Глава 10. Газ

Время спрессовалось в липкий, тягучий ужас. Каждая секунда, что Ирина лежала на холодном кафеле, а губы её отца, привыкшие отдавать приказы, пытались вдохнуть в неё жизнь, длилась вечностью. Сирену «скорой» услышали раньше, чем увидели сами фургон. Она врезалась в гулкую тишину пансиона, рассекая её, как нож. Лестницу заполнили чужие, резкие голоса, топот тяжёлых ботинок. Санитары с носилками, врач с тревожным, собранным лицом. — Газ? — отрывисто спросил врач, уже на коленях рядом с Ириной, отстраняя дрожащего Полякова. —Душевая… Заперта… — выдавил директор, его голос был чужим, сдавленным. Он не мог оторвать глаз от дочери. Её лицо было восковым, синева у губ казалась зловещим румянцем. Врач кивнул,его пальцы ловко отыскали слабый, нитевидный пульс на шее, прислушались к дыханию с помощью фонендоскопа. Выражение его лица не смягчилось. — Гипоксия. Скорее всего, угарный. Быстро, на носилки! Кислород! Ирину, безвольную и странно маленькую, переложили на жёсткие носилки. К её лицу прижали маску, подключённую к переносному баллону. Цифры на портативном мониторе, который пристегнул ей санитар, были тревожно низкими. Поляков хотел шагнуть за ними, его тело двинулось само, но врач поставил ладонь ему на грудь. Тактично, но недвусмысленно. —Вы — отец? —Да, — хрипло ответил Поляков, и это слово, такое простое, прозвучало сейчас как признание в беспомощности. —Мы делаем всё возможное. Поедете с нами. Но сейчас — не мешайте. Они понесли носилки вниз по лестнице, окружённые гробовой тишиной. За ними, спотыкаясь, летела стая испуганных взглядов: сыщики, замершие в коридоре, пара младшеклассниц, прижавшихся друг к другу, Павел Петрович с каменным лицом, в котором читалось что-то нехорошее, расчётливое. Поляков шёл следом, не замечая никого. Весь мир сузился до оранжевого баллона, ритмично шипящего у лица его дочери, и до зеленой линии на мониторе, которая прыгала, слабея. «Логос» проплыл за окнами «скорой» как чужой, враждебный лабиринт. Поляков сидел на узком откидном сиденье, сжимая в ледяных пальцах холодную руку Ирины. Он не молился — он никогда не умел. Он вел беззвучный, яростный торг с собственной судьбой. «Всё. Бери всё. Школу, карьеру, деньги. Оставь её. Оставь мне её». Больница встретила их ярким светом, громкими голосами и запахом антисептика. Носилки с грохотом въехали в приёмное отделение, и Ирину моментально окружили. —Отравление СО, тяжёлая гипоксия, без сознания, пульс 40, сатурация 82! — отчеканил врач «скорой», передавая историю. —В реанимацию, третий бокс! Быстро! Их понесли дальше, через автоматические двери, в святая святых — отделение реанимации и интенсивной терапии. Поляков, как призрак, следовал за этим каремадом. Его пиджак был испачкан, на лбу застыл холодный пот. Он был директором «Логоса», человеком, который решал судьбы, но здесь он был просто отцом, которого вели за руку горя. Ещё одни двери. На них табличка «ОРИТ. Посторонним вход воспрещён». Врач-реаниматолог, молодая женщина с усталыми, но острыми глазами, обернулась, блокируя ему путь. —Вы кто? — спросила она без предисловий. —Отец, — снова сказал Поляков, и это слово уже начало звучать как обвинение самому себе. —Ждите здесь. Сюда нельзя. Она сказала это не грубо, а констатируя факт. Железное правило. Её взгляд скользнул по его лицу, по лицу сломленного человека, и смягчился на долю секунды. —О ней позаботятся. Вас вызовут, как только будет что сообщить. Двери захлопнулись перед его носом с тихим, но окончательным щелчком. Он остался один в стерильном, пустом коридоре. Звуки из-за дверей стали приглушёнными: срочные голоса, сигналы аппаратов, металлический лязг. «Сюда нельзя». Эти слова повисли в воздухе ледяным приговором. Он уперся ладонями в холодную стену, опустил голову. За этой дверью боролись за жизнь его девочки. А он, Виктор Викторович Поляков, который всегда всё контролировал, мог только ждать. И слушать, как тикают часы, отмеряя время, которого у Ирины, возможно, уже не было.