Они не обнаружили тебя рядом посреди ночи. Часть 1

Джон Прайс

Тишина в доме — это редкая роскошь, к которой Джон до сих пор не может привыкнуть. Нет, он не жалуется. Просто за двадцать с лишним лет службы его организм разучился воспринимать абсолютный покой иначе, чем как тревожный сигнал. Поэтому, когда его рука, привычным движением потянувшаяся во сне к твоему теплу, натыкается на пустоту и холодную простыню, капитан выныривает из небытия за долю секунды. Без паники и без лишних движений. Просто с открытыми глазами он в темноте спальни уже сканирует пространство. Прайс не зовет тебя по имени и замирает, прислушиваясь. Его слух, обостренный годами ожидания взрывов и шагов за углом, выхватывает из тишины домофона едва уловимые звуки: тихий щелчок выключателя на кухне, мягкое журчание воды из фильтра, легкое звяканье стекла о столешницу. Выдох. Мышцы, успевшие было налиться сталью, расслабляются. Сердце, пропустившее один лишний удар, возвращается к спокойному ритму. Он не включает свет. Ему он и не нужен. Прайс садится на кровати, натягивая на плечи одеяло, которое ты стащила на себя, пока его не было. Ступни касаются прохладного пола. Он не торопится, но и не медлит — просто идет туда, где сейчас находишься ты. В дверях кухни Джон останавливается, прислонившись плечом к косяку. Свет из вытяжки рисует мягкие блики на твоей коже, на прозрачном стакане в твоих руках. Ты выглядишь мирно, по-домашнему, так, как, по его мнению, и должно выглядеть утро, даже если сейчас три часа ночи. — Ты чего не спишь? — голос у него низкий, немного хриплый со сна, но в нем нет и тени недовольства. Скорее усталая нежность. Он подходит ближе, и ты чувствуешь, как его ладонь тяжело ложится тебе на поясницу, большим пальцем выписывая медленный круг. — Мне захотелось пить, — отвечаешь ты шепотом, чтобы не нарушать тишину. Прайс кивает, принимая это как данность. Он забирает у тебя стакан, делает один глоток, а затем ставит его на столешницу. Обхватывает твой затылок свободной рукой, притягивая ближе, чтобы поцеловать в висок. — Пойдем, — говорит он, и это звучит не как просьба, а как спокойный, твердый приказ, от которого у тебя почему-то сладко замирает сердце. — Замерзнешь тут без меня. Он ведет тебя обратно в спальню, и только когда вы снова оказываетесь под одеялом, и ты устраиваешься головой у него на груди, его дыхание становится по-настоящему ровным. Рука сжимается на твоем плече чуть крепче, чем обычно. — В следующий раз буди меня, — бормочет он в твои волосы, и в этом «буди» слышится то, о чем он не говорит вслух: «Я не хочу просыпаться в пустой постели. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Мне нужно чувствовать тебя рядом». Его ресницы щекочут твою макушку. Он снова проваливается в сон, но теперь его рука не ищет тебя вслепую — она уже там, где должна быть, прижимая тебя к самому надежному месту на свете.

Саймон «Гоуст» Райли

Саймону никогда не требовалось много сна. За годы службы его организм научился функционировать на том минимуме, который обычному человеку показался бы пыткой. Но с тобой все было иначе. Рядом с тобой он спал глубже и дольше, позволяя себе ту роскошь, которую никогда не позволял раньше — расслабиться. Поэтому пустота рядом стала для его подсознания не просто тревожным сигналом. Это был удар. Он просыпается мгновенно, но не двигается. Первые две секунды уходят на то, чтобы оценить обстановку: дыхание — ровное, паники нет, значит, не нападение. Простыня остыла — тебя нет уже минут десять-пятнадцать. Свет под дверью не горит. Из ванной не доносятся никакие звуки. Гоуст медленно садится на кровати, и лунный свет, просачивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывает из темноты его фигуру. Сейчас его лицо непроницаемо, но челюсть напряжена. Он не зовет, вместо этого