, представляя различные варианты событий, от некоторых из которых периодически горели щёки и подрагивали уголки губ.              Время перескочило за полночь, а сонливость стиралась в приглушённой темноте перед рассветом, во время которого Люмин собиралась сесть на поезд в столицу, чтобы огорошить Кадзуху своим приездом-сюрпризом, зная, что у него наступит выходной и что он будет отсыпаться после бара дома.              В такой напряжённый момент и раздался гул её писклявого домофона.              Радость от настолько внезапной встречи с Кадзухой переплелась со страхом неизвестности. Похоже, всё решится чуть быстрее и не так, как она задумывала.              Появилась неуверенность перед ним, да такая, какой никогда ещё не было. Почти до мурашек. Она нервничала от каждого взгляда и дыхания в её сторону от лучшего друга. Болтала всякую чепуху, неистово тараторила, пытаясь справиться с волнением, стараясь вооружиться смелостью, чтобы задать ему важный вопрос.       Потому что Кадзуха приехал к ней вот так, хотя бывшая сатанистка даже не сообщала. Потому что каждое его движение, объятие, улыбка теперь воспринимались иначе и вызывали прилив неловкости и былой, влюблённой до безумия энергии.       Ей не мерещится?       Бабочки так вообще слетели с катушек и хлипкими крылышками вырвались на свободу, настойчиво трезвоня о том, что у неё шансов на взаимность выше крыши, но всё же Люмин сомневалась, и неведение её пугало.       А когда Кадзуха бесшумно подошёл сзади, окутал её талию своими сильными руками и прижался крепким торсом к её спине с сумасшедшей нежностью, мягко уткнул подбородок ей на плечо, опалил тонкую кожу уха своим влажным полушёпотом, сердце и вовсе на мгновение остановилось.        — Я в тебя влюблён. Весьма сильно и довольно давно.       Его признание на долю секунды отдалось неслыханной болью. Давно?       Всё рухнуло, и окончательно. Растворилось в кислоте, сгорело, развеялось прахом. Но то был искалеченный мир, полный сожалений, страхов, ран, шрамов и старой боли, закатанный непроходимым асфальтом.       И его больше нет.       Кадзуха ощутил, что он сделал шаг в пропасть. Задрожала тень от светлых ресниц. Он готов поклясться, что его сердце переворачивалось каждую секунду, пока Люмин молчала. Чувствовал, как она вся задрожала. Да он и сам трясся, потому что боялся до одури, что же Люмин ему скажет.       Он продолжал тепло обнимать её со спины и с закрытыми веками, но распахнул их едва в нестерпимом любопытстве, ощутив её движение. Люмин неспеша подняла руку, мягко нащупала его волосы у макушки. Её пальцы ласково заперебирали красные пряди с той самой бережностью, как она и любила всегда.              Клубки нервов наматывались где-то в районе крепкой мужской груди. Услышать её отказ хотелось меньше всего на свете. Огромный ком сомнений, казалось, вот-вот либо безжалостно разобьётся прямо в горле, либо разрастётся огромным деревом, уничтожая весь его холодный асфальт вокруг сердца.       Но вдруг тело ощутилось пёрышком от лёгкости. Потому что Люмин неспешно опустила прохладную ладонь к его щеке и слегка надавила пальцами на скулы, чтобы он повернул лицо к ней.       Кадзуха полностью раскрыл глаза с потемневшими зрачками, и Люмин подставила ему на обозрение свои алые щёки и заслезившиеся блестящие глаза. Поэт чуть не сошёл с ума от догадки. Прижал её к себе ближе, как можно ближе, как только мог, поднял руки от её живота повыше, чуть подминая снизу её грудь, только тогда и ощущая своей ладонью, как пытается её сердце разломать всё в щепки своим скоростным ритмом. Оно билось также, как и у него.       Люмин медленно огладила щёку и снова зарылась в его волосы покалывающими от чувств кончиками пальцев, наполовину прикрыла глаза и томно оглядывала его обескураженные черты лица.       Она едва, но незабываемо тепло улыбнулась, а её голос пропитался искренностью и тихим трепетом.       