Конечно, вот продолжение — путь в самое сердце горя и начало большой игры. * * * Тиканье часов на стене сливалось с ритмом собственного сердца — тяжёлым, неровным. Он не мог сидеть. Он ходил по короткому коридору, как раненый зверь в клетке, десять шагов туда, десять обратно. Каждый звук из-за дверей заставлял его вздрагивать: приглушённый голос, лёгкий гудок аппарата, шаги. Двери распахнулись. Вышла та самая врач-реаниматолог, уже без шапочки. Лицо её было профессионально-бесстрастным, но в уголках глаз затаилась усталость. — Вы Поляков? Он подскочил к ней,не в силах вымолвить слово, только кивнул. —Состояние крайне тяжёлое. Тяжёлое отравление угарным газом, гипоксическая энцефалопатия. У неё был отёк лёгких, мы купировали. Сейчас она на ИВЛ и в медикаментозной седации. —ИВЛ… — он повторил, как эхо. Аппарат искусственного дыхания. Его дочь не могла дышать сама. —Это чтобы дать её мозгу и лёгким отдых, шанс на восстановление, — пояснила врач. — Прогноз… осторожный. Мозг серьёзно пострадал от нехватки кислорода. Сейчас главное — стабилизировать витальные функции и не допустить вторичных осложнений. Вам нужно быть готовым ко всему. «Быть готовым ко всему». Этой фразой в больницах обычно начинали разговор о самом худшем. У него похолодело внутри. —Я могу её увидеть? Врач покачала головой. —Сейчас нет. Только персонал. Через несколько часов, если состояние стабилизируется, возможно, ненадолго. Вам лучше… принести вещи. И оформить документы. Он снова оказался один. Мир разделился на две части: здесь, в этом стерильном аду ожидания, и там, за дверью, где его ребёнок был привязан к машинам, чтобы просто остаться в живых. Оформление документов в регистратуре прошло как в тумане. Он механически подписывал бумаги, не вникая в текст. Его телефон разрывался от звонков: из школы, от друга Павла, от кого-то из преподавательского состава, Елена. В какой-то момент он просто отключил звук. Единственный, кому он ответил, был Павел, позвонивший уже в третий раз. —Вещи, — сказал Поляков, голос был сухим и потрескавшимся. — Из её комнаты. Всё самое необходимое. Привези сюда. Поляков доверял своему другу. Он был не просто учителем физкультуры, а как член семьи. Ирина была для него не просто крестницей, а как такой же дочкой. Пока он ждал, в коридор осторожно заглянула медсестра. —Вам позвонили из полиции. Ждут вашего заявления. И… из школы передали, что там допрашивают всех, кто был рядом с душевой. Поляков кивнул. Полиция. Заявление. Расследование. Это всё было из другого мира, мира правил и причинно-следственных связей. В его мире сейчас была только одна причина и одно следствие: кто-то хотел убить его дочь. И он их найдёт. Но не сейчас. Сейчас вся его ярость, всё его отчаяние были сжаты в тугой комок и отложены в самый тёмный угол сознания. Место им будет позже. * * * Через сорок минут к Полякову приехал Лобанов. Мужчина вошёл в больницу, словно призрак. Как только на него посмотрел Виктор Поляков, он, словно выражая соболезнование, подсел рядом и тихо положил ему руку на плечо. Поляков тяжело вздохнул, но не подал ни единого голоса. Павел сильнее стал сжимать руками его пиджак, и в конце концов вызвал у друга неудержимое желание ворваться в его объятья. Мужчины встали со своих мест и просто стояли, вжавшись друг в друга мёртвой хваткой, словно боясь отпустить. — Всё будет хорошо, слышишь? — твердым голосом заверил Павел Виктора. — Она выкорабкается. Поляков отстранился и присел обратно. Учитель физкультуры проследил за его действиями и отдал ему сумку, собранную для Ирины. Аккуратно упакованное платье, тапочки, зубная щётка, книга, которую Ирина читала перед сном. Поляков взял книгу в руки — сборник стихов. Он никогда не знал, что она любит поэзию. Он чувствовал себя чудовищем. — Что говорят врачи? — тихим, пронизывающим тишину, голосом спросил Павел. — Ничего не говорят. Надейтесь на лучшее. — Ты только не