Гоуст бесшумно поднимается. Его ноги ступают по полу с той же мягкой осторожностью, с какой он когда-то ходил по вражеским территориям. Каждый мускул подтянут, хотя он не отдавал себе в этом отчета. Это просто мышечная память. Холл пуст. Гостиная пуста. С каждым шагом внутри него нарастает глухое и тяжелое беспокойство, которое он привык называть «рабочим режимом». Но сейчас это не работа. Сейчас это — ты. И только когда его взгляд падает на входную дверь, он замечает: замок не взломан, но щеколда сдвинута изнутри. Выдох, который он не осознавал, что задерживал, вырывается из груди. Гоуст открывает дверь. На крыльце, освещенная тусклым светом уличного фонаря, сидишь ты — босая, в его футболке, которая тебе велика, с отстраненным взглядом, устремленным в ночное небо. Он не говорит ни слова. Просто садится рядом, и ты чувствуешь, как его массивное плечо прижимается к твоему. Теплое и надежное. — Саймон, — начинаешь ты, но он не дает закончить. — Не нужно, — голос низкий, глухой и без привычной игривости. — Не выходи одна посреди ночи. Ты поворачиваешь голову, чтобы посмотреть на него, и видишь: его глаза, привыкшие к темноте, изучают каждый куст, каждую тень, каждый возможный путь подхода к дому. Он не обвиняет тебя. Он боится за тебя.  — Я просто хотела подышать, — тихо говоришь ты. — Мне было душно. Гоуст молчит долгих полминуты, но затем его рука ложится тебе на колено, пальцы уверено сжимаются, как якорь, который держит корабль в шторм. — Душно, — повторяет он, и в его тоне появляется что-то, похожее на усмешку, но глаза остаются серьезными. — В следующий раз разбуди меня. Подышим вместе. Он поднимается первым и протягивает тебе руку. Ты берешь ее, и он подтягивает тебя вверх, но не отпускает. Вместо этого его пальцы переплетаются с твоими, и он ведет тебя обратно в дом. Перед тем как закрыть дверь, он задерживается на пороге на долю секунды дольше, чем нужно — еще раз сканирует улицу, убеждается, что все спокойно. Щеколда закрывается с глухим металлическим щелчком, который звучит как приговор всему внешнему миру: «Сюда вход воспрещен». В спальне он не ложится сразу. Он усаживает тебя на кровать, сам опускаясь перед тобой на корточки, и берет твои босые ступни в свои ладони. Пальцы у него прохладные, но он растирает твои замерзшие ноги медленно и сосредоточенно, словно это единственное, что имеет значение в этом мире. — Холодный пол, — констатирует он очевидное. — Не дури больше. — Ты тоже не дури, — отвечаешь ты, накрывая его руки своими. Гоуст поднимает взгляд. В тусклом свете, пробивающемся из окна, его глаза кажутся почти золотыми. В них — что-то глубокое, темное и такое хрупкое, что он никогда не позволил бы увидеть это кому-то другому. Он поднимается, укладывает тебя обратно под одеяло, и вместо того чтобы лечь рядом, нависает сверху, опираясь на локти. Так он может смотреть на тебя, контролировать и убеждаться, что ты здесь. Что ты в безопасности. — Саймон, — шепчешь ты, касаясь пальцами его щеки. — Я в порядке. — Знаю, — отвечает он, но не отстраняется. Только спустя несколько минут он ложится рядом, прижимаясь грудью к твоей спине, обхватывая тебя так, что ты чувствуешь каждый дюйм его тела. Его лицо уткнулось тебе в затылок, рука лежит на твоем животе, и ты ощущаешь, как бьется его сердце — все еще быстрее обычного. — В следующий раз, — говорит он тихо, почти неразборчиво, — просто разбуди. Ты киваешь, и чувствуешь, как его пальцы сжимают край твоей футболки — жест, который он, вероятно, даже не осознаёт. Саймон Райли может спать с полуоткрытыми глазами. Он может проснуться от тишины. Но он никогда не сможет спать спокойно, зная, что ты где-то одна. Даже если это просто крыльцо. Даже если это просто пять минут. Даже если мир вокруг спит. Его мир — просыпается только когда ты рядом.

