Глава 6. Люди вообще умеют по-человечески?

      Ника сидела на последней парте, как будто её туда сослали.       На улице шёл снег — редкий, хрупкий, будто лениво падал с неба просто потому, что ему тоже нечего было делать.       В окнах отражалась мёртвая зима, тусклая, серо-зелёная.       Она смотрела в стекло, но видела не улицу, а его.       Артём.       Он стоял у неё перед глазами.       Как он вчера смотрел на неё — слишком долго, слишком внимательно. Как будто хотел запомнить каждую родинку, каждую жилку под кожей.       Этот взгляд жёг.       А потом — укус. Настоящий. Не шутка. Не нежность. Укус, оставивший синяк с утренней болью.       Кожа на запястье ныла.       Она водила пальцем по следу — то давила сильнее, то отпускала, чувствуя, как боль расползается вверх, к плечу.       Странно…но это было даже приятно.       Живое.       Хотя бы что-то. — Волкова, — голос преподавательницы пробился сквозь её мысли. — Вы вообще слышите, что я говорю?       Ника моргнула. — Что? — Что?! — передразнила та, приближаясь. — Опять витаете в облаках?       Вся аудитория повернулась.       Ника почувствовала, как к ней возвращается реальность: холодное дерево парты под ладонями, запах дешёвой парфюмерии от соседки, жужжание лампы над головой. — Я просто думаю, — ответила она. — Думаешь? — женщина наклонилась ближе. — Может, и по жизни попробуешь начать думать?       Смешок с первой парты.       Кто-то тихо фыркнул.       Ника посмотрела на женщину. Морщины возле глаз, скула, натянутая на злость. Волосы собраны в узел, на шее дешёвая цепочка. Всё в ней раздражало. Она не понимала, почему. Просто хотелось, чтобы эта женщина замолчала. — Отстаньте, — тихо сказала она. — Что? — та не расслышала. — Отстаньте от меня, блять.       Секунда тишины.       Преподавательница выпрямилась, лицо у неё стало белым, как мел. — Волкова…что ты сказала?       Ника медленно подняла взгляд. — Всё, что вы услышали.       Женщина подошла ближе, запах её духов стал почти удушающим. — Волкова, ты у меня сейчас…       Она не успела договорить.       Хлопок.       Резкий, звонкий, как удар током.       Ладонь Ники встретилась с её щекой. Тело учительницы качнулось назад, и она, нелепо взмахнув руками, с глухим стуком упала на пол. Мел вылетел из руки, перекатился по линолеуму, остановился у ботинка Ники.       Все замерли.       Кто-то вскрикнул, кто-то выругался.       А Ника стояла, будто ничего не произошло. В ушах звенело. Сердце билось так громко, что гул отдавался в зубах.       Она даже не поняла, зачем это сделала. Просто — надоело. — Волкова, — женщина попыталась встать. — Ты...сумасшедшая — Может быть, — Ника улыбнулась. — Зато честная.       Её схватили — двое пацанов с задней парты. За руки, за плечи. Кто-то крикнул «держите её!».       Она не сопротивлялась. — Всё, всё, отпустите, я спокойна. Видите? Спокойно.       Учительница, держась за щеку, прошипела сквозь зубы: — Я вызываю участкового! И твоего отца! Пусть посмотрят, во что ты превратилась, тварь неблагодарная!       Ника подняла взгляд. — Мой отец? — в голосе даже появилась ирония. — А он сможет дойти, не выронив бутылку? — Молчать! — выкрикнула та. — А может, не молчать, — Ника наклонилась вперёд. — А то вдруг задохнусь, как ваши фиалки на подоконнике.       Кабинет участкового пах старым кофе, бумагой и чем-то затхлым, будто воздух здесь не проветривали со времён перестройки.       Потолок низкий, лампа подрагивает, тени ложатся криво.       На подоконнике — крошечный пластиковый ёлочный шарик и засохший кактус, который давно перестал верить, что жизнь возможна без солнца.       Он сидел за массивным столом, с пузом, которое вываливалось из-под формы, и взглядом усталым, как у человека, которому всё это давно надоело.       Лысина поблёскивала под желтоватым светом.       