Глава 20 или "Непредвиденное Падение"

Два месяца — это и много, и ничтожно мало. Достаточно, чтобы острый шок превратился в тупую, хроническую боль, ставшую фоном ее существования. Комната Бихтер стала ее миром - святилищем и тюрьмой одновременно. Она больше не лежала, уставившись в потолок. Она читала, делала физические упражнения до полного изнеможения. Бихтер была жива, но ее жизнь проходила в четырех стенах, вдали от тех, кто ее предал. Она виделась только с тремя людьми. С матерью, которая приносила ей еду и свое тихое, любящее присутствие. С Сарой, чьи сеансы были похожи на интеллектуальные шахматные партии, где Бихтер была молчаливым, но внимательным наблюдателем. И с Кастиэлем, чьи безмолвные визиты приносили странный, неземной покой. Кристиан был ее негласным стражем у ворот этой крепости. Он не входил без стука, но следил, чтобы никто другой не нарушал ее границ. Брат стал ее молчаливой тенью в коридоре. Этим вечером в гостиной внизу собрался военный совет. Голоса доносились до комнаты Бихтер приглушенным гулом, который она научилась игнорировать. Но сегодня в этом гуле было что-то иное. Напряжение. Решимость. Финал. Вскоре в ее дверь осторожно постучали. — Бихтер? Это я. Голос Кристиана. Она молча открыла. Он вошел, и в его глазах она увидела отголоски того огня, который горел внизу. — Они уезжают, — сказал он без предисловий. — Нашли способ. Она вопросительно подняла бровь, ее первое проявление любопытства за долгое время. Мышцы лица, давно не знавшие активных мимических движений, откликнулись легкой судорогой. — Клетка, — пояснил он, и само это слово прозвучало как приговор, раскатом грома прокатившись по натянутым струнам ее души. Внутренним взором она на мгновение увидела тусклый, ржавый металл, облепленный проклятиями, и ледяной ужас того места. — Они нашли ритуал, чтобы снова открыть клетку Люцифера. Нашли почти все, что нужно. Они собираются заманить его в ловушку и запереть навсегда. Кристиан смотрел на нее, пытаясь прочесть хоть какую-то реакцию на ее лице. Но оно оставалось непроницаемым, как застывшая маска. Внутри же, под этой коркой апатии, его слова начали сверлить тоннель, проникая к чему-то древнему и спящему. — Твой отец и Винчестеры едут туда. Они просили меня остаться здесь. С тобой. — Он горько усмехнулся. — Как будто я бы позволил им оставить тебя одну. Или, что еще хуже, забрать с собой. Его слова о защите, о заботе, всегда были бальзамом, но сейчас они казались далеким, неважным эхом. Она почувствовала, как под кожей что-то едва заметно дрогнуло, словно старые, давно замершие нервные окончания начинали оживать. — Я просто… подумал, что ты должна знать. Что это, возможно, скоро закончится. Кристиан замер, настороженный. Он рискнул взглянуть на ее профиль. Ее взгляд… он изменился. В нем больше не было пустоты. Появилось что-то холодное, острое, как обломок льда. Что-то, что было пугающе знакомо, но в то же время совершенно чуждо, словно она смотрела не своими глазами. — Клетка? — произнес тонкий, надтреснутый от долгого молчания голос Бихтер. Он был настолько непривычен, что Кристиан вздрогнул. Каждое слово давалось ей с усилием, будто голос был заперт где-то глубоко внутри, и ей приходилось пробиваться сквозь завалы отчаяния. — Да, — ответил он, его собственный голос дрожал от напряжения. Он не ожидал, что что-то сможет вытащить ее из оцепенения. — Сегодня ночью. Они готовятся. Внутри Бихтер слова Кристиана сплетались с собственными обрывками воспоминаний, с кошмарами и пробуждениями, с чувством невыносимой, всепоглощающей боли. Клетка. Наказание. Запереть. Она знала Люцифера. Знала его не как абстрактного врага, а как того, кто впился в ее душу и вырвал из нее все живое. Закрыть его? Снова? Бихтер медленно, словно каждый мускул отказывал, поворачивала голову. Шея болела, каждый хрящик хрустел от долгого бездействия. Ее глаза, воспаленные и глубоко посаженные, посмотрели на Кристиана. В них не было слез, только ледяная ясность. И нечто большее: узнавание. Не себя. Его. И их ошибки. — Это не наказание, — прошептала она, и это было не вопросом, а утверждением, вырвавшимся из самых глубин ее существа. Ее голос был хриплым, но в нем уже не было отчаяния, лишь звенящая, жуткая решимость, которую Кристиан почувствовал физически, как удар. — Для него клетка — это просто передышка. Он уже выбирался оттуда. Он выберется снова. Кристиан молча кивнул, его сердце сжалось от холодной логики ее слов. Он видел, что она права. Он чувствовал, как комната наполнилась чем-то новым, чуждым. В этот момент в глазах Бихтер вспыхнул огонь. Яростный, жуткий огонь, который никогда не горел в глазах его сестры. Это был огонь ярости, но и холодной, расчётливой мести. Ее губы искривились в улыбке, которая не была улыбкой — это была гримаса чистой, смертельной целеустремленности. Внутренне она чувствовала, как последние путы апатии рвутся, освобождая чудовищную силу, которая долго дремала. Боль не ушла, но стала частью нового топлива. — Нет, — сказала Бихтер, и ее голос становился все сильнее с каждым словом, наполняясь мощью, которая заставила Кристиана содрогнуться. Он был не просто громким, он был наполнен. — Он не отделается так просто. Она начала медленно подниматься. Каждый мускул протестовал, но новая, зловещая энергия уже текла по ее венам, выпрямляя спину, придавая ей непоколебимую жесткость. Кристиан отпрянул, инстинктивно чувствуя, что перед ним стоит не просто его сестра. — Он думает, что это была просто игра? Что я — очередная сломанная игрушка, которую можно выбросить и забыть? — в ее голосе прозвучала угроза, которая предназначалась не ему, а тому, кто причинил ей такую боль, и сотрясла воздух в комнате. Ее взгляд был не просто решительным — он был беспощадным, всепроникающим. — Я стану его вечным напоминанием. Я буду его тюремщиком. И он будет помнить. Каждый день. Каждый час. Каждое мгновение своего проклятого бессмертия. Она повернулась к Кристиану, ее глаза были яркими, почти безумными. Ее тело все еще было хрупким от горя и истощения, но теперь она стояла, как статуя мщения. — Где. Эта. Клетка? — это был не вопрос, а приказ, прозвучавший из глубин её сломленной, но не сломленной души. Кристиан отшатнулся, словно его ударили. В его глазах отразился не только шок, но и паника. — Нет! Ты не можешь! Ты только что вышла из оцепенения, ты слаба! Это не твоя битва, Бихтер, это... это слишком опасно! Твой отец, Винчестеры, Михаил – они специально просили меня остаться здесь, чтобы ты была в безопасности! — Он протянул руку, пытаясь дотронуться до нее, словно проверяя, реальна ли она, или это какое-то наваждение. — Пожалуйста, сестра, послушай меня! Я не могу позволить тебе... Что ты вообще собираешься делать? Но Бихтер не моргала. Ее взгляд, этот острый обломок льда, не дрогнул. Она не умоляла, не спорила. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде было безмолвное, но абсолютно непоколебимое требование, которое заставило его замолчать. Кристиан видел, что ее не остановить. И тогда он, с тяжелым вздохом, который был похож на предсмертный хрип, медленно опустил руку. Кристиан смотрел на нее, потрясенный, сердце его колотилось в груди. Он видел это сияние в ее глазах, этот ледяной огонь. Люцифер говорил, что правда убьет ее, но он, кажется, ошибся. Эта правда не убила. Она породила нечто гораздо более страшное, чем просто смерть. Она породила цель, настолько безжалостную, что Кристиан почувствовал ледяной ужас. Как он мог отказать этому взгляду, этому единственному запросу своей сестры, в которой он наконец-то увидел искру жизни? Он не мог. И в тот момент, когда он подался ее требованию, он запечатал их судьбы. Они мчались по ночным дорогам, старый седан ревел, разрезая тьму. Бихтер сидела рядом, застывшая, как изваяние, ее взгляд был устремлен вперед, в никуда, или, быть может, в бездну, которую она уже видела. Каждое дерево, пролетающее мимо, каждая тень на обочине, казались предвестниками конца. Она не говорила, не двигалась, но Кристиан чувствовал пульсацию ее новой, страшной энергии, исходящей от нее, как невидимая волна. Он гнал машину на пределе, не зная, куда они едут, но зная, что пути назад нет. Кладбище Сталл превратилось в арену, где решалась судьба мира. Воздух здесь был наэлектризован, тяжелый от заклинаний и предчувствия катастрофы. В центре сияющего круга из энохианских символов стоял Люцифер. Не в теле Сэма. Он был в своем привычном, излюбленном сосуде — в теле Ника, чье лицо искажала самодовольная, жестокая усмешка, полная предвкушения собственной победы. Он знал, что Винчестеры готовят ловушку, и пришел на нее, как на спектакль, устроенный в его честь. Дин, Сэм и Роберт стояли по краям круга, их руки были вытянуты, дрожали от напряжения, голоса — сорваны от нечеловеческого усилия заклинания. Также рядом был Архангел Михаил. Земля под ногами дрожала так, словно сама планета разрывалась на части, воздух трещал от высвобождаемой энергии. Посреди круга, медленно, неотвратимо, начала формироваться темная, пульсирующая воронка — прямой, зияющий портал в Клетку. Это был не просто проход, а голодный, живой рот, который готовился поглотить. Именно в этот момент на поляну с визгом тормозов влетел старый седан. — Кристиан, какого черта?! — заорал Дин, его голос был полон ярости и ужаса, он не мог оторвать взгляда от Люцифера, но каждым фиброй души ощущал присутствие сестры. — Увози ее! Немедленно! Из машины, шатаясь, вышла Бихтер. Ее привез Кристиан, обманутый ее отчаянной просьбой "увидеть конец", и теперь он видел, что