Часть 7. Иркутским морозным вечером...

      Где-то за окном пробивались огни фонарей, намекая на то, что на дворе уже ночь. Но для этой троицы время текло по-своему. 12 часов ночи – идеальное время для Никиной «гениальной» идеи. – Так, народ, – голос Ники резкий и неожиданный, как и сама её мысль. – Мне кое-что нужно. Прям срочно.       Артëм, сидевший рядом, обняв её за плечи, лишь вздохнул. Он посмотрел на неё – её глаза горели огнëм, который он так любил – Чë задумала, Ника? – спросил он, но в его голосе не было раздражения, скорее, предвкушение. – Антисептик. Много. И перчатки, – Ника выпалила это, словно заказывала пиццу. – И иглу. И перекись. И обезболивающее. Оно у меня есть, в аптечке, – она хитро улыбнулась Артëму, который лишь покачал головой, но тоже улыбнулся. – А само украшение...Оно тоже есть. Ждёт своего часа.       Таша, удобно устроившись на полу, скрестив ноги, подняла голову. Её растрепанные волосы, украшенные парой ниток и перьев, обрамляли лицо с вечным выражением легкой отрешённости и внутренней свободы. – Серьёзно? Прям сейчас? Давайте, – Таша улыбнулась. – А когда ещë, если не сейчас? – отмахнулась Ника, её пальцы уже нервно барабанили по столу. – Это займет пять минут. Максимум.       Артём встал, потянулся. – Ладно. Где тут у нас ближайший круглосуточный? Или у отца? – У отца! – воскликнула Ника, уже вскакивая. – У этого угашенного точно есть.       Магазин оказался полупустой, с тусклым светом, полками, заставленными товарами, которые, казалось, никто не покупал с прошлого века, и продавщицей-бабкой, которая сидела за кассой, как музейный экспонат. – Так, вот эти, – Ника уверенно ткнула пальцем в упаковку ватных дисков. – И вот эти салфетки. Самые большие. А перчатки...так, где у вас там перчатки?       Бабка недовольно буркнула что-то себе под нос. – Перчатки? А зачем вам, деточка? – Да мы...это...для готовки, – выпалила Ника, артистично закатывая глаза. – Готовить будем. Очень грязное блюдо.       Артëм еле сдержал смех. Таша тихо хихикнула, прикрыв рот рукой. – Готовить? – бабка подозрительно оглядела их. – Вы ж несовершеннолетние. – А что, готовить нам запрещено? – возмутилась Ника. – Вот эти перчатки, вот эти диски, вот эти салфетки. И чтоб чек не давали.       Бабка, видимо, решила, что спорить с ними бесполезно, или просто не хотела запариваться. Она неохотно сложила товары в пакет, пробила их как-то подозрительно быстро и швырнула обратно. – Держите. И идите уже.       Комната, сейчас превращалась в импровизированный медицинский кабинет. Таша быстро достала из мешка всë, что могло пригодиться, её руки, покрытые браслетами, двигались с ловкостью. А Ника доставала старые полотенца, бинты, что-то, похожее на перекись.       Артëм, как всегда, был готов к любой задаче. Он не задавал лишних вопросов. Он просто делал то, что нужно. Он принëс антисептик, в стеклянной бутылке, с характерным резким запахом. Он достал одноразовые перчатки, купленные на последние деньги.       Ника уже сидела, немного дрожа от возбуждения и предвкушения. Таша, надев перчатки, начала готовить иглу. Это был не просто прокол, это была маленькая революция против серости. – Держись, Ника, – тихо сказал Артëм, приготовив ватный диск.       Таша, с абсолютным спокойствием, обрабатывая кожу, наклонилась. В полумраке, освещëнные лишь тусклым светом лампы, их лица казались сосредоточенными и серьëзными. А потом – легкий укол. И вот пирсинг на крыле носа – септум уже сделан.       За окном, ветки древних дубов жутко наклонялись под шквалистым ветром, что обжигал лицо: щёки, нос и лоб. Их тени передвигались туда-сюда по жёлтой шторе, которая пахла старостью. Он почти бубнил под ухом, как-будто звал, манил далеко, туда, в лесополосу.       Туда, где в тебя могли выстрелить из пистолета. Забить до смерти молотком и битой. Издеваться над твоим трупом.       Раннее утро. Шесть часов. Оно встретило Артёма самым прелестным и невинным видом, которым не мог не наглядеться. Спящая Ника. Она была так мила и хороша, пока мирно сопела под его тяжёлым взглядом, почти не отрывным. Иногда она поддёргивала носиком, то ли от боли, то ли от насморка. Совсем недавно, бедная леди заболела. Артём, как истинный джентльмен, потратил свои кровно заработанные на лекарства.       И он до сих пор не ложился спать. Знал, что не уснёт и будет продолжать пялиться на неё. Иногда это было так тошнотворно, если посмотреть со стороны. Но с другой – такая желанная – прямо мечта! Дыхание всегда сбивалось при виде неё: растрёпанной, запыхавшейся, раззадоренной, яростной...И время становилось вспять. Ника ощущалась тяжело и холодно, но на самом деле...Она такая хрупкая, такая податливая. Как и её кожа, что теплилась под ладонями Артёма. Девушка таяла, как будто всегда была покрыта толстым слоем льда, который никому никогда не удавалось растопить.       Её глаза тихонько открываются, пытаются разглядеть сквозь мутную картинку комнату Артёма. Слегка мокрые ресницы распахиваются, придавая ей особый шарм: ни той бойкой девочки, что всегда представлялась перед ним, а той, что была тихой и нежной. Она выглядела как ангел, что пожаловал к нему. Губы у Ануфриева поджались, будто вот-вот готов вцепиться в белоснежную кожу на шее.       До ужаса пристальный взгляд оглядывал сверху вниз, почти оценивающе и предвзято где-то на поверхности выражения этих томных глаз. Но если заглянуть глубоко, можно было почти утонуть, не успев задержать дыхание, когда приглядывался в его глаза. Серые глаза – туман, неясность – что безвольно блуждали по ней.       