1. Открытая дверца

Усадьба князя Бутусова славилась раскидистым садом и видным домом в два этажа. Молочный фасад украшала балконная балюстрада, опирающаяся на тосканские колонны, за которыми виднелись французские окна. Они позволяли солнцу заливать светом все комнаты дома. Особенной лаской лучи проникались к южной части, в которой размещались покои княжеской семьи. Состояла семья Бутусовых из трёх человек – отца, Юрия Александровича, сына и дочери – Феликса и Луизы. В то солнечное последнее воскресенье марта Луиза сидела за вышивкой в своей комнате на втором этаже. Узор выходил из рук вон скучный и вполне передавал настроение княжны. Последние месяцы не отличались разнообразием и протекали медленно, так как Луиза мало чем была увлечена в ожидании. Занять её могли лишь поездки в город, и то на несколько часов. После она уставала и желала вернуться домой, чтобы побродить по саду, почитать один из романов в отцовской библиотеке или же продолжить начатый эскиз. Живопись давалась ей не более успешно чем вышивка. Толк же она знала в том, что в имении князя стояло для неё под запретом – в верховой езде и садоводстве. — Нечего хорошенькой девице в земле копаться, мужским делом заниматься да платья портить, – последние доводы, которые приводил отец. Князь любил своих детей, но если с сыном управляться ему удавалось с лёгкостью, то после смерти жены он терялся в отношениях с дочерью. Вылитая на кровать краска, подожжённая одежда, прятки в саду до глубокой ночи – от нянек Луиза избавлялась весьма ухищрёнными способами, за что терпела наказания из раза в раз. Когда дочь спрятала брата в амбаре, чтобы насолить нянькам, Юрий Александрович решился на крайнюю меру – он отправил Луизу в С-ный институт благородных девиц. С надеждой, что тамошним учителям и классным дамам удалось обуздать её строптивый нрав, он отправился на выпускной дочери. И с тех пор ни разу не пожалел о принятом одиннадцать лет назад решении. Воспитание вдали от дома оставляло свои следы не только во внешнем поведении Луизы, держащейся учтиво при любых обстоятельствах, но и во внутренних убеждениях. Одним из таких убеждений было отсутствие доверия к отцу, который, как ей казалось, выбрал путь наименьшего сопротивления, отослав её и не навещая даже по праздникам. Поэтому о своей связи с капралом Н-ого кавалерийского полка она решила его не оповещать. Пока. Она ждала, когда Андрея отпустят со службы и он сам официально представится её отцу с намерением самим серьёзным и благородным. Но месяцы сменяли недели, а положительных вестей не приходило. Каждое приглашение на венчание знакомой или подруги воспринималось княжной радостно и без зависти, ибо она искренне желала девушкам счастья. Но появления в свете всё чаще сопровождались пересудами о высокомерии юной особы, которая спустя год после выпуска так и не рассмотрела ни одного предложения руки самых знатных семейств в округе. Порой желание заставить сплетниц замолчать пробуждалось в Луизе с таким пылом, что она заливалась краской, что усугублялось природной бледностью её кожи. Одёргивая себя мыслями о потраченных на самообладание летах, она молчала, но поделать ничего не могла. Её недоброжелательницами красные пятна воспринимались как знак стыда, о наличии которого они в Луизе сомневались. Довольные своим малозначительным триумфом над гордячкой, не горящей вливаться в их коллектив, они на балах и прочих приёмах быстро забывали о княжне и принимались обсуждать следующую девушку, не желающую примкнуть к ним. Подруги же, коих было две – баронесса Лидия Яшина и Анастасия Пронина, знали о сердечных надеждах Луизы, поощряли их, искренне радуясь, что отдала она сердце «весьма достойному человеку», «к тому же военному». При мысли об очаровательных девушках Луизе впервые за утро сделалось весело на душе. Лида, шустрая и яркая, быстро нашла подходящего себе добродушного помещика, барона Яшина, и