Джон «Соуп» МакТавиш

Соуп всегда спал как убитый. Это была своего рода суперспособность, выработанная годами службы: возможность отключиться в любых условиях, за любые свободные пять минут, и проснуться через три часа свежим, будто и не спал вовсе. Товарищи по SAS завидовали, «Газ» называл это «даром богов», а сам Джон просто пожимал плечами — тело знало, когда можно расслабиться, а когда нужно быть начеку. Дома, рядом с тобой, он позволял себе расслабляться полностью. Может быть, даже слишком. Поэтому, когда его сознание начало медленно всплывать из глубин сна, он не сразу понял, что что-то не так. Сначала пришло ощущение — что-то изменилось. Потом звук — тишина, которая не должна быть такой полной. И только потом — холод. Простыня рядом с ним была пуста и остыла настолько, что это могло означать только одно: тебя нет уже давно. Соуп перекатился на бок, сонно моргая в темноту. Его рука прошлась по твоей половине кровати, словно проверяя — вдруг он просто спит и ему кажется, но нет, ты действительно исчезла. — Милая? — позвал он, его голос хриплый, с шотландской раскатистостью, которая становилась сильнее со сна. — Ты где? Тишина. Ни шороха, ни ответа. Джон сел, потирая лицо ладонями. В голове было мутно — сказывалось то, что он вырубился, даже не заметив, как закрыл глаза. Он попытался вспомнить: вы ложились вместе, ты что-то говорила про его усталость, он что-то буркнул в ответ и... и все. Дальше все, как в тумане. Чувство вины кольнуло где-то под ребрами. Он не любил вот так отключаться, оставляя тебя одну. Не любил, когда ты лежала без сна, пока он дрых без задних ног. — Эй, — позвал он громче. — Малыш, ты в порядке? Ноги нащупали тапки, и он двинулся в коридор, двигаясь больше на автомате, чем осознанно. Первым делом — ванная. Пусто. Сердце екнуло, но он заставил себя не паниковать. Ты не могла далеко уйти — дверь заперта, сигнализация стоит, ты просто где-то в доме. Он заглянул на кухню. Пусто. Уже собирался проверить гостиную, когда краем глаза заметил сгусток темноты на диване. Или не темноты? Он прищурился, вглядываясь. — Ты это серьезно? Голос сорвался на смешок, но смешок вышел нервным. Соуп шагнул ближе и наконец разглядел: ты свернулась калачиком на диване, укрывшись пледом, и спала. На диване, пока он занимал всю кровать в одиночестве. Джон присел на корточки перед диваном, оказавшись с тобой на одном уровне, и сейчас весь сон как рукой сняло. Он смотрел на твое расслабленное и умиротворенное лицо, и пытался понять, что, черт возьми, произошло. — Любимая, — позвал он тихо, касаясь пальцами твоего плеча. — Просыпайся. Что случилось? Ты поморщилась, заворочалась, и наконец веки дрогнули. В темноте гостиной твои глаза казались огромными, когда ты сфокусировалась на его лице, маячившем прямо перед тобой. — Джон? — голос у тебя был сонный и немного раздраженный. — Что ты делаешь? — Это я у тебя хочу спросить, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты почему на диване? Ты вздохнула, и в этом вздохе было столько красноречия, что Соуп почувствовал, как его уши начинают розоветь еще до того, как ты открыла рот. — Потому что, — ты села, кутаясь в плед, и посмотрела на него с выражением, которое он про себя назвал «терпеливым разочарованием», — твой храп мог бы разбудить мертвого. И я не имею в виду зомби из того дурацкого фильма, который ты заставил меня смотреть. Джон замер. Открыл рот. Закрыл. — Я... храплю? — переспросил он с таким искренним недоумением, что ты едва сдержала улыбку. — Джон МакТавиш, — ты прищурилась, — ты храпишь так, что в шкафу звенят вешалки. Я пыталась тебя разбудить три раза, но ты перевернулся, обнял подушку и сказал... — тут твой голос приобрел оттенок сдерживаемого смеха, — «сейчас, минуточку, сержант, я тока перезаряжусь». Соупу захотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы в щель между диванными подушками. — Я