Ника ощущает на себе пристальный и неотрывный взгляд, вглядывается в него. Было трудно сфокусироваться, когда Артём лежал слишком близко, но когда он поднялся на две руки, её взгляд упал на его небрежный и взъерошенный каскад, почти, что-то замышляющий взгляд и ухмылку. Она слегка кусает губы, сразу отводит взгляд и рефлекторно сжимает кулаки. Страх. Окутывающий тяжёлой периной. Душащий, схватив за шею, нащупав сонную артерию. Предвкушающий, будто собственную смерть.       Но затем, его рука ложится на её лицо. Почти нежно и тепло, почти опасаясь того, что Артём может спугнуть Нику, и она убежит. Навсегда. Наверное, далеко-далеко.       Ей просто хотелось, чтобы ей померещилось, что это тупая шутка от Ануфриева. Но рука всё так же оставалось на своём месте, которая хозяйниче гладила её скулу, щёку.       Он слегка касается пирсинга. Девушка морщится от боли, показывая всем своим видом, что он ведёт себя как придурок. – Аккуратнее будь, а, – язвительно процедила Ника, готовая почти вцепиться в руку Артёма.       Он не отступает назад. Он наслаждается её заспанным видом, яростным взглядом, предчувстующий нечто большее. Она уже знала что будет, знала наперёд. Только глупец бы не догадался.       Артём жадно цепляется в губы, почти как сумасшедший. Он ни с кем не хотел делить свою драгоценную Нику, что лежала перед такая беспомощная и открытая. Что морщилась и стонала больше от боли, нежели от удовольствия. Страсть обдавала кипятком, растягивалась по всему телу приятной волной мурашек и тепла. Смесь чувств, что накрыли полностью её предвкушавший разум.       Причмокивания, мокрые следы на лице, шее, руках Ники. Тягучая тяжесть в животе у двоих, будто они были готовы прямо здесь и сейчас сожрать друг друга. Оно слилось, не давало сосредоточиться на самом главном – на поцелуе, что характерно каждому, всегда мог закончиться не в подходящий момент.       Артём, благо, отлипает от неё, а Ника обиженно, но желающая ещё чего-то, сидела в стороне. – Ты тупой, блять, просто тупой, – но в этих словах, была мелкая дрожь, что прошлась по её собственной спине. Враньё, но это усмешка.

flashback

      Артём впервые заметил её в школе.       Она стояла в конце коридора, прислонившись спиной к батарее, и смотрела так, будто мир — это скучная книга.       На ней была потертая кожанка, тяжёлые ботинки, а волосы падали вперёд, скрывая пол-лица.       Она не пыталась понравиться.       Вообще.       И именно поэтому её было невозможно не заметить.       Он шëл мимо — и что-то внутри провалилось.       Он пытался не оглядываться.       Но всё равно оглянулся.       Она его не заметила.       А он — заметил слишком сильно.       С того момента она стала точкой в пространстве, вокруг которой он вращался.       Он видел, как она идёт на уроки, как достаёт тетрадь, как отодвигает волосы, как стирает с руки надписи ручкой.       И он начал следить.       Он замечал, в каких коридорах она бывает.       С кем стоит.       Куда смотрит.       Как хмурит брови, когда кто-то слишком громко смеётся.       Она была для него…формой спокойствия.       Больным местом, на которое он снова и снова нажимал сам.       Он знал, что это неправильно.       Так продолжалось долго.       Почти год.       А потом выдался вечер, когда он нашёл её страницу в «ВКонтакте».       Элементарно: одноклассники, общие группы, общий город.       Профиль открытый — словно она не боялась мира, но мир должен был бояться её.       Он не хотел заходить.       Но всё равно зашёл.       И будто попал в её голову.       В фотографии, где свет плохой.       Короткие статусы с тремя точками, песни, странные репосты, половину из которых понимают только грустные подростки.       Он листал глубоко, слишком глубоко.       Понимал по лайкам, кто её бесит.       Понимал по репостам, кого она ненавидит.       И в каждом фото — видел себя рядом, хотя его там никогда не было.       Он создал фейк.       Не чтобы писать.       Просто чтобы смотреть, не оставляя следов.       И смотрел.       Каждый день.       Иногда ему казалось, что он знает Нику лучше, чем она сама.       Как она прикусывает губу при мысли.       Как она дёргает плечом, если кто-то стоит слишком близко.       Как у неё дрожит ресница перед тем, как она злится.       Он собирал её по частям: жесты, привычки, слова, молчания.       Он знал, что звучит безумно.       Но безумие бывает разным.       Он не хотел пугать её.       Не хотел ломать границы.       Он просто…не умел иначе.       Её присутствие было как больная прививка, которую он сам себе ставил.       Ему нужно было знать, где она, чем дышит, о чём думает, с кем смеётся.       Он нуждался в этом больше, чем в еде, воде, сне.       Как будто жизнь без неё — не жизнь.       И когда однажды она задержала на нём взгляд дольше секунды — он понял, что попал.       Окончательно.       Без шансов выбраться.       Она была его единственной дорогой.       И тюрьмой.       И свободой.       И чем-то вроде последнего вдоха перед ударом.       И он знал:       если что-то в этом мире и запечатано       навсегда — то он с ней.       Даже если она не знает,       не понимает,       не замечает.       Пока.       Она почти ничего о нём не знает.       Ни как он рос, ни что сделал, ни что прячет за молчанием.       Она видела только верхний слой.