раскисай, ладно? Ира сильная. Всё будет хорошо. — Я не могу, Паш! — хриплым голосом, едва сдерживая крик, сказал Поляков. — Моя дочь, она... Она умирает! И я ничем не могу ей помочь! — Перестань! Она сейчас без сознания, но это временно. Если ты не хочешь верить, но поверь для неё.... Поляков замолчал, а после накрыл голову руками, которыми он зарылся в волосы. * * * Его впустили к ней ближе к вечеру. Всего на пять минут. Он должен был надеть бахилы и халат. Бокс реанимации был погружён в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием экранов. Ирина лежала посредине, казалась такой маленькой и беззащитной под простынёй. К её лицу была прикреплена пластиковая трубка, идущая к аппарату, который с ровным, гипнотизирующим шипением нагнетал воздух в её лёгкие. К рукам, шее были подключены датчики, изгибались трубки капельниц. На мониторе прыгала зелёная кривая сердца и цифры, которые он не понимал, но которые медсестра назвала «удовлетворительными, пока». Он подошёл, не смея дышать, и взял её руку. Она была тёплой. Это было маленькое, дикое чудо — тепло. —Ира, — прошептал он. — Я здесь. Держись. Пожалуйста, просто держись. Она не ответила. Её веки были спокойны. Только грудь ритмично поднималась и опускалась в такт машине. Он простоял так все пять минут, пытаясь передать ей через прикосновение всё, что не успел сказать: свою любовь, свой ужас, свою клятву. Когда его попросили выйти, он вышел, чувствуя, как в нём что-то ломается окончательно. Он был директором «Логоса», но здесь он был лишь тенью у двери, за которой медленно угасала его вселенная. Именно в этот момент, когда он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна в коридоре, к нему приблизились шаги. Не быстрые и не медленные. Уверенные. Он обернулся. В конце длинного коридора, в отблесках вечернего света из окна, стоял мужчина. Высокий, в безупречном тёмном пальто. Его лицо было скрыто в тени, но осанка, само присутствие говорило о власти, не требующей суеты. Он словно знал здесь каждого и не смотрел с ранним доверием, будто присматривался. Он не подошёл близко. Он лишь слегка кивнул в сторону Полякова, как будто отдавая дань его горю. А потом его взгляд, тяжелый и знающий, скользнул к закрытым дверям реанимации. В этом взгляде не было сочувствия. Было понимание. Понимание того, что произошло на самом деле. И того, что должно произойти дальше. Князь развернулся и тихо удалился, его шаги растворились в больничной тишине. Он ничего не сказал. Но его визит был посланием, более ясным, чем любые слова. «Это была не случайность. И это ещё не конец». Поляков сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Горе в его глазах начало медленно, неотвратимо сменяться чем-то иным. Холодным. Каменным. Беспощадным. Ожидание закончилось. Будем проживать каждое мгновение этого ожидания. * * * Шаг Князя был бесшумным, но его исчезновение оставило в воздухе густой, почти осязаемый след. Не угрозы. Знания. Поляков стоял неподвижно, пока последнее эхо уверенного шага не растворилось в мерцающем гулком свете больничных ламп. Он медленно разжал кулаки. На влажных ладонях отпечатались четыре ровных, болезненных полумесяца. Физическая боль была якорем, единственным, что удерживало его от того, чтобы рухнуть или сломать что-нибудь. Он отвернулся от окна и снова начал свой маршрут. Десять шагов. Разворот. Десять шагов. Кафель под ногами был холодным и абсолютно безразличным. Здесь, в этом коридоре, не существовало «Логоса», денег, влияния. Существовали только пульсирующая тревога и этот ровный, механический звук из-за двери, который теперь казался ему не просто шумом аппарата, а дыханием самой смерти, размеренным и терпеливым. Время потеряло свой привычный ход. Оно измерялось теперь не часами, а визитами персонала. Каждые сорок минут — час дверь приоткрывалась, и выходила либо дежурная медсестра, либо сам врач-реаниматолог — женщина, представившаяся Альбиной Павловной. Они не говорили с