Пальцы жались к чашке с разводами от кофе, который он не допил часа три назад. Но при всём этом он всё ещё держал осанку — будто пытался доказать себе, что служба хоть что-то значит. — Ну, Волкова, — произнёс он, перелистывая папку с бумажками, не особо вглядываясь в слова. Голос глухой, сиплый, будто у человека, который выкурил слишком много правды и сигарет. — Говорят, ты преподавателя ударила?       Ника сидела напротив, руки в карманах, взгляд в пол. Куртка распахнута.       Она казалась спокойной, почти отрешённой, как будто всё происходящее было просто плохим кино, где она застряла в роли, которую не выбирала.       Она коротко кивнула. — Угу.       Он поднял глаза. — Почему?       Она чуть пожала плечами. — Потому что достала.       В его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, но без осуждения. Он видел таких, как она — с глазами, в которых постоянно тлеет огонь, но никому нет дела до того, почему он вообще загорелся.       Он задумчиво почесал переносицу. — Ты хоть понимаешь, что так себя вести нельзя?       Ника усмехнулась уголком губ, не поднимая головы. — Конечно. Но ведь и жить, как они, тоже нельзя.       Он замолчал, повертел ручку в пальцах. На секунду в кабинете стало так тихо, что было слышно, как за стеной кто-то включил чайник.       Он хмыкнул, уставился в стол. — Отец где?       Ника подняла взгляд, медленно, будто не хотела отдавать ему это внимание. В глазах — усталость, обёрнутая в сарказм. — У подъезда. В обнимку с бутылкой и совестью. — Наверное, та уже вырвалась и ушла.       Он опустил глаза, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя всё, что только что услышал.       Потом тяжело почесал затылок и вздохнул. — Знаешь, — сказал он медленно, — мне тебя даже немного жаль.       Она чуть прищурилась. — А мне — нет. – Она скрестила руки на груди. — Жалость делает слабым.       Он смотрел на неё какое-то время, не мигая.       Может, хотел сказать что-то вроде «жизнь у тебя вся впереди» или «всё можно исправить», но, видимо, понял, что слова не долетят.       Слова до таких не долетают — просто падают где-то по дороге, разбиваясь о бетон реальности.       Он встал, пошёл к окну, глядя на мокрый снег за стеклом. — Тебе, Волкова, наверное, просто поговорить с кем-то надо. Не кулаками, а по-человечески.       Она ухмыльнулась, глядя на его спину. — А вы — верите, что люди вообще умеют по-человечески?       Он не ответил. Только закурил, не спрашивая, можно ли.       Дым поднялся к потолку, расплываясь.       Артём стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, где краска облезла и кусками висела на бетоне. Лампочка над головой мигала, как нервный. Пахло мокрыми сапогами и старой бумагой.       Дверь кабинета участкового открылась, и Ника вышла.       Волосы растрёпаны. Лицо каменное, только глаза — красные, уставшие, но не заплаканные. Она не плакала, она просто выгорела изнутри. — Ну что? — спросил Артём, отлипая от стены. — Всё нормально, — отозвалась Ника, поправляя ворот куртки. Голос глухой, но ровный. — Почитал мне морали, вздохнул, сказал: «Жалко тебя, девочка». — И что ты? — Сказала, что жалость делает слабым.       Артём усмехнулся. — Ну ты псих, конечно. Как всегда в своём репертуаре. — Спасибо, — ответила она, хмыкнув. — Лучший комплимент за сегодня.       Они вышли на улицу. Мороз щипал щëки, снег падал лениво, хлопья оседали на волосах и ресницах.       Ника вдохнула — и внутри будто щёлкнуло: свобода. Пусть мëрзлая, пусть хрупкая, но своя. Без ментов, без училища, без пьяного отца. Только холод и он — рядом.       Артём пнул ногой ком снега. Тот разлетелся, ударился о стену. — Гуляем? — спросил он. — Гуляем, — кивнула Ника. — Всё равно идти некуда.       Они пошли по двору, кидая снежки друг в друга. Сначала — в шутку. Потом — злее.       