end of flashback

      Всё: запах формалина, просачивающийся сквозь стены аудитории, шелест страниц тетради, отвлекающие от мыслей, либо наоборот, успокаивали, противный старческий голос преподавательницы, с которой уже сыпался песок – это душило, заставляло провалиться в сон и никогда не проснуться больше.       Шесть часов вечера. Пару по анатомии придётся сидеть ещё около часа. Ника просто уже не могла терпеть и была готова вот-вот уйти.       Но чудным образом здесь материализовалась Таша между ней и Артёмом. Как ни странно, он не был удивлён, потому что, по-видимому, она сидела здесь уже около получаса. Галлюцинации. Ника не спала уже сутки. – Ника, смотри сюда, – прошептала подруга на ухо, подвинув новогодний коробок из-под леденцов, который ей однажды купила мама, будучи ребёнком.       На секунду, Ника задумалась о том, что было бы неплохо взять одну штуку заветной сладкой конфеты, чтобы хоть какое-то веселье было, но...Таша открывает коробок, в котором лежала маленькая подушка снюса.       Глаза аж на лоб полезли. Не только от того, что Таша принесла это, но и от того, насколько был ужасно запах, когда она поднесла к носу Ники. Она сморщилась и хмуро взглянула на неё. – Таша, ты вообще конченная?! Убери! – яростный шёпот «ласково» волной прокатился по ушам рыжеволосой. Её только сильнее развеселила реакция Ники.       Преподавательница обернулась, заскрипев, как не смазанные петли двери: – Волкова, а ну-ка тихо!       Она сразу же притихла, но не забыла о Таше, что прямо сейчас сидела с запрещёнкой на паре. Если это увидит староста группы – жуткая зубрила – им всем придёт пиздец.       К большому сожалению для неё, подруга всё таки спряталась между ними, приоткрыла верхнюю губу и положила подушечку. – Артём, спрячь её под парту! – Она потрясла его за плечо, в надежде, что он наконец-то отвлечётся от записи нового конспекта и удосужится сразу действовать.       Обернувшись на Волкову, Ануфриев взглянул на Ташу и протолкнул её под парту под её несвязные бормотания, явно недовольные тем, что происходило.       Ника слегка затаила дыхание в страхе, будто их вот-вот запалят за содеянным, но Артём положил ей руку на шею, прижимаясь плечом к плечу. Его расслабленная поза – откинувшийся на спинку парты, вытянутые длинные ноги, выглядевшие как спички из-за жуткой худобы, выражение лица, где отражалась лишь пустота в тусклых глазах, закрытая чёлкой под штрих-код, спадающий каскад на плечи – завораживало, заставляло сердце трепетать сильнее с каждым разом. Почти как гипноз.       Взгляд блуждал, пытался найти хоть что-то оставшееся человечное в нём, но...Ни намёка на это не было. Ей было плевать. Она просто прижалась к нему, наплевав на косые взгляды одногруппников, сидевшие вокруг.       Март в их городе был мерзким — тяжёлым, серым. Снег уже таял, но не превращался в воду — только в коричневую кашу, которая прилипала к ботинкам и оставалась до вечера. Воздух пах мокрым железом и сигаретами.       Ника шла по лестнице, задевая рукой облупленные стены. Сегодня был тот день, который она бы с удовольствием вычеркнула из календаря навсегда. День рождения матери.       Уговаривать её мать она не хотела. Но та умела давить — громко, жалобно, с нотками фальши, от которой зубы сводило.       В итоге Ника вышла.       Так всегда бывало — её слабость побеждала чуть раньше, чем её сила.       Дверь открылась с привычным скрипом.       Запахи ударили в нос: дешёвое пиво, старый диван, какой-то странный мужской одеколон — такой, что обычно покупают в киосках рядом с вокзалом.       Мать сидела за столом, красная от смеха и напитков, в яркой кофте, которая когда-то была красивой, пока жизнь не выжала из неё весь сок. — А-а-а, моя девочка пришла! — радостно протянула она, хлопая руками. — Садись! Давай отметим!       Ника молча сняла куртку.       Комната была маленькая, забитая хламом. На столе стояли три разных бутылки, солёные огурцы в кастрюле и торт, который выглядел так, будто его купили по скидке за полчаса до закрытия магазина. — Я не буду долго, — тихо сказала Ника. — Да что ты как старая? — мать тут же пододвинула ей кружку с пивом. — Выпей со мной. Сегодня ж праздник. — Не хочу. — Ну выпей! — мать настойчиво улыбалась, но глаза у неё уже были стеклянные. Она толкнула кружку ближе, так что пиво плеснулось через край и капнуло на стол.       В Нике что-то дёрнулось.       Старая злость, забытая обида, сырость всех тех лет, когда она ждала от неё нормального материнского слова, а получала только запах спирта и выжженные нервы.       Мать схватила кружку и почти силой вложила её в руки Нике. — Пей.       Это не просьба.       Это командный тон.       