сказал... — он провел рукой по лицу, скрывая пунцовые щеки. — Боже. Я реально это сказал? — Абсолютно серьезно, — подтвердила ты, и теперь уже не скрывала улыбки. — А потом ты начал храпеть с новой силой. Я продержалась еще полчаса, а потом сдалась и ушла сюда. Здесь хотя бы тихо. Он молчал. Смотрел на тебя — закутанную в плед, сонную, немного злую, но все равно самую красивую женщину на свете, — и чувствовал себя последним идиотом. Не потому что храпел — ну, храпит и храпит, не смертельно. А потому что ты ушла. Потому что ты лежала одна на этом дурацком диване, который даже для тебя был коротковат, пока он дрых в спальне, раскинувшись как морская звезда. — Иди сюда, — сказал он вдруг, и прежде чем ты успела возразить, подхватил тебя на руки вместе с пледом. — Джон! — ты взвизгнула, хватаясь за его шею. — Ты чего творишь? Поставь меня! — Не-а, — он уже нес тебя обратно в спальню, и в его голосе появились знакомые нотки упрямства, которые ты так хорошо знала. — С дивана хватит. Моя девушка будет спать в кровати. Как человек. — Я пыталась, — парировала ты, но сопротивляться перестала, уткнувшись носом ему в шею. — Может, если бы ее владелец не издавал звуки, похожие на работу отбойного молотка... — Ладно, ладно, понял, — он опустил тебя на кровать и тут же рухнул рядом, не дав ни секунды на то, чтобы сбежать обратно. Его руки обхватили тебя, прижимая к груди. — Я буду спать на боку. Или на животе. Или вообще перестану дышать, если понадобится. — Джон, — ты закатила глаза, но в темноте он этого не видел. — Ты не можешь перестать дышать. Ты умрешь. — Ну и черт с ним, — буркнул он, зарываясь носом в твои волосы. — Лучше умереть, чем знать, что ты мучаешься на диване из-за меня. Ты хотела сказать что-то едкое, но слова застряли в горле, потому что он вдруг замер, а потом отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть тебе в глаза. И в этом взгляде не было ни капли шотландского упрямства, с которым он только что нес тебя через весь дом. Только тихая и искренняя вина. — Прости, — сказал он просто. — Я правда не знал. Ты могла меня растолкать нормально, я бы... — Я толкала, — ты коснулась пальцами его щеки, и он прикрыл глаза, инстинктивно прижимаясь к твоей ладони. — Ты мне руку отбил, между прочим. Сказал что-то про взрывчатку и уронил подушку на пол. — Черт, — выдохнул он и вдруг рассмеялся. — Я полный придурок. — Полный, — согласилась ты, но улыбнулась. — Тогда, — он перехватил твою руку и переплел пальцы, — давай договоримся. Если я снова начну храпеть — ты меня пинаешь. Сильно. Без жалости. Я даю полное право. — Джон, я не буду тебя пинать. — Тогда купи мне эти... как их... наклейки на нос, — он говорил, но уже зевал, и его веки тяжелели на глазах. — Или подушку специальную. Или... или я буду спать на диване, а ты... — Никто не будет спать на диване, — перебила ты, придвигаясь ближе. — Просто повернись на бок. И перестань переживать. Он послушно перекатился, увлекая тебя за собой, и в итоге вы оказались в классической позе «ложечек» — ты у него за спиной, обнимаешь его, а он прижимает твои руки к своей груди, словно боясь, что ты снова сбежишь. — Так странно, — пробормотал он сонно. — Обычно я тебя обнимаю. — А теперь моя очередь, — ты поцеловала его в плечо. — Терпи, храпун. — Эй, — возмутился он, но возмущение вышло вялым, потому что сон уже накрывал его теплой волной. — Я не... Слова превратились в неразборчивое мычание. Его дыхание выровнялось, тело расслабилось, и через три минуты ты поняла, что он снова отключился. Но теперь — на боку. И вместо храпа из его груди вырывалось только тихое и ровное дыхание. Ты улыбнулась в темноту, прижимаясь щекой к его широкой спине. Там, между лопаток, билось его спокойное, надежное и родное сердце. — Спокойной ночи, Джонни, — шепнула ты. Он не ответил, но его пальцы, сцепленные с твоими, чуть крепче сжались во сне.