Быстрый вздох и накал чувств в золотых глазах.       — Как и я в тебя.       Из-под ног поэта выбило землю, он словно погрузился в облачную невесомость почти что наркоманской эйфории. Красные радужки загорелись ярким пламенем, а и без того почерневшие зрачки расширились до самого возможного максимума.              Если бы тело поэта было машиной, он бы в миг разогнался до запредельной скорости, а тормоза там и вовсе бы сорвало. Потому что прозрение прошлось по телу электрическим током и добралось импульсом во все места тела. Потому что девушка его мечты любит его в ответ.              Архонты. Он терял её каждый день. И как давно?              Не важно. Не сейчас. Главное – это не потратить зря больше ни капли драгоценных секунд.              С ничтожного расстояния они смотрели друг другу в глаза, находя в них оттенки того, что раньше не видели. Люмин плавно повернулась к нему, обнимая его плечи в кольцо своих рук, и кончик тонкого носа мягко соприкоснулся с его. Намотала на пальцы красные пряди, кое-как удерживая разрывающие её эмоции внутри, но пара слезинок всё же из неё покатилась тонкой дорожкой.              Вся тяжесть их душ пропала, словно и не бывало. Как и желание разговора.              Потому что они хотели друг друга здесь и сейчас и немедленно.              Истосковавшийся, да что уж, изголодавшийся Кадзуха надавил на её поясницу и плечи, приближая к себе в объятиях вплотную, и потянулся зудящими губами вперёд. Благодаря небеса, он поцеловал Люмин снова. Любить её, любить её взаимно – ценнее всего, что он нажил за свои чёртовы годы.              Она притягивала к себе, насколько то было возможно, прильнула жалобно и требовательно пальцами к плечам и волосам, сухими от былых морозов губами отвечала взаимным желанием в его тонковатые и жаркие губы, отдаваясь всецело моменту и тому, кого любила всю свою жизнь.              Он ощущал сладкий вкус её уст на своих вновь и всё ещё не мог в это поверить, и в конце концов поэту сорвало башню. Он касался и гладил её наконец не просто по-дружески, а как тогда – со всем своим юношеским отрывом, с ожившими на свободе чувствами, и с особенно истинным наслаждением он давал волю рукам. Это было почти что мольбой, а Люмин отвечала ему тем же жаром и с той же тоской.              Да даже дышать ею снова – чудо. Ловить её слёзы губами в уголках рта и на щеках. И самому чуть не захлебнуться о того, какая же параллельная вселенная перед ним предстала.              Кадзуха соскучился столь непомерно сильно, что изо всех своих обострившихся чувств опять и опять вжимал Люмин всю до пояса в тумбу кухни, в то же время и осторожно, хотя сдержаться сил не было, да и разве желанно в тот момент было терпеть? Умышленно или нет, но ясно дал ей ощутить своё яркое намерение, твёрдо упёршееся ей в нижнюю часть живота, впрочем, Люмин очень даже притиралась в ответ.              Он тяжело задышал, решительно углубил тягучий поцелуй языком, срывая со скользких губ тихий стон, словно платиновую награду, когда вожделенно прижал ладонью мягкость её бедра, полноправно играючи с тканью её коротких шорт, что вызвало у обоих огневой вал мурашек.              Под его настойчивым напором Люмин чуть наклонялась спиной к столешнице кухни, освещённой тёплым светом уюта, цеплялась за его плечи, невольно и больно-приятно оттягивая к себе его волосы, чтобы ни в коем случае он не переставал.              Смущения не было вовсе. Только любовь.              Жар пропитал каждую клеточку кожи, туго собирался в низу занывшего живота, растекался по каждому капилляру, наполнял мысли только друг другом. Люмин прогибалась навстречу, в нетерпении подцепила край его бежевой футболки и быстро повела ткань вверх по спине. Кадзуха с удовольствием и мгновенно понял её без слов. А где её кровать, он знал прекрасно.              