Ника подняла глаза.       В них не было ни злости, ни слёз — пустота.       Та самая, которая рождается только тогда, когда перестаёшь ждать от человека хоть что-то хорошее.       Она взяла кружку.       Мать довольно улыбнулась. — Вот так. Молодец, моя…       Но Ника не дала ей договорить. — Я сказала — не хочу, — уже грубее повторила Ника. — Да что ты выпендриваешься? — мать захохотала. — Хочешь быть лучше меня? Скучная ты, Ника. Правильная. Неудобная.       Она медленно поднялась и…Вылила всё содержимое кружки матери на голову. Медленно, аккуратно, почти нежно — словно благословляла её холодным, липким дождём.       Пиво стекало по волосам матери, по лицу, по кофте, стекая на её колени.       Мать застыла — рот открыт, глаза расширены, как у человека, которому в лицо плеснули всю правду, которую он отказывался видеть.       Словно она наконец-то перерезала невидимую нить, которая держала её в этой квартире все эти годы.       Перед дверью она остановилась.       Не оборачиваясь, сказала: — Я больше сюда не вернусь. Никогда.       В голосе не было угрозы.       Просто факт, который принимаешь так же, как погоду. — Я тебе мать! — заорала женщина за спиной. — Ты ещё приползёшь!       Но Ника знала — не приползёт.       В ней что-то умерло давно.       Сегодня — просто похороны.       Она вышла на лестницу.       Воздух показался свежим, почти чистым.       Телефон снова завибрировал в кармане — Артём. — Это всё, — сказала Ника спокойно. — Ты…ты что себе позволяешь?! — мать сорвалась на визг, хватая салфетки, вытираясь, злясь на каждую каплю. — Позволяю себе уйти, — ответила Ника.       Она надела куртку.       Пальцы немного дрожали, но не от страха — от облегчения.       Скучнейшая пара у скучнейшего преподавателя, который мало того, что монотонно ведёт урок, так ещё и заваливает: даёт слишком много материала, хоть его предмет неосновной, ставит двойки и не даёт пересдать, хотя по праву обязан, и все его ненавидят за это. Да хоть бы убился он, больше сил её нет.       Все расходятся. Шум сложенных тетрадей, засунутых ручек в пенал, застёгивающихся молний рюкзаков и все тихо покидают аудиторию, попутно бурча себе фразы: «Заебал этот старикашка: уже пятый проект за неделю!», «Да пошёл он нахуй», «Жена ему дома не даёт», – всё в этом духе.       Ника уходила всегда последней вместе с Артёмом, но сегодня его не было, так как он подрабатывал в ИОХМе до поздна.       Раздумья уязвимой в этот момент девушки прерываются старческим голосом, что раздался эхом по всему кабинету: – Волкова, останься на пару минут для разговора.       И это уже не сулило ничего хорошего. Она напряглась: потупила взгляд в пол, сглотнула, сжала руки в кулак – а он просто стоял там и пожирал её спину глазами. Развернувшись, острый язык выдаёт: – Да вам чё, жена дома не даёт? – У тебя и так низкая успеваемость, Волкова. Так ты ещё и хочешь со мной отношения испортить? Ты ещё и смеешь пререкатьсч?! – Язвительно и нахально заорал преподаватель, возвышаясь своей высокой фигурой на ней. Над беззащитным телом, которым вот-вот завладеют.       Волкова, не долго думая, в порыве адреналина, ударившего в голову, замахнулась ногой между его ног. Удар пришёлся как по маслу – старпёр упал на холодный линолеум, съёжившись как девка в первый день месячных, стоная от боли.       Захватив вещи, Ника выбегает на улицу и видит Артёма. Спасательный круг. Она подбежала к нему, бросилась в объятия, выискивая искренность его чувств. От одного осознания, что с ней могло это произойти...Было жутко и противно. Лицо на секунду сморщилось, но она чувствует большую ладонь, что накрыла её голову, перебирающая пушистые волосы, на которые падал белоснежный снег. – Ты бы знал, чё случилось... – судорожно вздохнула Ника, с испугом глядя на Артёма, приподнявший бровь. Она трётся и нежится головой об его грудь, забирает его тепло, ощущает пушистый шарф.       И тут понеслось.       Её нельзя было остановить или заткнуть.       Как будто заевшая пластинка, пытающаяся ещё хоть что-то сыграть.       Но её голос...Был особенно красив.       Завораживал.       Этот тупой, надоедливый, бесячий, противный голос остаётся на заднем плане.       Он делает вид, что вникает. Пытается понять её.       Просто кивает.       И как будто она ослабила бдительность.       Он представил её разрывающие глотку крики и мольбы о помощи, пока он будет беспощадно бить по голове.       Ломать кости. Хруст-хруст. Оставлять синяк за синяком. Выдавит глаза. Наверное, она будет так красива. Ещё лучше.       Больной ублюдок.       Конченные мысли.       Но он так любит её. Не может ничего с этим подделать.       