Глава 11. Диагноз

Сумерки над логосом сгущались с каждой пройденной минутой. Они наступали быстрее, чем весной или осенью. Дни зимой сокращались в разы, а в то время, как подруга сыщиков — Ирина Полякова, боролась за жизнь, время, казалось, так и течёт песком сквозь пальцы рук. Сыщики вновь собрались в библиотеке после занятий, чтобы выяснить хоть что-нибудь. Какие-то зацепки они вновь пытались найти в старых газетах, но нашли лишь старую школьную статью, сделанную Олегом Птицыным, больше ничего. Дарья Старкова ходила из стороны в сторону, сложив руки на груди, не понимая, что им делать теперь. Лера и Вика тем временем просто стучали по столу ногтями, уже не в силах что-либо предпринимать в их данной ситуации. — Птицын был прав. Нас всех убьют. — вдруг сказала Вика, нарушая тишину. Игорь посмотрел на подругу исподлобья, чувствуя, как она сожалеет о том, что произошло, понимая, как и ему не легко. — Угу. Этот газ видно цветочки, а что потом? Глаза вырывать начнут?! — прикрикнул Морозов, затушив окурок сигары, бросив его в камин. — Сейчас вот неизвестно, Ирка выживет ли вообще с этой гребаной гипоксией! — Макс, не несут чушь! — воскликнула Крылова, стукнув по столу. — Ира живая, просто без сознания. Ты как её парень, должен об этом думать в первую очередь, а не о том, сколько ей осталось. Морозов посмотрел на девушку, поджав губы, а после метнул свой озлобленный взгляд на Старкову и Протасова, которые одни единственные знали, почему Ира оказалась в душевой. И это им не давало спокойно спать. Троица чувствовала вину, и у каждого она была своя. Гнетущая и невыносимая, ведь теперь из-за этой лжи, поступка, их общая подруга, девушка находилась в больнице в крайне тяжёлос состоянии, борясь на шанс жить. — Что произошло, когда вы были с ней? Почему она убежала в душевую, как она вообще там оказалась? — Лер, ну хватит. — остановила подругу Кузнецова. — Когда Ира была в душевой никто не знает, что с ней случилось. Может её запихнули туда, чтобы отравить. Мы не знаем, что было. Вот Ира придёт и нам все расскажет. А сейчас лучше перестать смотреть друг на друга как исподлобья. — Ну хорошо, допустим. Тогда, что теперь? Стоять и смотреть, как каждый умирает? — вопросил Павленко, оперевшрчл о стол руками. — Нет. — возразил Авдеев. — Мы должны узнать, что происходит в этой школе. Если учителя что-то скрывают, значит это не просто так. — Да ты прям Шерлок, Авдеев! А где же доктор Ватсон? — съязвил Макс, садясь на стул, запрокидывая ноги на стол, не беспокоясь, что его кто-то увидит. Авдеев чертыхнулся, сжав кулаки, складывая их на поясе. Обстановка была напряжённой и его это раздражало. — Давай, может, сначала дождёмся Ирину? — тихо промолвил Калинин, до этого молчавший. — Я конечно понимаю, что это сейчас не в тему, но, она бы не хотела, что мы что-то сделали без неё. * * * Неделя превратилась в череду медленных, но верных побед. Ирина начала дышать без поддержки аппаратов. Потом её перевели из реанимации в обычную палату. Она могла моргать в ответ, кивать, шевелить пальцами. А позавчера она тихо, хрипло, но произнесла первое слово: «Папа». Виктор Николаевич позволил себе выдохнуть. Ад отступал. Ужас медленно таял, уступая место изнуряющей, но светлой надежде. Дочь была жива. Она возвращалась. Он почти не отходил от её кровати. Спал тут же, в кресле, держа её руку в своей. Иногда она просыпалась ночью от кошмаров, молча плакала, и он просто сидел рядом, гладил её по голове, пока она снова не засыпала. Немного погодя Ирина начала увереннее сидеть, потом — медленно, держась за спинку кровати, вставать. Её голос, сначала хриплый шёпот, окреп, в нём снова зазвучали знакомые интонации, её острый, чуть саркастичный юмор, заставлявший Виктора Николаевича впервые за долгое время смеяться