Кёниг

Кёниг всегда спит чутко. Это не наследие службы, не выработанная годами привычка — это часть его натуры, та самая осторожность, которая делает его таким эффективным оперативником и таким беспокойным человеком. В тишине его дом превращается в крепость, где каждый звук проходит проверку на безопасность. Поэтому, когда его рука, инстинктивно потянувшаяся к твоему теплу, встречает только сбитую простыню, он просыпается не резко, но сразу.. Словно кто-то щелкнул выключателем. Секунда. Две. Он лежит неподвижно, вслушиваясь в темноту. Огромное тело замерло, мышцы напряжены, хотя рассудок пока не подал сигнала тревоги. Сердце бьется чаще обычного — не от страха, от того сосущего чувства в груди, которое он никогда не умел правильно называть. — Liebling? — голос хриплый и сонный, но в нем уже прорезается та нотка, которая выдает его беспокойство. Тишина. Никто не отвечает. Кёниг садится. В темноте спальни его фигура кажется еще более массивной — плечи, привыкшие сгибаться, чтобы не задевать дверные косяки, сейчас расправлены. Он тянется к тумбочке, включает ночник, и мягкий, теплый свет разгоняет тени, но не приносит облегчения. На твоей половине кровати пусто. Простыня остыла. Он поднимается. Обычно его движения медленные, даже немного неуклюжие в быту — Кёниг всегда словно извиняется за свои габариты, старается занимать меньше места, быть тише. Сейчас в его походке появляется нечто иное и целенаправленное. Он проходит коридор, заглядывает в ванную — пусто. Гостиная так же пуста. С каждой пустой комнатой его дыхание становится тяжелее. Он старается не поддаваться панике — он же взрослый мужчина, оперативник, он не должен бояться тишины в собственном доме. Но глупый страх сжимает грудную клетку стальными обручами. А что, если? А что, если ты ушла? Что, если он сделал что-то не так? Что, если ты поняла, что с ним — с его ростом, с его странностями, с его вечным молчанием и неуклюжими попытками быть нежным — невозможно... Он почти успокаивает себя, что ты просто вышла в магазин за чем-то, когда замечает приоткрытую дверь на задний двор. Сквозь щель тянется прохлада. Кёниг выходит на крыльцо, и воздух застревает у него в горле. Ты сидишь на ступеньках, укутавшись в его свитер — тот самый, огромный, серый, который ты постоянно носишь дома, потому что он пахнет им. Твои волосы растрепаны, лицо поднято к небу, и ты выглядишь такой... спокойной и безмятежной. Словно весь этот мир принадлежит только тебе и звездам. Он замирает в дверях, не решаясь нарушить твою тишину. Огромные руки сжимаются в кулаки, потом разжимаются. Он стоит так, наверное, минуту, просто смотрит, пытаясь унять бешеный стук сердца, который, кажется, разрывает грудную клетку. Ты оборачиваешься первой. В твоих глазах мелькает удивление, а потом — мягкая и теплая улыбка. — Кёниг? Ты чего не спишь? Он делает шаг вперед, потом второй. Голос, когда он наконец находит его, звучит глухо, и в нем слышится что-то, отчего твое сердце сжимается. — Я проснулся, а тебя... не было рядом. Эти слова — "тебя не было рядом" — звучат так, будто он признается в чем-то постыдном. Будто его тревога — это слабость, которую он не имел права показывать. Он опускается на ступеньку рядом с тобой, и даже сидя, он все равно выше, все равно огромный, но сейчас он кажется таким уязвимым. — Я просто вышла подышать, — говоришь ты, и твоя рука находит его ладонь. Его пальцы тут же смыкаются вокруг твоих, слишком крепко, почти до боли, но он не может иначе. — В комнате было душно. Кёниг кивает. Молчит. Он смотрит куда-то вперед, в темноту сада, но ты видишь, как подрагивает его челюсть, как он сглатывает, прогоняя непрошеные мысли. — Я подумал... — начинает он и замолкает. Качает головой. — Нет. Глупости. — Что ты подумал? — мягко настаиваешь ты, поворачиваясь к нему. Он не смотрит на тебя. Ему слишком стыдно за то, что вертелось в голове эти страшные минуты, пока он искал тебя по дому. — Что ты ушла, — выдавливает он наконец, и его голос ломается на последнем слове. — Что ты поняла... что со мной... что ты заслуживаешь кого-то... нормального. Тишина повисает между вами. Ты смотришь на этого