Асфальт вокруг сердца раскрошился так, что не осталось и пыли, а пустота покрылась бескрайним зелёным полем свежести и тёплого света. Безжизненные тонны бетона испарились, а их сердца обросли крепкими корнями ответной любви. Во внутреннем мире, там, где царила серость и безнадёжная мгла, расцвело словно сказочное дерево с величественной и пышной кроной, с зелёными лепестками и сладким ароматом плодов. А вокруг, вздохнув с облегчением, запорхало множество белых бабочек.              Разрывать столь долгожданный поцелуй не хотелось вот совсем, но одновременно ужасно желалось и бо́льшего, настолько, что аж сводило конечности, мозги, нити разума, что обвивались вокруг лишь любимого имени, которое занимало напрочь все мысли.              Кадзуха послушно и со скоростью света стянул футболку через голову, откидывая её кучкой хер знает куда, повелительно потянул к себе Люмин за бёдра, чтобы перебросить её к себе на плечо и поскорее упорхнуть с ней в спальню.              Усадил на кровать мягко и аккуратно, но принудительно тут же подтолкнул ладонью по животу, нарочно и сильно задирая наверх её футболку, проводя линии пальцами до самой шеи, чтобы прилегла, чтобы с упоением происследовать заново каждый сантиметр её тела. Словно впервые, словно мало, словно скоро вообще истечёт время, или даже оно исчезнет.       Кадзуха навис сверху и хотел отдать ей весь свой мир. Он начал покрывать влажными и глубокими поцелуями шею, заставляя её вспомнить былые ощущения, от которых она горела так, как ни с кем больше. Но Люмин никогда и не забывала, только млела и согласно припоминала, что с ним – слишком несравнимо и неповторимо.       Его руки ощущались на коже ожогами, но они согревали. Его сводящие с ума поцелуи буквально рассыпа́лись по коже яркими звёздами, тем же множеством, как и на небе, жарко обещая скорое продолжение. Он распалял, изводил каждым своим касанием, зажигал внутри фейерверки желания, что снова и снова мгновенно пропитывало нижнее бельё насквозь.       И Люмин поддавалась, охотно позволяя снять с себя шорты, сама же при том с крест-накрест руками спешно стянула с себя футболку, околдовывая его, и тоже – как прежде.       Грудь поспешно освободилась от мешающей ткани, и вырвался из губ незапланированный громковатый вздох, когда поэтичный язык не теряя времени мокро втянул набухший сосок, шершаво обводя круговые линии по розовому ореолу, пока тем же временем мужские пальцы от чистого сердца пылко залезли под тонкую ткань трусов.              Люмин задыхалась от его ласк, даже не предполагая до того, насколько же ей их не хватало. Поджимала пальцы ног и истомно постанывала, расчёсывала кожу его головы ногтями и желала его без остатка, пока показатель чувствительности её тела раз за разом пробивал потолок.              Потому что Кадзуха её любил в ответ. Потому что не знала, как так долго без него дышала. Люмин в нём утонула. И спасение – тоже в нём.              Потому что Кадзуха и сам горит, вкушает каждый миг, буквально пожирает эти моменты с ней. С аппетитом поэт обхватывал пальцами края белых трусов и торопливо стягивал хлопковую ткань по её согнутым кверху ногам, очерчивая по-кошачьи довольным взглядом её изящные движения и изгибы.              Наслаждение ощущалось всё больше сладостной пыткой, отдающейся пульсацией в области живота, липкими мурашками и дрожью предвкушения. Она осталась совершенно обнажённой под его жаждущим взглядом, тенью ночи и ярким светом луны, проникающим в открытое окно, где мягко колыхался от нежного ветра гармошкой собранный по бокам лёгкий тюль. Едва он наклонился вновь, чтобы возвратиться к любимым, приоткрытым в томном ахе губам, Люмин несдержанно нащупала твёрдый кол в его штанах.              Кадзуха ещё никогда не был так счастлив чувствовать женскую ладонь на своём естестве, он даже не сдержался от по-мальчишески радостного и приглушённого хмыка сквозь жадный, чертовски приятный, да почти сумасшедший поцелуй, с небывалым наслаждением осознавая силу её желания и с радостью в тех же штанах помогая Люмин избавить себя от натянутой ткани.              