ним, если он не спрашивал. Проходили мимо к посту, что-то записывали, проверяли длинные ленты, выходящие из мониторов. Их лица были масками профессиональной сосредоточенности. Поляков ловил себя на том, что выискивает в этих масках хоть намёк — хороший или плохой. Взгляд, случайно встретившийся и тут же отведённый, казался ему знаком беды. Легкая, почти невидимая складка между бровями — проблеском надежды. Он считывал неверные знаки, как параноик, и сам же себя в этом уличал. Один раз, ближе к полуночи, дверь открылась, и выкатили тележку с лекарствами. В щель, прежде чем дверь захлопнулась, он успел мельком увидеть край койки, белую простынь и — сердце его на мгновение остановилось — чью-то руку в голубой перчатке, поправляющую трубку. Чужую руку, которая касалась его дочери. Примитивная, животная ярость подкатила к горлу комом. Её трогают чужие руки. Он закусил губу до крови, заставив себя дышать ровно. Здесь эти руки были нужны. Они были орудием спасения. Он должен был это принять. Он не мог заснуть. Сон был предательством. Он присел на жесткий пластиковый стул в углу, спиной к холодной стене, но не для отдыха, а чтобы сменить позицию. Веки наливались свинцом, в голове гудело от переутомления и адреналина. Он смотрел на часы. Полночь. Два. Четыре утра. Ночь в больнице — это отдельное состояние бытия. Приглушённые звуки становятся громче, свет — призрачнее, а страх приобретает вкус металла и старых лекарств. В четыре тридцать дверь открылась, и вышла Альбина Павловна. Она выглядела уставшей, но её шаг был по-прежнему чётким. Она подошла к нему, не как к назойливой помехе, а как к соучастнику процесса. —Виктор Викторович, — голос её был тихим, но твёрдым. — Ночью прошла ещё одна волна отёка. Справились. Показатели более-менее стабилизировались на текущем уровне. Критической отрицательной динамики нет. Он встал,его тело заныло от долгой неподвижности. —«Более-менее»… это… —Это значит, что она держится, — врач сказала прямо. — Организм борется. Но расслабляться рано. Следующие 24-48 часов по-прежнему самые важные. Мозг… Мозг отключён. Мы искусственно поддерживаем его в состоянии покоя. Оценку неврологического дефицита можно будет проводить только после попытки вывода из седации. И это будет не скоро. Он кивнул, переваривая слово «дефицит». Недостаток. Ущерб. Что-то будет сломано, чего не починить. —А сознание? Когда она… —Не спрашивайте об этом сейчас, — мягко, но непререкаемо прервала его овна. — Сейчас вопрос один: жива. И пока она жива, есть надежда. Идите в комнату для родственников. Прилягте. Хотя бы на час. Вы ей не поможете, если свалитесь здесь. Он хотел отказаться, но её взгляд, уставший и опытный, не позволял спорить. Она видела таких, как он, сотни. Отцов, матерей, застывших в этом коридоре в ожидании приговора. И она знала — они должны спать, иначе сойдут с ума. Комната для родственников оказалась крошечным помещением с диваном, столом и кипятильником. Здесь пахло старым чаем и отчаянием. Поляков не лёг. Он сел на жесткий диван, поставил локти на колени и уткнулся лицом в ладони. Тьма под веками была густой и плотной. В ней немедленно вспыхнули образы: Ирина, смеющаяся за завтраком (когда это было? На прошлой неделе? Казалось, что в прошлой жизни). Ирина, хмурящая брови над учебником. Ирина… лежащая на кафеле с синими губами. Голова раскалывалась. Он чувствовал себя слепцом, которого ведут по краю пропасти. И единственная нить, связывающая его с твердой почвой — это ровное шипение аппарата за стеной. Он так и не уснул. Просто провалился в странное, дремотное оцепенение, где время снова остановилось. Его разбудили шаги за дверью и приглушенные голоса — начиналась утренняя смена. Он встал, ополоснул лицо ледяной водой в умывальнике, попытался пальцами пригладить седые, выбившиеся из строгой прически волосы. В зеркале на него смотрел незнакомец — осунувшийся, с впалыми, тёмными глазами и щетиной. Этот человек был похож на отца, который провёл ночь у дверей реанимации. Когда он вернулся в свой коридор, там уже было оживлённее. Проходили врачи на обход, звенела посуда на раздаче завтраков для тех, кто мог есть. Дверь в реанимацию была приоткрыта, и оттуда выходила новая медсестра, молодая, с озабоченным лицом. Увидев его, она замедлила шаг. —Вы к Поляковой? Он кивнул. —Её… сейчас будут на МРТ везти. Через полчаса. Для оценки состояния мозга. Это было что-то новое.