Более полтора года, а он...Он реально влюбился. Хотел довериться. Открыть свою душу.       На самом деле эта химоза затуманивала разум, будто бы табачный пар, исходящего от кальяна. Вот он реально расслаблял.       Разум лишь обдавало волной манией величия, контроля. Он обожал дёргать Нику за ниточки       Играть на чувствах этой соплячки.       Чтобы она повиновалась.       Была хорошей девочкой.       Любимой.       Ведь она была готова сделать всё что угодно. – И прикинь, он говорит, что я якобы хочу испортить с ним отношения! Сам напросился! – Эмоциональный всплеск украшал эту девчонку. Она вообще не стеснялась проявлять истинные чувства.       Но он...Так обожал слушать её.       Выслушай теперь меня. – Ника.       Она, как будто током удареная, резко обернулась на него, впопыхах разглядывая, так переживая... – Мне нужна помощь. – И в чём должна заключаться моя помощь? – С натянутой на лицо ухмылочкой спросила Волкова, обхватывая руку Артёма, игриво ластясь об его плечо. – Это самое... – будто вспоминая что-то важное, поддался в размышления. – Я тебе доверяю. Ты же умеешь хранить секреты? – Ну, а как иначе? Не томи, говори уже. – Не беги быстрее поезда. Просто...Пообещай мне, что не начнёшь кричать, отчитывать, стоять как вкопанная после такого. – Ну так и скажи, что ты переспал с другой. – Ника, блять! – Ладно-ладно!       К горлу подступил ком. Ярости, потому что опять она со своими тупыми шутками. Волнения, потому что это было очень важно. Сближения, доверия, потому что...       ...       Не знаю почему.       Я не признаю этих чувств.       Пустота.       Жалость.       Похуй. – Ты же знаешь, что народная дружина образовалась? У тебя постоянно эти придурки под окнами ходят. Я иногда тоже на вылазки вместе с Никитой выхожу. – Ага, я вот тоже хотела... – Сиди дома на жопе ровно. И не перебивай меня – намёк на агрессию промелькнул в выражении его лица, но затем он успокоился.       Медленно сходит с ума.       Она во всём виновата.       Или он сам.       Ещё чуть-чуть.       Его поганый рот скажет это. – Все убийства, что происходили последние пару месяцев – наших рук дело с Никитой.       Мир в моменте перевернулся.       Она услышала не то, что хотела.       Услышала что-то такое, что должно было потрясти. Заставить её обозвать его больным психом, но...       Неясно, что надо было делать. – Да ты врёшь. – с недоверием сказала она, отстраняясь, сомнительно попятившись назад. – Глупая шутка, Артём. – Взгляни, – горделиво сказал он, ухмыльнувшись, достав телефон, замёрзшими руками, из кармана.       Он открыл галерею, где была фотка трупа мужчины.       Тот самый, что был под окном, в кустах у него.       Диктофон, где были записаны истошные и душераздирающие крики женщины.       Ника сморщилась, прочувствовав это на себе.       Она представила себя на месте этой бедной старушки, и...       Вздрогнула.       По-настоящему испугалась.       От страха за свою жизнь.       Ведь неизвестно, что было в бошке у этого больного психа. – Пиздец. Вовремя, ты конечно, сказал...       Артём смотрит на неё.       Почти прожигающе.       Яростно.       На Нику у него было много планов.       Ника смотрит на Артёма.       Со страхом.       Волнением.       Она отводит взгляд и кусает губу. – Я...Я...Не знаю, что сказать. – Она снова показывает свою слабость. Теперь она не такая крутая и смелая, как казалась на первый взгляд.       Она разлагается, готовая броситься ему в колени и заплакать.       Заплакать от безвыходности.       От беспомощности.       Неприятия, что он способен на это.       Приоткрытый рот.       Она не может не проворонить ни слова.       Он не мог.       Он упивается, глядя на беззащитность маленькой девочки.       Маленькой девочки в душе.       Её испуганные и блуждающие по нему глаза говорили многое.       Слова сейчас стоили многое, чтобы нарушать тишину.       Он прерывает её.       Как прерывает тёплые человеческие жизни. – Ну, и что бы ты предложила мне? Молчать об этом до конца? – Его переносица слегка дрожит от ненависти, чтобы не сорваться на неё. – Да нет, Артём...У меня просто куча вопросов... – Она в растерянности, не может подобрать нужных слов своего шока. – Слушай, почему бы нам просто не пойти домой и обсудить это в более уединённом месте? Как считаешь? – Спрашивает он, приподнимая её за подбородок обмороженными пальцами. – Идём.       Высокий тощий силуэт в зимнем чёрном пальто укрывает миниатюрную фигурку, идущую рядом с ней.       Жёлтый свет уличных фонарей.       Густой туман. Вдалеке ничего не видно.       Снегопад – пушистый, щекочет лицо.       Темнота, в которой пропадают они оба.       