Ника попала ему прямо в шею. Снег скатился за воротник, холодным комом прилип к коже. — Эй! — взвыл Артём, хлопая себя по спине. — Это покушение! — Ну ты и неженка! — выкрикнула она и снова кинула.       Он пригнулся. Снежок пролетел мимо, и через секунду — глухой звяк.       Разбилось окно.       Мгновение — тишина. — Блять…— выдохнул Артём, округлив глаза. — Я не специально. — Конечно, — Ника скрестила руки, глядя на стекло. — Всегда «не специально».       Из дома донёсся визг: — Да я вас, мелкие, найду!       Дверь хлопнула.       На пороге появилась старуха — в халате, с бигуди и скалкой, как будто вылезла из советского ужастика. — Стоять, ублюдки! — заорала она, размахивая оружием. — Бежим! — выкрикнул Артём.       И они сорвались.       Ника смеялась — хрипло, почти истерично. Снег летел из-под ног. Их дыхание превращалось в пар. Старуха орала где-то позади.       Артём обернулся, увидел, как её халат болтается на ветру, и чуть не споткнулся от смеха. — Ты псих! — кричала Ника, не оглядываясь. — Ты первая начала! — задыхался он.       Они вылетели к детской площадке, спрятались за ржавой горкой. Оба дышали, будто пробежали марафон.       Смех постепенно стих. Только хруст снега под подошвами и их дыхание.       Артём посмотрел на неё — раскрасневшуюся, с прилипшими к губам снежинками.       Он сделал шаг ближе.       Она посмотрела прямо в глаза. И время остановилось.       Хотелось шагнуть вперёд, просто взять и коснуться — губ, щеки, чего угодно.       Он наклонился чуть ближе.       Она не отодвинулась. Только прищурилась и тихо сказала: — Если поцелуешь — всё изменится.       Он замер. — А если я хочу? — Тогда не жалуйся.       И тут, будто нарочно, за углом снова раздался визг той самой бабки: — Нашла вас, черти!       Ника прыснула от смеха, схватила его за руку и потянула вперёд. — Бежим, герой!       Он побежал за ней.       И где-то глубоко внутри Артём понял — всё, он пропал.       Потому что рядом с ней не существовало границ.       Даже между жизнью и катастрофой.       Они влетели в старый гаражный ряд, будто спасались не от старухи, а от самого мира.       Двери облезлые, железо покрыто ржавыми потёками, на земле снен – сугробы по колено. Вокруг стояла глухая тишина — только их дыхание.       Ника резко остановилась, прижалась к стене, хватая воздух, будто после бега на выживание. Щёки пылали, волосы прилипли к вискам, изо рта шëл пар.       Артём хлопнул за собой ржавой дверью — та издала скрип и в тот же миг гараж погрузился в полумрак. — Думаешь, она сюда дойдёт? — выдохнула Ника, всё ещё смеясь. Смех был хриплый, но живой, будто ей впервые за долгое время стало по-настоящему весело. — Если только на танке, — ответил он, осматриваясь. — Тут, походу, с девяностых никто не был.       В гараже пахло металлом, бензином и старым снегом. Этот запах ударял в нос. В углу стоял покосившийся стол, на котором когда-то чинили мотор. Пыль, засохшее масло, какой-то забытый гаечный ключ. На крюке болталась куртка, пропитанная мазутом.       Артём стряхнул с ящика снег и сел. Металл застонал под его весом. — Ну ты и вляпался, — сказала Ника, падая рядом на ящик. — Мы, — поправил он. — Нет, ты. Снежок-то ты кидал. — А смеялась кто? — прищурился он. — Я по твоей тупости, — усмехнулась она и закинула голову, выдыхая пар в потолок.       Она села напротив него, скрестив ноги.       Куртка короткая, подол едва прикрывает колени, волосы растрёпаны, ресницы покрыты снегом — белые капли падали на губы, стекали вниз.       Тишина. Только их дыхание и скрип металла.       Артём не сводил с неё взгляда.       Он не понимал, что именно его держит — злость, страх, влечение или просто то, что рядом с ней всё кажется настоящим.       Она сидела напротив, и смотрел на каждую мелочь — как она трёт ладонью замёрзшие пальцы, как губы чуть приоткрыты.       Он мог смотреть вечно.       