Движение. Действие. Не просто пассивное ожидание. —Я могу… проводить? Медсестра покачала головой. —Нельзя. Но можете подождать здесь. Она поспешила дальше,и через некоторое время дверь распахнулась полностью. Выкатили каталку. Ирина, по-прежнему неподвижная, укутанная в простыни, с переносным монитором на груди и баллоном с кислородом рядом. Лицо её было скрыто под маской аппарата ИВЛ, который теперь тоже был мобильным, на отдельной стойке. Она проехала мимо него в сопровождении санитара и медсестры. Он сделал шаг вперёд, его рука сама потянулась к краю каталки, но он остановил себя. Только смотрел, как её увозят в глубину коридора, к лифту. Его сердце сжалось в ледяной комок. Она уезжала. Даже вот так, на полчаса, это было невыносимо. Теперь его ожидание переместилось к двери лифта. Он стоял, не в силах сдвинуться с места, представляя огромный, гудящий томограф, куда поместят её беззащитное тело, чтобы посмотреть, какой урон нанесла ей темнота и тишина угарного газа. Именно в этот момент, когда он был наиболее уязвим, отвлечён и раздавлен, к нему снова приблизился кто-то. Не шаги Князя. Более лёгкие, неуверенные. —Виктор Викторович? Он обернулся. Перед ним стояли Даша Старкова и Лера Крылова. Бледные, с огромными испуганными глазами, в тех же формах школы. Они выглядела так, будто не спала всю ночь. —Мы… мы все в шоке, — выдавила Лера. — Как Ира? Все ждут новостей… В её голосе дрожала неподдельная тревога. И что-то ещё. Вина? Он посмотрел на неё, и его взгляд, вероятно, был пустым и страшным, потому что она отступила на шаг. —Держится, — коротко сказал он, голос скрипел, как ржавая дверь. — Что в школе? —Полиция… Всю ночь допрашивали. Макса, Игоря, нас с Лерой, Викой … Всех. — перечислила Дарья. — Что-то в школе говорят про Ирину? Или может кто-то что-то видел? — Большинство ничего не могут сказать. Все в это время были в коридорах. — сказала Лера. — Ладно. Понятно. А вы почему не на занятиях? — нахмурился Виктор, потерпев переносицу. — Нам разрешили. На час. Мы уже сейчас поедем. Просто хотели поинтересоваться... Поляков тяжело вздохнул и коротко кивнул. —Идите, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как усталая констатация. — Скажите всем… Скажите, что я здесь. И что я всё узнаю. Девушки кивнули, ещё раз бросив испуганный взгляд на дверь лифта, и почти побежали прочь, их шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Лифт щёлкнул. Двери разъехались. Ирину везли обратно. Всё было как прежде. Ничего не изменилось. Или изменилось всё, просто он ещё не знал результатов этого холодного, бездушного сканирования. Медсестра, сопровождавшая каталку, встретила его взгляд и чуть заметно покачала головой. Не в знак плохих новостей. А в знак того, что пока ничего не ясно. Результаты будут у врачей позже. Каталку с дочерью снова внесли за запретную дверь. Она снова исчезла в своем стеклянно-металлическом коконе. А он снова остался за дверью. С новыми данными для своей внутренней, мучительной головоломки. С новыми игроками на доске: полиция, подозреваемые, напуганные ученики. И тень незнакомого ему мужчины. Она просто отступила в тень, чтобы наблюдать, как он будет действовать. Как отец. И как директор, в чьей школе началась охота на детей. Он подошёл к окну. На улице светало. Серая, бессолнечная заря заливала асфальт больничного двора. Новый день начинался. Для кого-то — день надежды. Для него — новый виток ожидания в этом белом, безжалостном коридоре, где пахло жизнью и смертью одновременно.