Скрываются за дворами, где за переулком колятся наркоманы, которые разожгли огонь с помощью отбитой у прохожего зажигалки.       И Ника бы почувствовала себя лучше в компании этих несчастливых людей, с затянутой рукой жгутом выше предплечья, чем с психом, который иногда переглядывается боковым зрением.       Его глаза – пустые, как и разум. Холодные, как и сердце. Бесчувственные, тогда, когда он берёт молоток.       ...       И бьёт.       Она представила.       Страх окутал.       Она сглатывает.       Губы дрожат. – Как...Как вы вообще к этому пришли? Что вообще вас подтолкнуло на это? Почему... – Она от безвыходности ситуации взялась за голову одной рукой, смотря на белое одеяло перед собой, растелающейся перед ней, по всей лесополосе. Разум представляет, как белоснежное покрывало заливается алой горячей растекающейся кровью. Затем, эта же чужая кровь смещается с кровью Ники, застынет на лютом морозе.       Рука юноши успокаивающе ложится на её плечо, другая на голову, прижимая к своей груди. – Потому что люди – ничтожество. Этот мир необходимо очистить от биомусора. Какой смысл несут те бомжи, что сидят прямо сейчас на лавочках и колятся? Никакого. Поэтому будет лучше, если эти мрази сдохнут. Они занимают лишнее место.       Артём говорил это пугающе спокойно.       У Ники вот-вот могли навернуться слёзы на глазах.       Они оба разочаровались в жестокости человечества.       Но Ника не смогла бы пойти на что-то подобное – убийство людей.       Артём превзошёл себя.       В плохом смысле. – Необходимо оставить свой след и отпечаток на этой обречённой планете, понимаешь меня, Ника?       Ника.       Она обернулась на него, пока смотрела далеко туда – в пустошь.       На землю, где они убивают людей.       На него.       На человека, возомнивший себя Богом. – Артём, ты... – Что такое? – Блять, ты ещё спрашиваешь: «Что такое»?! – Она оторвалась от его объятий, яростно пнула снег и схватилась за его плечи, больно сжимая.       Она теряет рассудок – Ты ебанутый! Ты понимаешь, что ты просто...Просто...Гнида!       Она истерично, навзрыд упала на снег голыми коленями.       Царапала лицо.       Рвала волосы.       Артём прикусил губу.       Он не чувствовал жалости.       Совесть не мучала.       Ни за умерших.       Ни за побитых.       Он сел рядом с ней. Приобнял.       Крик пронзил насквозь. – Не трогай меня! – Ника возьми себя в руки, всё в порядке. – Спокойно говорил Артём, с такой же теплотой располагая её к себе. Её всхлип и вздох был бы наверное последним, если бы не его бархатный, горячо любимый голос, но одновременно противный и пугающий. – Послушай, я попросил тебя не устраивать эти сцены, что ты так страдаешь из-за людей. Будто тебе не всё равно.       Эти слова больно ударили ножом в сердце, проворачивая его то медленно, то быстро. Живот тянул от боли, страха и гнева.       Он просто шутил.       Тупо шутил.       Ника надеялась.       Но его грязно возбуждала эта жалкая сломлённость и её слёзы. – Разве ты не хочешь попробовать сделать это? Ты поймёшь, что к чему. Ты почувствуешь себя лучше. – Лучше! Да как можно чувствовать себя от этого лучше?! – пронзительный крик заглушила ладонь Артёма. Ника просто кипела от злости, дрожала, как вне себя. – Давай, завтра ночью ты пойдёшь со мной вылазку. Как тебе идея? Я буду рядом с тобой. – Ника отрицательно мотает головой. Перед как будто стоял трудный выбор, и она была на грани жизни и смерти. Артём держал её за шею, повернул её к себе, почти садистически поглядывая на Волкову. –Ты же готова на всё, ради меня, Ника? Пожалуйста. Это маленькая просьба, но это будет огромная польза от тебя.       Ника сглатывает. Она молчит, смотрит на Артёма и дрожит в его руках.       Беспомощная. Её теперь не спасти.       Пути назад нет.       Она кивнула.       И теперь они идут домой к Артёму, за руку, как будто ничего и не было.       Она тихо проливала слёзы, смотря в сторону.       Крашенные волосы развивались на ветру.       Шарф Артёма укрывал её шею.       21 марта был как судный день, перечеркнувший бы всю жизнь бедной Нике.       О, бедная Ника.       Спокойная ночь. Ни бури, ни мглы.       Вихри не задувают, как вчера.       Эта была беспокойная тишина.       Поглощающая. Пожирающая.       В ней хотелось провалиться и не существовать.       Но он крепко держит её за руку, не давая ей повалиться на протоптанный хрустящий снег, как тем злосчастным вечером, когда она услышала правду, которую никогда бы не захотела услышать.       Ника бы вернулась туда, выстрельнула себе из его пневматического пистолета, который он всегда крепко обхватывает своими тёплыми руками, в ушные перепонки и не слышала бы этого.       