Слишком долго. — Чего смотришь? — спросила Ника, чуть склонив голову, с полуулыбкой, в которой больше усталости, чем кокетства.       Он пожал плечами. — У тебя снег на губах. — И что? — Хочу стереть. — Руками? — А чем ещё?       Она усмехнулась, едва заметно, уголком губ. Не издевательски — скорее, как будто ей стало любопытно, что он сделает.       Он потянулся к ней, медленно, осторожно, будто боялся спугнуть. Его ладонь почти коснулась её щеки — холодной, влажной, живой.       Но Ника внезапно схватила его за руку. Крепко, до боли.       Её пальцы холодные, но хватка — железная. — Не надо, — тихо сказала она. Голос дрожал, но не от страха.       Он застыл.       Между ними — несколько сантиметров.       Вдох. Выдох. Снова вдох.       Где-то за стеной проехала машина — свет фар скользнул по их лицам.       Ника перевела взгляд с его лица на губы. Потом обратно в глаза.       Она усмехнулась, чуть криво, как будто хотела разрядить этот момент, но не смогла. — Артём, — произнесла она, тихо, почти шёпотом. — Ты когда-нибудь задумывался, что мы — просто два сломанных куска мусора, которые нашли друг друга на свалке?       Он хмыкнул, но не отвёл взгляд. — Может быть. Но из мусора тоже можно собрать что-то… — Красивое? — спросила она. — Опасное.       Она тихо рассмеялась. Смех у неё был странный — короткий, без радости, но настоящий. — Вот ты дурак, — сказала она.       Он наклонился ближе. Медленно.       Она не отодвинулась. Только ресницы дрогнули.       И в тот миг, когда между ними осталась одна тонкая грань — с потолка рухнула снежная глыба. Брызги на лицо.       Они вздрогнули, отшатнулись, а потом рассмеялись. Громко. — Вселенная против, — выдохнула Ника, вытирая щёку. — А я не сдамся, — сказал он, глядя прямо в неё.       Ника взглянула на щель между тем серым миром и дряхлым гаражом, что ждал их там, снаружи. Проезжающие машины где-то вдалеке, среди спокойной тишины, помогали воссоединиться со взглядом с Артёмом.       Но это не могло продолжаться вечность, поэтому она встала с соседнего ящика и направилась к выходу. – Пойдём, – она оборачивается, поправляя шарф, что расплёлся во время пробежки, – уже пора домой. А то ещё больше пизды получу. – Ага, идём.       Скрип двери. Они пропадают в темноте плохоосвещаемых заброшенных гаражей, что стоят под уличными фонарями.       Артём проводит Нику до дома. Их руки переплетались в крепкий замок, но это было что-то своеобразное, до чёртиков напрягающее. Артём сжимал и разжимал её руку так, будто боялся, что она разочаруется в нём и убежит.       Ника же ощущала напряжение, смешивающееся в ком тёплой и нездоровой влечённости. Грудь до боли щемило, но она стойко вела себя, отбрасывая свои накручивания на второй план.       Они подходят к подъезду, крепко обнявшись на прощание. Так, будто никогда больше не увидятся, хотя завтра они встретятся, и так же будут сидеть и дурачиться на парах. Поцелуй в щёку. Мимолётный, но тёплый, – До встречи, Артём. Завтра как всегда, встретишь меня? – Спросила она с некой надеждой в глазах, что он не забудет про неё. Ей не была свойственна такая откровенность и мягкость. Она впервые показывает себя более...Чувственной. – Конечно, Ника. – Он кивнул уверенно и потрепал её по волосам. Тут парень стал более искренним. Вёл себя так, что у него было на душе, но в голосе проскальзывали нотки хитрости.       Девушка берёт из кармана куртки ключи. Он придерживает дверь для неё и они прощаются. Фигура скрывается в темноте, где перегорела лампочка. Подъездный фонарь освещает медленно падающие снежинки, украшающие этот беспредельный городишко.       Звук заглушающегося мотора автомобиля. Артём оборачивается, чтобы разглядеть того, кто сюда подъехал. Стекло опускается – из него выглядывает натянутая женская улыбка. Это была мать Ники, только уже без того самого мужика, что приезжал сюда в прошлый раз. – Неужели тот тоже спился? – Саркастично спросил Артём, намекая на валяющегося отца Ники. Он убрал руки в карманы, а ноги были на ширине плеч.       