огромного мужчину, который в одиночку штурмует укрепленные здания, который не боится ни пуль, ни взрывов, но который сейчас сидит на крыльце собственного дома и боится, что ты его оставишь. Потому что он слишком большой. Потому что он слишком тихий. Потому что он никогда не умеет говорить правильные слова. Ты отпускаешь его руку, и он вздрагивает, словно от удара, но в следующую секунду ты просто обхватываешь его лицо ладонями, заставляя повернуться к тебе. — Малыш, — говоришь ты твердо, глядя прямо в его огромные и светлые глаза, полные той самой неуверенности, которую он так тщательно прячет за маской оперативника. — Слушай меня. Я никуда не ушла. Я не собираюсь уходить. И единственное, что я поняла про тебя — это то, что ты самый заботливый, самый нежный, самый... — ты усмехаешься, — самый теплый мужчина, которого я когда-либо встречала. И если ты еще раз скажешь, что я заслуживаю кого-то «нормального», я обижусь. Понял? Он смотрит на тебя, затаив дыхание. Его руки поднимаются и накрывают твои ладони, прижимая их к своим щекам. В его глазах что-то меняется — страх отступает, уступая место чему-то такому искреннему, такому обнаженному, что у тебя перехватывает дыхание. — Я просто... — он замолкает, не находя слов. Его большой палец гладит твою ладонь. — Когда тебя нет рядом, я не знаю, что делать. Это самое честное признание, которое он когда-либо делал. И в нем — весь Кёниг. Весь этот огромный, сильный и смертоносный мужчина, который теряется без твоего тепла. — Тогда не надо, чтобы меня не было рядом, — шепчешь ты, наклоняясь к нему. Он встречает тебя на полпути. Поцелуй выходит неловким — ты все еще держишь его лицо, а он все еще прижимает твои ладони к своим щекам, и его нос упирается тебе в щеку, потому что он никак не может рассчитать угол. Но это не важно. Потому что в этом поцелуе — все, что он не умеет говорить. «Я испугался». «Я скучал». «Я люблю тебя». «Пожалуйста, не исчезай». Когда вы отстраняетесь, он утыкается лбом в твой лоб, тяжело дыша. Его руки скользят с твоих ладоней на плечи, потом на талию, и он притягивает тебя ближе, словно боясь, что ты растворишься в воздухе. — Пойдем в дом, — шепчет он, и в его голосе слышна мольба. — Пожалуйста. Тут холодно. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда снова позволю себе уснуть. Ты киваешь, и он поднимается, увлекая тебя за собой. В дверях он останавливается, чтобы закрыть замок. А потом, прежде чем вы вернетесь в спальню, он вдруг подхватывает тебя на руки, словно ты ничего не весишь. — Кёниг! — смеешься ты, хватаясь за его шею. — Я сама могу идти! — Я знаю, — бормочет он, прижимая тебя к груди. — Просто... я хочу тебя держать. Еще немного. В спальне он укладывает тебя на кровать, но не ложится рядом сразу. Он садится на край, смотрит на тебя, и в его взгляде — все еще тень того страха, который терзал его каких-то пятнадцать минут назад. — В следующий раз, — говорит он медленно, подбирая слова, — если тебе будет душно... разбуди меня. Мы можем выйти вместе. Или открыть окно. Или… что угодно. Только не исчезай, пожалуйста. Я не справляюсь, когда тебя нет. Ты протягиваешь к нему руку. Он берет ее, подносит к губам и целует ее предельно осторожно. — Обещаю, — говоришь ты. — Больше никаких ночных исчезновений. Он кивает, и только тогда его плечи опускаются, напряжение уходит. Он ложится рядом, и в этот раз он не просто обнимает тебя — он буквально оборачивается вокруг тебя, как огромный защитный кокон. Его руки обхватывают твою талию, ноги переплетаются с твоими, лицо прячется в твоих волосах. Он дышит тобой, прижимается, вбирает твое тепло, и ты чувствуешь, как его сердце постепенно успокаивается. — Ты пахнешь домом, — шепчет он в темноту, и ты не уверена, что это вообще было сказано вслух. Ты гладишь его руки, сомкнутые на твоем животе, и чувствуешь, как он медленно, сантиметр за сантиметром, проваливается в сон. Но даже во сне он не отпускает тебя. Его хватка остается крепкой, и ты понимаешь, что этот огромный и сильный человек никогда не будет спать спокойно, если не будет чувствовать тебя рядом. Ты — его якорь. Его тихая гавань и его безопасность.