не из вежливости, а по-настоящему. Дни в больнице текли медленно, как густой сироп. Каждый час был растянут, наполнен неспешными процедурами, долгими паузами, тихими разговорами. Виктор Николаевич, скинув с себя острое напряжение этой недели, теперь он просто был рядом. Он читал газеты в кресле у окна, обсуждал с Ирой новости из школы, смеялся над её шутками, которые постепенно становились всё острее. Он позволял себе эту медлительность, эту тихую радость от возвращения дочери. Мир сузился до размеров палаты, до звука её голоса, и это было счастьем. Но сама Ирина жила в двух мирах. В одном — она была выздоравливающей дочерью, которая крепнет с каждым днём. В другом — её преследовали тени. Кратковременные провалы, когда отец говорил, а слова теряли смысл, превращаясь в белый шум. Головокружения, накатывавшие в самый неожиданный момент, заставлявшие хвататься за спинку кровати. И головная боль. Не острая, а тупая, давящая, будто чья-то тяжёлая рука лежала на её висках изнутри. Она ничего не говорила отцу. Видела, как он, наконец, начал высыпаться, как разгладились морщины у него на лбу. Не хотела снова ввергать его в ад. Она сказала об этом Альбине Павловне во время одного из вечерних обходов, когда отец вышел прогуляться. Говорила спокойно, перечисляя симптомы, как будто докладывала о постороннем человеке. Врач выслушала очень внимательно, дольше обычного смотрела ей в глаза с помощью фонарика, проверяла рефлексы. —Похоже на астенический синдром, Ирина, — сказала она наконец, но в её голосе прозвучала неуверенность. — Последствия гипоксии для нервной системы могут быть долгими и причудливыми. Но чтобы исключить всё остальное… давай сделаем контрольное МРТ. Для моего спокойствия и твоего. Ирина согласилась. Не потому что боялась, а потому что хотела знать. Что-то внутри, холодное и рациональное, уже подсказывало ей, что дело не в «астении». * * * Однажды, уже ближе к выписке, её страх подтвердилая. Пока отец сидел рядом, рассказывая очередную нелепую школьную историю про то, как на кухне сломался новый тестомес. Он говорил, жестикулировал, а она слушала, улыбаясь уголками губ. И вдруг её рука, лежавшая поверх одеяла, дёрнулась. Непроизвольно, резко, как от удара током. Улыбка с её лица исчезла. Она быстро прикрыла ладонь другой рукой, но он уже видел. —Ира? — он замолчал, наклонился. — Что-то не так? —Всё нормально, — она ответла слишком быстро, избегая его взгляда. — Просто… мурашки. Отлежала, наверное. Он не стал давить.Но просидел до вечера особенно внимательно, ловя каждое её движение. Больше ничего не повторилось. После, когда отца вызвали в школу, Ирина осталась одна. Она только что пообедала, чувствовала слабость, но не сонливость. Решила почитать. Взяла книгу, открыла… и вдруг буквы поплыли. Не просто расплылись, а пошли волнами, сливаясь в серую, пульсирующую массу. Голова закружилась с такой силой, что её будто качнуло на волне. Она судорожно ухватилась за тумбочку, пытаясь удержаться, но мир накренился. Звуки — гул больницы, голоса в коридоре — ушли куда-то далеко, заглушённые нарастающим гулом в ушах. Потом гул сменился оглушительной тишиной, а серая масса перед глазами поглотила всё. Она не упала с кровати, а просто сползла на бок, потеряв сознание так же тихо, как гаснет экран. Её нашла санитарка, зашедшая забрать поднос. Тихий крик, беготня, срочный вызов Альбины Павловны. * * * Обследование было назначено на два дня раньше. Эти два дня Ирина прожила словно в подвешенном состоянии. Она с удвоенной нежностью слушала отца, запоминая каждую его улыбку, каждый жест. Она ловила себя на мысли, что рассматривает его, как драгоценность, которую вот-вот могут отнять. Она ничего не говорила ему об обследованиях, обмороке. МРТ заняло целую вечность. Гулкий