Потому что Люмин любила его в ответ. Потому что без неё он больше не сможет никак. Ведь она теперь не просто важнее. Люмин – важнее навсегда.              Кадзуха пристроился сверху и приподнялся на локтях над ней с прямым взглядом, стянув до того с себя наконец-то всё лишнее и вот вообще бесполезное, хотя и крайне нехотя от неё на тот момент отрываясь. Люмин снова предстала перед ним в уже знакомом обворожительном и зрелищном виде. Румяная, с неровным дыханием и с припухшими от поцелуев губами, с дымкой возбуждения в полуприкрытых золотистых глазах; его вкусом и покрасневшими пятнами на бледной коже шеи и груди, где он оставил своим ртом и касаниями следы; с руками, что Люмин потянула к его растрёпанным её же стараниями волосам и к линии челюсти, чтобы любовно огладить, любуясь тем, что раньше казалось несбыточным сном, совершенной фантазией. И со взглядом, полной взаимной любви, которую хотелось ему подарить.              Не в силах отвести разгорячённый взгляд от её пьянящего вида, помогая себе рукой, с жарким придыханием притираясь членом к её влажной коже, переплетая их запахи и вкусы, он мучительно медленно проскользнул внутрь, вместе с тем высвободив из её рта полный сладостного упоения и благодарности стон.              Кадзуха чуть не помер от ощущений и урагана эмоций. Сбилось не просто дыхание, сбилось сердцебиение, сбились все ориентиры, ориентир – только Люмин, только её нежная кожа, необходимые губы, её всё такая же округлая притягательная грудь, её изящные ключицы и золотые глаза, отражающие красные его.              Поэт не сдержал рот закрытым, рефлекторно сделав ещё один небыстрый толчок и наклоняясь к её маняще открытым губам, аккомпанируя восторженным выдохом её протяжному аху. Безудержную трель сверчков из окна на деревьях перекричали обоюдные всхлипы наслаждения.              Пытаясь на мгновения хватать ртом горячий воздух, с новым поцелуем впитывая на язык вкус её дико возбуждающих и томительных стонов, он улетал в космос с каждым новым и более размашистым тесным толчком, с каждым приятным шелестом подминаемых простыней и скрипом кровати, звуками их пылких соприкосновений плоть к плоти. С максимально возможной близостью, с ощущением быстро бьющегося сердца в её заботливых и нежных руках, с чувством полноты тела, жизни и исполненной заветной мечты.              Блаженно прикрывая веки, Люмин инстинктивно подставляла и вытягивала шею для его властных и до почти судорог приятных покусываний. Нежно-больно оттягивала зубами его губы и сама, когда он дотягивался до её открытых уст, и теряла от его безмерной любви голову снова и снова. Активно выводила ногтями по крепкой спине знакомые ему, лёгкие царапины, пока учащались толчки, что раз за разом взрывали их жарким дыханием.              Уже не контролируя громкость собственных вздохов и вскрики, она цеплялась за светлые и красные вихры, с силой оплетала его бёдра подрагивающими ногами и тем самым выводила его, заставляла хотеть ещё больше, намерено или нет, но она его восхищала.              Люмин то и дело жмурилась от частых вздрагиваний собственного тела, дышала через раз и в исступлении едва выговаривала что-то похожее на обрывки его имени, когда Кадзуха то невыносимо ускорялся, то безжалостно замедлялся. Шум стал подозрительно громким для соседей, на чей мирный законный сон сладкая парочка благополучно нахер забила, как и на остывший ужин и чай для поэта.              Люмин уже и не понимала, как ещё больше возможно выгнуться навстречу и сблизиться с Кадзухой под безумно приятным весом его горячего тела и жарким дыханием то в губы, то плечи, то ниже и ниже. Хотелось раствориться в нём, впитаться, ещё больше слиться. Впрочем, пелена вселенского наслаждения поэта тоже мешала ему хоть что-либо соображать.              