Филлип Грейвз

Филлип Грейвз всегда был человеком, который контролирует все. Свою компанию, свои операции, свои активы. Он привык знать, где находится каждый его человек, каждый ресурс, каждая единица техники. В его мире не было места случайностям — только просчитанные риски и гарантированные результаты. С тобой он пытался быть другим. Пытался отпустить контроль хотя бы здесь, в стенах вашего дома, где не нужно быть командующим Shadow Company, а можно просто быть Филлипом. И у него даже получалось — до тех пор, пока реальность не напоминала ему, что старые привычки умирают медленно. Он не слышал, как ты встала. Это было первым тревожным сигналом — Грейвз всегда просыпался от любого движения рядом, даже от твоего тихого дыхания, меняющего ритм. Но сегодня его свалила какая-то усталость, накопившаяся за неделю переговоров и бумажной волокиты, и он отключился так глубоко, что не заметил, как ты выбралась из-под его руки. Он проснулся от холода. Простыня рядом с ним была пуста, и это само по себе было неправильно. Но когда его рука, протянувшаяся на автомате, не наткнулась на твое теплое тело, Грейвз сел на кровати так резко, будто услышал сигнал тревоги. — Эй, — позвал он в темноту, и его голос прозвучал резче, чем он намеревался. Тишина. Он включил лампу на тумбочке, щурясь от света. Твоя сторона кровати была пуста, одеяло небрежно сброшено, подушка еще хранила вмятину от твоей головы. Но сама ты исчезла. Грейвз не был паникером. Паника — это для гражданских, для тех, кто не умеет держать себя в руках. Но где-то глубоко в груди, под слоями выучки и самоконтроля, что-то неприятно кольнуло. Он перевел взгляд на дверь спальни — приоткрыта. Не захлопнута, не заперта. Значит, ты ушла сама. По своей воле. Это должно было его успокоить. Но ни чуть не успокоило. Он резко поднялся с кровати и вышел из вашей спальни. Его шаги были уверенными, но быстрее обычного. Он прошел коридор, заглянул в ванную — пусто. Гостиная — пусто. С каждым шагом внутри него росло глухое раздражение, которое он не мог объяснить. Ты имела полное право встать посреди ночи. Ты не обязана была его будить. Ты вообще не обязана... Он замети, что на кухне дверь была приоткрыта, но из щели не пробивалось ни луча. И все же он знал — ты там. Какое-то шестое чувство, выработанное годами работы в поле, подсказывало: цель рядом. Грейвз толкнул дверь и замер на пороге. Кухня тонула в полумраке, только свет из окна рисовал серебристые прямоугольники на полу. И посреди этой темноты, за столом, сидела ты. Перед тобой стояла тарелка с остатками сэндвича, в руке — стакан с водой. Ты смотрела в окно, на безмолвную улицу, и выглядела такой спокойной. Словно это был самый обычный поступок — сидеть на кухне в три часа ночи, ужинать в темноте, как персонаж какого-то странного фильма. — Ну, привет, — голос Грейвза нарушил тишину, и ты вздрогнула, оборачиваясь. Он не двинулся с места, прислонившись плечом к косяку. Скрестил руки на груди, и в этой позе было что-то от его привычного делового образа — оценивающий взгляд, легкий наклон головы, напряжение в челюсти. Но ты видела его достаточно долго, чтобы разглядеть за этим фасадом нечто иное. Беспокойство. Смягченное, замаскированное, но вполне реальное. — Фил, — ты отставила стакан, и твой голос звучал виновато. — Я тебя разбудила? — Нет, — соврал он, и вы оба это знали. — Ты что тут делаешь? В темноте? Как ворюга какая-то. — Есть захотела, — ты кивнула на тарелку. — Проснулась, а в животе урчит. Не стала свет включать, чтобы тебя не разбудить. Он фыркнул. Этот звук — смесь усмешки и облегчения — вырвался непроизвольно. — Чтобы меня не разбудить, — повторил он, и в его голосе зазвучали знакомые нотки — те, которые появлялись, когда он пытался скрыть что-то более уязвимое за сарказмом. — И ты решила, что лучший способ — сидеть в темноте, как в осажденном городе? — Я не думала, что ты проснешься, — пожала ты плечами. — Ты так устал на этой неделе. Я думала, ты спишь. Грейвз наконец отлепился от косяка и прошел на кухню. Его шаги были тяжелыми и уверенными, но когда он приблизился к столу, движение вдруг смягчилось. Он опустился на стул напротив тебя, и в лунном свете ты увидела его лицо — усталое, с резкими тенями под глазами, но сейчас в нем не было той жесткости, которая обычно проступала при дневном свете. — Спал, — признал он. — До того момента, как понял, что кровати наполовину пустая. — Фил, — ты нахмурилась. — Я просто... — Я знаю, что ты просто, — перебил он, и в его голосе прорезалось раздражение. Но ты уже умела читать