стук аппарата, неподвижность, закрытые глаза. Она лежала и думала не о результате, а о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад её пытались убить газом. Теперь её, возможно, убивало что-то внутри неё самой. * * * Результаты Альбина Павловна принесла на следующий день, ближе к вечеру. Она вошла в палату одна, в руках у неё была серая папка. Лицо её было серьёзным, но не трагичным. Спокойным, каким бывает лицо человека, который несёт тяжелую ношу и знает, как с ней обращаться. Отца уже на тот момент в палате не было, и поэтому ничего не нужно было скрывать. Альбина Павловна пододвинула стул к кровати, села. Не спеша открыла папку. —Ирина, — начала она, и её голос был мягким, но без сантиментов. — Мы нашли причину твоих симптомов. И... это не последствия отравления. Она вынула снимок, положила его перед Ириной. На чёрно-белом изображении черепа было видно расплывчатое, неправильной формы светлое пятно. —Это опухоль. Травмаголастическая, третья стадия. Слова падали в тишину одно за другим,чёткие, как капли. Ирина смотрела на пятно. На своего внутреннего врага. Она ждала паники, ужаса, крика. Но внутри воцарилась лишь странная, леденящая ясность. Так вот оно что. Вот откуда тени. —Это лечится? — спросила она так же тихо. —Лечится — да. Излечивается — нет, — честно ответила врач. — При такой локализации и агрессивности… это вопрос времени. Мы можем его купить. Операция, лучевая терапия, химиотерапия. Это даст тебе, возможно, два, а то и три года. Но лечение… оно тяжёлое. Очень. И результат не гарантирован. Ирина медленно кивнула, не отрывая глаз от снимка. —А без лечения? —Без лечения… где-то полгода, может год. Симптомы будут прогрессировать. Головные боли, судороги, потеря функций. —И в конце? —В конце — либо тяжёлый неврологический дефицит, либо отёк мозга. Это не… лёгкий путь. —А с лечением путь будет легче? — Ирина наконец подняла на неё глаза. В них не было слёз. Был только вопрос. Альбина Павловна на секунду опустила взгляд. —Нет. Он будет другим. Он будет борьбой. Со своим телом, с тошнотой, со слабостью, с болью. Борьбой за каждый день. И в конце… итог, скорее всего, будет тем же. Просто позже. Ирина откинулась на подушку, закрыла глаза. Она дышала ровно, прислушиваясь к тишине внутри себя. Там, где должна была быть паника, зияла пустота. А в пустоте рождалось решение. Холодное, твёрдое, как гранит. —Я не буду лечиться, — сказала она. —Ирина… —Нет. — Она открыла глаза. — Я не хочу, чтобы мои последние месяцы были кошмаром. И я не хочу, чтобы отец это видел. Он… он только начал дышать. Я не сломаю его снова. Она говорила не как бунтующий подросток, а как взрослый человек, взвесивший все «за» и «против» и принявший единственно возможное для себя решение. —Ты не должна решать это в одиночку! Он твой отец! —Именно поэтому, — тихо, но неумолимо парировала Ирина. — Вы не скажете ему. Это врачебная тайна. Вы напишете в выписке, что это остаточные явления гипоксии, требующие покоя и наблюдения. А я… я уеду из «Логоса». Найду способ. Чтобы он думал, что я просто… пошла своей дорогой. Что я жива и счастлива где-то далеко. Альбина Павловна смотрела на неё, и в её глазах боролись профессиональный долг, сострадание и глубочайшее уважение. —Это безумие, девочка. Ты не представляешь… —Представляю, — перебила её Ирина. Её голос дрогнул впервые. — Поэтому и выбираю так. Пожалуйста. Помогите мне. Помогите мне уйти… красиво. Доктор долго молчала. Потом тяжело вздохнула, закрыла папку. —Хорошо. Я… я оформлю всё так, как ты просишь. Но если передумаешь… если станет невыносимо… —Я знаю, куда обратиться. Спасибо. Альбина Павловна встала, положила руку на её плечо на секунду — жест, полный беспомощной нежности, — и вышла, пока Ирина прикрыла глаза, давая волю слезам. * * * Сумерки