Жестокой горькой правды.       Никогда.       Рука эта не была нежной. На самом деле этот пустой жест ничего не значил. Ни для него, ни для неё. Она была лишь для вида, чтобы показать, что он такой, как все. Такой же мирный житель Академгородка.       Такой же, как и все.       Потерявший рассудок.       Ника долго не могла определиться со своей будущей...       Жертвой.       Она не хотела так никого называть. Зря она согласилась на подобную авантюру. Нужно было бежать ещё с самого начала.       Куда?       Наверное, подальше отсюда.       От прошлого тихого и мрачного района.       От захудалого сибирского городка.       Отсюда.       Они нахаживали бесконечный путь, будто это замкнутый круг. Путь, с которого нельзя было сойти.       Возможно, Артём подумал то же, когда впервые взял окровавленную биту, когда зашёл на кровавый путь. – Ну что? – Я не могу, – почти жалобно выдавила из себя Ника. – Тогда позволь мне выбрать за тебя, – холодно отрезал он.       Неестественный отбор тех, кто умрёт сегодняшним вечером.       Иркутским морозным вечером...       Он не обхватывает её руку с такой пылкой страстью, как пистолет. Не кусает и не облизывает губы. На его лбу не выступает холодный пот.       Он не роняет ни слова.       Молчание.       Протяжное.       Оно душит. – Смотри, вон там, – ровный тихий голос, шепчущий на ухо горячим дыханием.       Эта была их маленькая сокровенная тайна, которую нельзя было никому услышать.       Ника бы никому не сказала. Не из солидарности.       Из-за страха за свою жизнь.       Его маниакальность была заметна ещё с самого начала.       Но кровь запятнала его разум.       Он обезумел.       Ника вздрагивает. Из-за не неожиданности, а из-за его бесчувствия и отсутствия жалости. – Что там? – дрогнувший голос предательски выдавал её волнение, будто её вот-вот поведут на унизительную смертную казнь. – Женщина. Иди. – он отпустил её руку, смотрел на неё сверху вниз, оглядывал так, будто щас напрыгнет сверху и будет лакомиться её костяшками.       Дыхание спёрло так, что она побледнела, и без того белая, будто мёртвая вылезла из гроба, похороненная заживо.       Руки тряслись. Пальцы не слушались и не выгибались из-за жуткого волнения.       Ноги подкашивались. Разум затуманился.       Неужели она и вправду сделает это? – Идём со мной, пожалуйста, – резко и коротко, почти умоляюще попросила Ника.       Артём без слов направился вместе с Никой за женщиной, что копалась в мусорке, в самой середине лесополосы, где никто не ходил.       Здесь всегда было пусто и безлюдно.       Как в чёрствых сердцах.       Но одно из них ещё тлело.       Две дрожащие руки обхватывают рукоять молотка. Артём идёт рядом, с камерой Никиты в руках. Она слегка подрагивает. Он снимает чётко, без лишних слов.       Ника аккуратно и тихо подходит сзади – женщина даже не обратила внимания на неё. Она целится так, будто всегда была готова к этому.       Намечает цель - голову.       Замахивается.       Удар за ударом.       С этим нужно покончить немедленно. Ника не хочет, чтобы они вдвоём слишком долго мучались. Её глаза дрожали, бегали туда-сюда в страхе, что кто-то их заметит.       Женщина истошно вопит, у неё аж уши заложило, вздрагивает всем тело, морщится от омерзения в виде мозговой жидкости, мяса, крови. Расколотая черепная коробка одиноко валяется на окровавленном снегу.       Но Артём с таким упоением наблюдал за происходящей картиной, что Нике стало...       Тошнотворно.       Ночь для неё перестала быть тёмной — она стала громкой. Слишком громкой. Стоило закрыть глаза, как всё начиналось снова.       Крики.       Он снова и снова прокручивал одну и ту же плёнку, как зажёванную кассету: кровь, дыхание, крики, и где-то рядом — Артём. Не герой. Не спаситель. Не мальчик с глупой ухмылкой.       А кто-то другой.       Ника села на кровать, обхватила себя руками, словно могла удержать собственное тело, чтобы оно не развалилось. Иногда ей казалось, что она всё ещё чувствует на коже холод — не от комнаты, а от него. От его взгляда. От того, как он умел смотреть, будто видел её насквозь и чуть глубже.       Она пыталась не думать об Артёме. Честно. Но мысли возвращались, как сигаретный дым в подъезде — сколько ни проветривай, всё равно пропитывает.       Он оказался не просто странным. Не просто «с ебанцой», как она привыкла думать.       Он оказался самым конченным психом из всех, кого она знала.       И самое страшное было не это.       Страшно было то, что она не могла с уверенностью сказать, когда именно это поняла.       И почему, узнав, не сбежала сразу.       