совершил фатальную ошибку. Она была похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, поставленную на краю действующего вулкана, но ее глаза горели маниакальным пламенем. — Бихтер, назад! — крикнул Роберт, его лицо исказилось от непередаваемого ужаса, он чувствовал, что все идет не так, как должно. Но она не слушала. Она не могла. Ее взгляд был прикован к Люциферу, как прикованный молнией. Тот, увидев ее, замер на мгновение, а затем разразился диким, торжествующим хохотом. Громкий, издевательский смех, который перекрыл даже вой портала, рвущегося в бездну. — О, моя маленькая сломанная пташка! Пришла посмотреть на финал? Какая преданность! Воронка в центре круга расширялась, ее тяга становилась невыносимой, физически ощутимой. Она засасывала пыль, сухие листья, камни, сам свет, искажая реальность вокруг себя. Люцифер, все еще смеясь, начал терять равновесие, его тело судорожно дергалось. Ритуал работал. Его затягивало, неумолимо, жестоко. Кристиан, очнувшись от парализующего ужаса, бросился к Бихтер. — Уходим! Сейчас же! Бога ради! Он схватил ее за руку, пальцы впились в ее тонкое запястье, пытаясь оттащить ее подальше от этого кошмара, от этой зияющей бездны. Но Бихтер уперлась, ее ноги вросли в землю. Она не хотела уходить. Она хотела видеть. Хотела убедиться, что он упадет, что его насмешки обернутся для него вечной мукой. Ее воля, ее ненависть, ее связь с ним, болезненная и необратимая, превратили ее в живой магнит, прикованный к самому краю пропасти. — Я должна видеть! — выкрикнула она, пытаясь пересилить чудовищный рев портала, ее голос был хриплым, полным отчаяния и последней, умирающей надежды на возмездие. И в этот момент случилось непредвиденное, что превратило надежду в прах. Люцифер, уже наполовину затянутый в портал, его тело исказилось, но его глаза встретились с глазами Бихтер. В последнем акте злобы и презрения, пронзенного какой-то извращенной насмешкой над ее одержимостью, он метнул в них сгусток своей силы. Это был не смертельный удар. Это был толчок. Небрежный, презрительный, мощный толчок, который должен был отбросить их, как надоедливых насекомых, подальше от его триумфального падения. Кристиана отшвырнуло в сторону, он ударился о шершавое надгробие. Голова раскололась от боли, мир поплыл перед глазами, и он потерял сознание, его последней мыслью был образ сестры. А Бихтер, стоявшая ближе к краю, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Резкий, ослепляющий толчок. На одно ужасное, бесконечное мгновение она замерла, балансируя на самой грани. Ветер Клетки, ледяной и пахнущий серой, рвал ее волосы, тянул к себе. Ее глаза расширились от шока, когда она осознала, что происходит. В них не было больше ни мести, ни решимости, ни даже слепой ненависти. Только чистое, животное осознание того, что ее настигла судьба, которая была хуже любой смерти. Дин, Сэм и Роберт могли лишь смотреть, скованные ритуалом, неспособные даже пошевелиться. Их крики, полные абсолютного отчаяния, утонули в реве портала, став частью его ужасающей симфонии. Сэм видел в глазах Бихтер свой собственный кошмар, но не мог ничего сделать. Ее пальцы отчаянно царапнули воздух, пытаясь ухватиться за что-то, за что угодно. Дрожь пробежала по всему телу. Она не хотела этого. Не так. Она хотела быть наблюдателем, свидетелем его вечного наказания, его унижения. Но не его сокамерником. Не его вечным отражением в бездне. Но гравитация Клетки была неумолима. Она не разбирала, кто прав, а кто виноват, кто жертва, а кто палач. Она просто тянула. Безжалостно. Всепоглощающе. Ее затянуло. Не было времени на героический прыжок, на последнее слово, на прощальный взгляд. Не было мстительной улыбки. Был лишь один, пронзительный, сдавленный всхлип, который застрял в горле, наполненный непостижимым ужасом и отчаянием, перед тем как быть поглощенным воем преисподней. Она исчезла в черной, мерцающей воронке за долю секунды до того, как та полностью поглотила Люцифера и захлопнулась с оглушающим, эхом разнесшимся хлопком, который, казалось, разорвал саму ткань реальности. Настала тишина. Мертвая, абсолютная, оглушающая. Ритуал был завершен. Люцифер был в Клетке. Мир был спасен. Но цена оказалась случайной, нелепой и оттого еще более чудовищной. Жертва, которой не должно было быть. Дин, Сэм и Роберт рухнули на землю, обессиленные не только физически, но и душевно. Михаил стоял ошеломленный. Все пошло не по его плану. Их победа, такая долгожданная и выстраданная, была запятнана не просто жертвой. Она была запятнана трагической случайностью, несправедливостью, которую они никогда не смогут забыть. Они не просто позволили ей умереть. Они создали условия для ее падения, и этот груз вины теперь навечно лег на их плечи, тяжелее, чем спасение целого мира.