за окном сгущались, окрашивая комнату в синие тона. Она лежала и смотрела, как на потолке появляются первые отблески уличных фонарей. Внутри была пустота и странное, щемящее спокойствие. Решение принято. Путь выбран. Осталось найти, как его пройти. Она не слышала, как дверь приоткрылась снова. Не сразу заметила высокую фигуру в проёме. Он вошёл бесшумно, как тень, и встал у изголовья кровати, не нарушая тишины. Ирина почувствовала взгляд и повернула голову. Перед ней стоял незнакомый мужчина. Лет шестидесяти, в безупречном тёмно-сером костюме, с умным, спокойным лицом и седыми висками. В его глазах не было ни жалости, ни любопытства. Было понимание. Глубокое, бездонное, как будто он уже знал всё, что только что произошло в этой комнате. —Прошу прощения за вторжение, Ирина, — сказал он. Голос у него был низкий, бархатистый, успокаивающий. — Меня зовут Борис Константинович Князев. Я… очень важный человек. Человек, который может предложить тебе иной путь. Ирина не испугалась. В её состоянии уже не было места обычным страхам. —Какой путь? — спросила она просто. —Путь, на котором ты не будешь одинока. И на котором твоё время, каким бы коротким оно ни было, обретёт смысл. — Он сделал лёгкую паузу, давая словам улечься. — Уход из «Логоса»… это бегство. Одиночество. Тайна, которая будет разъедать твоего отца изнутри, даже если он никогда не узнает правды. Я предлагаю не бежать. Я предлагаю остаться. И работать. На благо того места, которое стало тебе домом. На благо… его будущего. Он подошёл чуть ближе, но не нарушая её личного пространства. —Ты сильная. У тебя острый ум и, как я понимаю, железная воля. Такие качества… бесценны. А времени, чтобы их реализовать, у тебя, увы, немного. Так не лучше ли потратить его на дело, которое переживёт тебя? На помощь тем, кто останется? Я могу стать твоим проводником. Твоей опорой. Я могу сделать так, чтобы последние месяцы твоей жизни были не угасанием, а… яркой вспышкой. Осмысленной. Ирина смотрела на него. В его словах не было лжи. Была страшная, гипнотическая правда. Он не обещал спасения. Он предлагал сделку. Её остаток жизни — в обмен на пользу. На смысл. —Что я должна делать? — спросила она. —Помогать мне. Стать моими глазами и ушами в «Логосе». Есть… несправедливости. Тайны, которые вредят школе. Люди, которые используют её в тёмных целях. Ты, с твоим положением, с твоим умом, можешь помочь это исправить. Ты можешь стать тем, кто очистит это место для тех, кто придёт после. Он говорил медленно, весомо, каждое слово падало на благодатную почву её отчаяния и желания оставить след. —А отец? —Отец увидит, что ты нашла себя. Что ты занята важным, взрослым делом. Он будет гордиться тобой. И будет счастлив, что ты с ним, а не где-то вдали. А когда время придёт… я позабочусь о том, чтобы всё было сделано достойно. И чтобы он никогда не узнал правду, которая сломает его. Ирина закрыла глаза. Перед ней стоял выбор. Одиночество и медленное угасание вдали от всего, что любимо. Или… этот путь. Путь союзника. Путь, на котором её боль и её ясный ум станут оружием. Оружием в руках этого странного, мудрого человека. —Хорошо, — выдохнула она, открывая глаза. В них уже не было пустоты. В них был холодный, принятый огонь. — Я остаюсь. Я буду работать на вас. Но вы… вы поможете мне сделать так, чтобы он не страдал. —Это я обещаю, — тихо сказал Борис Константинович, и впервые на его губах тронулась лёгкая, печальная улыбка. — Добро пожаловать в команду, Ирина. Отдыхай сейчас. Набирайся сил. Нам предстоит большая работа. Он кивнул ей, развернулся и так же бесшумно вышел, оставив её наедине с сумерками и с новым, невероятным решением. Путь был выбран. Не к бегству, а в самую гущу тьмы. Но теперь у неё был проводник. И причина идти до конца.