Иногда, лёжа в темноте, она вспоминала его молчание. То, как он мог долго не говорить ни слова, а потом вдруг сказать что-то такое, от чего по спине пробегал холод. Вспоминала его руки — спокойные, уверенные, будто он всегда знал, где находится граница. Или знал — и сознательно подходил к ней слишком близко.       Её пугало, как он вписался в её жизнь.       Незаметно. Без стука.       Как вирус. Как привычка.       Она ловила себя на мысли, что боится не только его — она боится того, что он стал частью её.       Ника вставала, подошла к окну, закурила. Дым выходил наружу. Внизу кто-то смеялся, проезжала машина, город жил своей тупой, равнодушной жизнью.       А она стояла и думала только об одном:       Артём — не тот, с кем можно «попробовать и посмотреть, что будет». Он — тот, после кого либо ничего не остаётся, либо остаётся навсегда.       И от этой мысли её трясло сильнее, чем от любых кошмаров.       3 апреля в Иркутске выдалось на редкость тихим.       Таким тихим, что это пугало.       Город будто затаил дыхание: серые улицы, чёрный снег по обочинам, редкие прохожие с лицами, в которых не было ничего, кроме усталости. В новостях уже несколько дней крутили одно и то же слово — убийства.       Нику задержали днём. Без криков, без шоу. Просто подошли. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Словно знали заранее, что она не будет сопротивляться.       Наручники защёлкнулись на запястьях — холодные, тяжёлые, настоящие. В этот момент что-то внутри неё окончательно оторвалось.       Её вели мимо людей, и никто не смотрел прямо в глаза. Все делали вид, что заняты своими делами, но она чувствовала — каждый знает. Каждый уже вынес приговор.       Троих подозревают в серии убийств на территории города Иркутска.       Фраза звучала как приговор, даже если формально его ещё не было.       В отделе пахло потом, табаком и старыми папками. Нику посадили на стул, задавали вопросы, на которые она не могла ответить. Или не хотела. Или уже не различала, где правда, а где её собственные провалы в памяти.       Артём был где-то рядом — она это чувствовала. Не видела, но знала. Как будто его присутствие всегда было под кожей, в костях, в дыхании.       Никита — где-то между. Третий угол этого больного треугольника.       Когда её спросили про убийства, у неё внутри стало пусто. Не страх. Не паника. А именно пустота.       Потом её отпустили. Не оправдали — отпустили.       Под взгляды, под шёпот за спиной. Под ощущение, что теперь за ней следит не только полиция, но и сам город.       Первые недели после этого были как плохой сон, из которого не получается проснуться. Она ходила на пары, сидела, смотрела в одну точку, не слыша ни слов преподавателей, ни собственных мыслей. Иногда ловила себя на том, что не помнит, как добралась домой. Иногда — что вообще не помнит день.       Семья давила со всех сторон. Мать звонила, говорила правильные слова неправильным тоном. Отец либо орал, либо молчал — и оба варианта были одинаково невыносимыми.       Артём…Про него думать было больнее всего.       Он исчез и одновременно был везде. В каждом шорохе, в каждом взгляде прохожего, в каждом резком звуке. Иногда ей казалось, что она видит его в отражениях — в витринах, в окнах автобусов.       Она перестала спать. Потом — есть. Потом — чувствовать.       Дни слипались в одну длинную полосу серого. Она могла часами лежать на кровати, уставившись в потолок, и думать, что было бы проще просто исчезнуть. Не умереть — нет. Просто стереться. Чтобы никто не ждал, не требовал, не лез в голову.       Учёба пошла к чертям. Конспекты лежали нетронутыми. Преподаватели сначала делали вид, что всё нормально, потом — что им всё равно.       А у Ники тем временем ехала кукуха. Медленно, но уверенно.       Она начала плакать без причины. Потом — смеяться в неподходящие моменты. Иногда её накрывало так, что она не могла выйти из комнаты. Иногда — наоборот, хотелось бежать куда угодно, лишь бы не здесь.       Отец заметил это не сразу.       После полного обследования настал тот день.       Нику повезли в психиатрическую больницу. Без истерик, без сцены. Просто собрали вещи. Просто посадили в машину. Просто сказали: «Это временно».       Временное всегда оказывалось самым долгим.       Белые стены. Запах лекарств. Чужие взгляды — пустые, стеклянные, потерянные. Металлические кровати, окна с решётками, тишина, которая давит сильнее любого крика.       Ника сидела на койке, сжимая рукава, и думала, что это логичный финал. Что если долго жить на краю, однажды обязательно сорвёшься.       Она не знала, кто она теперь: больная, сломанная, опасная или просто уставшая до смерти девочка.       Она знала только одно —       Назад дороги больше нет.