его — раздражение было не на тебя, а на себя самого. За то, что проснулся. За то, что искал. За то, что не может, мать его, просто спать спокойно, зная, что ты в соседней комнате. Он замолчал, глядя на твою тарелку. Потом перевел взгляд на тебя, и его глаза — в полумраке казавшиеся почти черными — задержались на твоем лице дольше, чем требовалось. — Сэндвич нормальный хоть? — спросил он вдруг, и в вопросе прозвучало столько обыденного, будничного, что ты невольно улыбнулась. — Нормальный. Хочешь? — Нет, — он откинулся на спинку стула, но не расслабляясь. Грейвз вообще редко расслаблялся по-настоящему — даже дома, даже с тобой. — Я хочу, чтобы ты доела и вернулась в кровать. Потому что у меня завтра встреча в семь утра, и я не собираюсь вставать с мыслью, что моя жена ночует на кухне. — Драматизируешь, — заметила ты, откусывая кусочек сэндвича. — Это называется «забота», — парировал он. — В следующий раз включай свет. И буди меня. Я могу составить компанию. — Ты сказал, что у тебя встреча в семь, — напомнила ты. — Я сказал, что могу составить компанию, — он усмехнулся, и в этой усмешке на миг мелькнул тот самый Грейвз — уверенный, насмешливый, привыкший получать то, что хочет. — Не нужно быть героиней и страдать в темноте. Ты доела сэндвич, запила водой, и все это время он сидел напротив, наблюдая. Не сводил глаз, сканировал и оценивал — привычка, от которой он не мог избавиться, даже если очень старался. Но в этом взгляде не было холодной оценки актива. Было что-то другое. Что-то, что он называл про себя «личное участие» и старался не анализировать слишком глубоко. Когда ты встала, чтобы убрать тарелку, он опередил тебя, забрал посуду, бросил в раковину и тут же взял тебя за руку. — Пойдем, — сказал он, и это было не предложение. В коридоре он вдруг остановился, повернулся к тебе лицом, и в полумраке ты увидела, как его челюсть напряжена, а глаза блестят тем особенным светом, который появлялся, когда он хотел сказать что-то важное, но не мог подобрать слов. — Фил? — тихо спросила ты. — В следующий раз, — начал он, и голос его звучал низко, почти хрипло, — когда захочешь есть посреди ночи, ты меня будишь. Я не знаю, что там у тебя в голове насчет того, чтобы меня не тревожить, но... — он замолчал, подбирая слова, и это было так непохоже на обычного говорливого, уверенного Грейвза, что у тебя сжалось сердце. — Я просыпаюсь. И когда тебя нет, я... — он не договорил. — Что? — мягко спросила ты, касаясь пальцами его предплечья, где под кожей перекатывались тугие мышцы. — Я ищу, — закончил он наконец, и в этом коротком слове прозвучало столько всего, что ты поняла: это признание далось ему труднее, чем любой отчет перед советом директоров. — Я всегда буду искать. Так что экономь нам обоим время и просто буди. Ты кивнула, и он, видимо, удовлетворенный ответом, развернулся и повел тебя обратно в спальню. В кровати он не стал церемониться. Грейвз вообще не был человеком нежных объятий — он обнимал так же, как руководил: властно, уверенно, не оставляя пространства для маневра. Его рука обхватила твою талию, притягивая вплотную, нога накрыла твои ноги, и ты оказалась зажата в кольце его рук так, что шевельнуться было практически невозможно. — Фил, — прошептала ты, уткнувшись носом ему в ключицу. — Ты меня раздавишь. — Ничего, — буркнул он в твои волосы. — Выдержишь. Я сегодня чуть не обыскал весь дом из-за тебя. Минимальная компенсация. Ты хотела сказать что-то едкое, но почувствовала, как его дыхание выравнивается, как напряжение покидает его тело. Его пальцы, лежащие у тебя на пояснице, перестали сжиматься в ритме тревожных мыслей и просто держали. — Фил, — тихо сказала ты через минуту. — М-м? — В следующий раз я включу свет. — Черт возьми, да, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — И буди меня. Серьезно. Я могу приготовить нормальный сэндвич, чтобы ты не доедала остатки. Договорить он не успел. Дыхание выровнялось, рука на твоей талии обмякла, став тяжелой, как гиря. Только сейчас, в полной тишине, ты позволила себе расслабиться, чувствуя, как его тепло окутывает тебя со всех сторон. Грейвз был сложным человеком. Он не умел говорить красивые слова, не умел быть мягким, не умел показывать уязвимость. Но когда ты лежала, прижатая к его груди так крепко, что могла чувствовать ровное и сильное биение его сердца ты знала все, что он не мог сказать вслух. «Я волновался». «Я не хочу просыпаться без тебя». «Ты нужна мне здесь». «Ты моя». И пусть он никогда не произнесет этих слов, его руки говорили громче любых признаний.