весьма благополучно вышла замуж. Жили они недалеко от имения князя, что причиняло Луизе больше боли чем радости, потому что именно поэтому она ощущала, будто теряет подруг в бессмысленной схватке с всемогущим противников в виде замужества. Посещать подруги моли бы друг друга без препятствий, но воронка повседневности беспощадно засасывала новоиспечённую баронессу. Нежелание навязываться и радость за Лиду вынуждали Луизу ограничиваться тремя письмами в неделю и семью встречами в год. Вскоре, судя по последним письмам Аси об ухажёре, чьё имя подругой скрывалось буквой В, такая же участь ждала и их дружбу. Только начавшие созревать размышления о том, будут ли права и обязанности графини Фоминой стеснять её настолько, что она не сможет радоваться обществу близкому сердцу столько, сколько захочет, прервал двойной стук в дверь. Обычно в доме Бутусовых стучались трижды, князь считал это хорошей приметой, ибо «любому христианину известно, что Бог троицу любит». Только Пётр, скрывающий от хозяевых глаз и ушей секрет маленькой в его глазах госпожи, мог подать такой знак абсолютно осознанно: это значило, что пришло новое письмо от Андрея Фомина. Все мысли, крутившиеся в голове милой в угрюмости барышни, улетучились, и она кинулась ко двери. Протягивающий ей конверт старик нежно улыбался, глядя в переливающиеся от радости голубые глаза. — Спасибо, дорогой! – прошептала Луиза, и по привычке чмокнула Петра в щёку – Ты мой спаситель. — Полноте вам, Луиза Юрьевна. Читайте же скорее. Может, вскоре обрадуете нас. — Ты же знаешь... — Знаю, знаю. Отец ваш давеча снова заговорил о князе Хованском, но видит Бог, я попытался его отговорить о повторной беседе об этом... недостойном молодом человеке с вами. Говорю, мол, не обессудьте, Ваше Сиятельство, но молва о молодом князе ходит недобрая, что, мол, повеса он и тунеядец. Юрий Александрович было согласились со мной, но что уж там ещё будет, сказать не могу. Не знаю. От слов Петра Луизе сталось и грустно и приятно одновременно. С одной стороны отец не бросал попыток связать её узами с чужими, а в облике Хованского и с весьма противными ей, юношами за её спиной, прекрасно понимая, что прямой разговор обессилит его. Была бы Луиза прежней, поклялась бы поджечь свадебное платье и себя в нём, лишь бы не выходить за Сергея. А с другой стороны она чувствовала дочернюю привязанность к дворецкому, который никогда не попрекал её «убыточными увлечениями» и недостойными планами. Порой ей казалось, если есть в этом доме союзник, это несомненно Пётр. — Спасибо тебе ещё раз. — Не за что, Принцессхен, – с этим ласкательным немецким прозвищем он удалился. Княжна, заперев дверь, вернулась ко столу и, сев на обитый светло-коричневой замшей стул, достала нож для писем. Первым делом она наслаждалась ароматом распечатанного конверта. Вовсе не задумываясь о пути, проделанном этим клочком бумаги, она верила, что запах тех мест, из которых возлюбленный писал ей, а, может, и запах самого Андрея сохранялся письмом. При том она знала, что всё это вздор и ребячество, но, окружённая родными стенами, будучи наедине сама с собою и слегка окрылённой полнотой чувств, она позволяла себе беззвучное проявление безрассудства. Пахла бумага холодным дождливым днём, когда прогулка кажется бессмысленной затеей, сторонятся общества и просят поставить самовар. Именно в таком антураже представляла себе Луиза фигуру Андрея, писавшего ей следующие строки: «Дорогая Лизочка, я здоров одними твоими молитвами и пожеланиями. Провожу последние дни в ожидании скорейшего завершения службы, чтобы свидеться с тобой. Этим утром солнечно и немного ветрено. Прогулка на свежем воздухе выдалась отменной, пусть и не могу сказать, будто ротмистр – я уже писал об этом заносчивом графе – нас щадит. Наоборот, этот человек изматывает и лошадей, и солдат, да и себя. Видела бы ты его лицо, когда капли пота стекают по бакенбардам