Да и зачем?              Кадзуха и Люмин любят взаимно, до посинения и до безумия, им плевать сейчас в среднем на всё, кроме друг друга. Они в эпицентре пожара, в кульминации, на пике вершины. Они полыхали адски райским пламенем, до искр в глазах вспоминая, что от секса и правда можно так жарко потеть, уставать до несгибаемых ног и фантастически сходить с ума.              И кто-либо другой никогда и никого для них не заменит.              Яркая и громкая разрядка накрыла обоих нежданно-негаданно, и женственный живот с узкой ложбинкой пупка поспешно украсила белая и вязкая пелена. Дрожали оба, старательно ловили воздух в лёгкие. Дико приятная усталость лениво растекалась мёдом внутри всего тела, словно штиль оплетал мягкими, протяжными и тёплыми волнами ровный песчаный берег.              Кадзуха не нашёл в себе сил и никакого желания слезть с Люмин, хотелось только касаться её лба и проводить линии носом по её щекам, дышать её жаром и никогда больше не отпускать. Разве что найти какую-нибудь салфетку и с ликованием протереть её живот, что он быстренько и проделал, приметив полезную пачку на тумбочке.              Кадзуха поспешил вернуться к прежней позе, упёрся ладонями и локтями у плеч убитой неслыханным оргазмом Люмин и нагнулся, оставляя на её неприлично раскрасневшихся губах порхающий поцелуй и упоительным взглядом обводя прилипшие пряди к её лбу и контуры раскрытых губ. С истомой в наполовину распахнутых глазах она одарила его видом, полным обожания и даже покорения.              Поэт не мог налюбоваться.              — Я тебя не отпущу. — Он облизнулся, опять улыбнулся ей в губы, хрипловато с ней говоря. Прямой зрительный контакт пронзал обоюдно горячими искрами. — Ты мне нужна. Необходима.              И она его прекрасно понимала, дыша им, как кислородом.              — Знаешь… — Люмин еле-еле произносила членораздельные слова своим разомлевшим голосом, роняя тыльную сторону ладони себе на влажный лоб и чуть усмехаясь, глядя бесстыдно в его глаза, словно на что-то намекая. — Я никуда и не хочу от тебя уходить.              — Тогда чего ты желаешь? — С чувством полнейшего удовлетворения и блаженства поэт невесомо помассировал её правую грудь под её мелодичное мурлыканье, провёл линии ниже по покрытой тонкой испариной женской коже. — Скажи мне. — После интимного шёпота её губы нежно накрылись почти что воздушным поцелуем, когда поэт мягко обхватил её подбородок. И желал продолжить не спать: он опять же дал ей твёрдо это понять где-то в районе женского бедра.              Нутро как никогда заполнило желание сделать для неё всё. Для его Люмин. Захочет свои любимые конфеты? Он побежит в магазин тут же. Кое-как натянет штаны и с бесцеремонным стояком, но пойдёт. На другой конец света? Да без проблем, но только если с ним. Подснежник? Сейчас июнь, но это не оправдание. Для Люмин он этот цветок найдёт.              Ха. Только скажи. В состоянии некоторой одержимости ею Кадзуха сделает всё. Поэт задыхается как хочет узнать, чего желает бывшая коллега по сатанизму и его любимая девушка.              Если же спросить у Кадзухи, чего хочет он, кроме как исполнять все её желания, так это не выпускать Люмин из постели ближайшее никогда, чтобы обнимать и периодически заниматься с ней всяческой пошлой деятельностью. Разве что готов отпустить её в ванную, и то, опять же – только если вместе с ним.              Люмин глупо-счастливо-светло улыбалась, не совсем невинно затуманивая тенью ресниц загадочный взгляд, погладила ладонью мужскую щеку и обольстительным полушёпотом промурлыкала ему в губы:              — Ещё.              Плечи и бёдра окрылённого Кадзухи внезапно и весьма инициативно обвились женскими руками и ногами мягким пленом, и вскоре его тело повелительно перевернули на спину, присаживаясь сверху. От новенькой позы и соблазнительного ракурса поэту сорвало крышу вихрем желания и безумного счастья опять.