Она будто бы совсем не обращала внимания на то, что говорил парнишка. Ей было важно кое-что другое. – Артём, у меня к тебе важный разговор...Только не пойми меня неправильно, – женщина медленно подходила к нему, но держала дистанцию. Его жилки на лице заметно напряглись. Он бесшумно сглатывает, но не от волнения. – Вам нужно расстаться с Никой... – А с чего бы мне это делать? – Любимое дело Ануфриева – это переговариваться, особенно с такими напыщенными дамами, как она. – Понимаешь – это для вашего же блага. Ника должна переехать со мной в Новосибирск, я хочу, чтобы она нормально жила, а не с этим мудаком... – Женщина виновато опускает голову. Она и вправду винила себя за то, что бросила свою родную дочь ещё в далёком детстве, а объявилась только сейчас. Задумалась о ней только тогда, когда ей это стало удобно.       Презрительный взгляд ползает по женщине, от которой жутко несло перегаром. Он наглядно морщит лицо, лишь бы побесить её.       Но в карман его куртки вторгается чужая рука, что протягивает деньги. Из кармана пузатого дядьки, естественно. – Артём, сколько тебе надо? Здесь достаточная сумма... – Да я таких как ты, на колени опускаю, – Артём бьёт её по руке и отходит назад, ухмыляясь – чё, собственную дочь хочешь выкупить, сука? – Он оголяет клыки, что сверкнули в лунном свете. Прошло ещё пару секунд, и тогда Ануфриев взял деньги. – Возможно, я всё таки расстанусь с ней. Как карты лягут, а пока оставлю тебя наедине. – он злорадно посмеялся и похлопал женщину по плечу, попутно пересчитывая деньги. – Тогда, может быть, ты задумаешься, каково быть одной... – уже под нос проговорил он себе.       Артём спрятал деньги в внутренний карман куртки.       Ника выбивает дверь с ноги, яростно направляется в сторону матери и берёт её за шиворот, прислоняя к машине, не давая ей даже осознать, что происходит. – Да ты поганая тварь! – вскрикнула Волкова, крича на мать так, что её голос срывался. – Решила только сейчас задуматься обо мне?! – она ударила её несколько раз по лицу, но видимо женщина уже поняла, что так произойдёт, и не пыталась остановить свою дочь. – Ненавижу тебя! – Ника, остановись! – кричала женщина, больше умоляюще, нежели строго. – Как ты смеешь подкупать Артёма?! Зачем ты вообще впутываешь его в это! – удар в живот – женский стон. Мама Ники падает на капот машины. – Да чтоб ты померла в одиночестве... – Чё ты делаешь, малявка?! Хули ты мать свою избиваешь?! – бормотал себе под нос свирепый отец, что только что проснулся и встал с мокрого асфальта, еле держась на ногах. – Да потому что эта мразь людей подкупает, – вскрикнула девушка – да и ты не лучше! Заебали вы оба! – За языком следи, неблагодарная гнида! – мужчина ударяет её по щеке. Женщине, лежащая на капоте, тоже прилетает.       Терпение лопнуло. Ника столкнула отца с ног, ударила несколько раз ногой по лицу: разбила ему нос, оставила огромные синяки на глазах и выбила пломбу во рту. – Пошли вы нахуй.       Ника взяла Артём за руку и они быстро ушли из этой западни. Она крепко сжимает его руку. – Успокойся. Мы ведь ушли. – голос его был успокаивающим, почти убаюкивающим. – Я не могу быть спокойна после того, что произошло, – процедила Волкова, стиснув зубы от злости, – дебил ты. – Пошли в магазин. Я хочу купить пива, тебе что-нибудь взять? – спросил Ануфриев, расправив плечи. – Мармелад. – Ну мне и на вторую банку пива хватит. – Так я и не злоупотребляю. – Пивом? – Тобой. – Могу поспорить.       Это было двусмысленно.       Артём хитро улыбается и трепает Нику по волосам. Она дуется и пытается прибрать свои волосы.       Уже дома, Артём сидел за компьютером, играл в игры, пил пиво и закусывал мармеладом, пока Ника сквозь сон пыталась нащупать уже пустую пачку.