и ноздри расходятся так, словно он готов выпустить из них огня! На восточного Горыныча он правда мало похож, больше на выдру, будь у выдры волос по плечо и сабля. Хотя и голова у него не настолько круглая... Вообще не круглая, если вдуматься. Но отдать ему должное, природу он любит, в противном случае не заставлял бы нас столько проводить времени на ней. Достаточно ли ты выходишь из дома? В следующий раз в церковь тебе обязательно стоит сходить пешком. Думаю, тебе удастся уговорить на это Юрия Александровича, а Феликс не станет противиться. После упражнения, по дороге в казарму я увидел где-то белую хризантему и подумал о тебе, как ты собираешь из неё букет. Ты писала мне, что тебе нравится заниматься цветами. Что ж, это весьма недурное занятие, во время которого можно, наверное, скоротать часок-другой. Но, кажется мне, твой ум, красота и талант наиболее располагают тебя к грациозной прогулке верхом. Всё же ты – моя лучшая ученица. Зря тётушка тогда разгневалась на то, что галопом ты скачешь лучше, чем поёшь. В институте не было наездницы ловчее тебя! Если уж Марта Альбертовна восхищалась Снежком, когда им управляла ты, то госпожа начальница должна была это оценить. Но довольно о прошлом! Нынче ничего я не жду так, как снова посмотреть на тебя, проехаться с тобой верхом по зелёным лугам папенькиных рощ. Упомянув о папеньке, должен тебе сообщить, что они с матушкой одобряют мои намерения! С твоим согласием и Божьим благословением, мне доведётся представиться князю уже по окончании святого поста. Обещаюсь прибыть в Р-скую губернию не позднее двадцать третьего числа сего месяца и остаюсь верным и любящим тебя Андреем Геннадьевичем Фоминым.» Сердце Луизы возрадовалось! Первые две трети письма были забыты, как только она поняла, что через неделю она сделается невестой Андрея. Князь, думалось ей, не будет возражать, ибо замужество дочери являлось целью его ежедневных стараний и предметом ежечасных молитв. Она представляла себе, как будет отправлять воодушевлённые послания подругам, которые, конечно же, поздравят её с помолвкой. Как Андрей выведет коней в день свадьбы и как они скажут пред Богом и людьми друг другу «Да». Как он откроет ей ворота своего дома и как сделает её хозяйкой, графиней Фоминой. Тогда умолкнут все бесстыдницы и балы снова будут доставлять Луизе удовольствие вместо скуки. Как бы ни хотелось ей тотчас же спуститься в гостиную и посмотреть на физиономии домочадцев, когда они узнают, какие приятнейшие события вскоре произойдут в этом доме, она должна была проявить терпение. Терпение было её главной добродетелью на протяжении стольких дней, что с лёгкостью сослужит ей ещё несколько. Принявшись ответить возлюбленному, она роняла один скомканный лист за другим: то ей чудилось, будто пишет она недостаточно весело, то крючки получаются недостаточно изящными. В конце концов удовлетворил её текст из двух абзацев, подчёркивающий её благодарность за сообщение, с намёком на поддержку всех перечисленных корнетом планов. Тем временем на первом этаже библиотека утопала в дыму. Князь Бутусов тушил пятую за час сигарету. Рядом с пепельницей лежали характеристики трёх наиболее подходящих по положению, внешности и доходу кандидатов на роль будущего зятя. — Латынин, Михальчук и Хованский... Латынин слишком молодой. О Михальчуке слагают слухи, будто он идеален, – рассуждал Юрий Александрович вслух, когда всё уже было обдумано — Явно чушь. Или же он подкупил писаку, с такими-то возможностями немудрено. Ну-с, а Хованский категорически не нравится Луизе. Чего она взъелась на его глупые шутки? Ладно... Значит, ни один из них. Значит, пришло твоё время, мой дорогой. Ей-Богу, я не хотел. Сказав это, он кивнул сам себе и взялся за перо. Ни отец, ни дочь не подозревали, что письма их писались одновременно. Всевидящий же Пётр, качая головой, переживал, кабы не кончилось это противостояние бедой.