Ты используешь его пресс, чтобы кончить, 18+. Часть 2

Саймон «Гоуст» Райли

  Ты находишь его на кухне. Он стоит у окна, спиной к тебе, его силуэт напряженный даже в покое. Лунный свет выхватывает из темноты маску на столе, которую он оставил, придя домой, ведь здесь ваше место, где он может позволить себе быть просто Саймоном.   Ты подходишь тихо, но он всегда тебя слышит. Его плечо слегка поворачивается в твою сторону.   — Саймон?   Он оборачивается. Без маски его лицо — это ландшафт резких линий, бледных шрамов и пронзительных, слишком внимательных глаз. В них читается вопрос, но он не произносит ни слова. Просто ждет.   — У меня есть идея, — говоришь ты, подходя ближе. Твои пальцы касаются его черной футболки, чувствуя под ней стальной пресс. — Хочу попробовать кое-что. С тобой.   Он не двигается, но его взгляд становится тяжелее и горячее. Он кивает почти незаметно. Это все разрешение, которое тебе нужно.   Твои руки задирают его футболку. Саймон помогает тебе — одним резким движением снимает ее через голову и бросает на стул. Он обнажен по пояс, и его тело — это история битв: шрамы, синяки, и совершенная, смертоносная мускулатура, выточенная в постоянном напряжении. Он не красив в обычном смысле. Он реален. И он твой.   — Я хочу использовать твой пресс, — шепчешь ты прямо в пространство между вами. Твои губы касаются длинного шрама у его ребер.   Гортанный и тихий звук вырывается из его груди, что-то вроде рычания одобрения. Его большие, сильные руки хватают тебя за талию, поднимают и усаживают на край кухонного стола. Действия быстрые и точные, без лишней суеты. Он раздвигает твои бедра, становясь между ними, а его глаза никогда не отрываются от твоего лица. Ты чувствуешь его тепло и его готовность.   Ты сбрасываешь с себя все, что мешает. Его взгляд, обычно сканирующий пространство на угрозы, теперь прикован к тебе с такой интенсивностью, что от этого перехватывает дыхание. Он наклоняется, и его грубые и требовательные губы захватывают твои в поцелуй, который больше похож на притязание. В этом поцелуе нет нежности. Здесь есть голод. Голод человека, который слишком хорошо знает, как все может оборваться.   Когда ты отрываешься, чтобы перевести дыхание, твои руки опускаются на его плечи, толкая вниз.   — Саймон… так.   Он понимает. Опускается на колени перед тобой на кухонный пол. Его лицо оказывается на уровне твоего живота. Он целует низ живота, вгрызаясь зубами в кожу достаточно, чтобы ты вскрикнула. Потом его руки берут твои бедра и резко притягивают тебя к краю стола, прямо к нему. Но не к его рту.   Ты опускаешься с края, встаешь на колени перед ним, а затем мягко толкаешь его назад, чтобы он сел на пол, прислонившись спиной к шкафам. Он позволяет это, его глаза сужены, полны вызова и темного любопытства.   Ты забираешься на него, усаживаешься сверху, лицом к нему. Его руки немедленно обхватывают твои бедра, пальцы впиваются так, что завтра останутся синяки. Но тебе это нравится.   Ты приподнимаешься на коленях и опускаешься, проводя своей чувствительной, уже мокрой кожей по твердым, как броня, мышцам его живота. Ты издаешь стон. Его тело не предназначено для нежностей. Оно жесткое, угловатое, каждый рельеф мышцы отчетливо проступает и создает безумное и идеальное трение.   Он запрокидывает голову назад, ударяясь затылком о шкаф. Сухожилия на его шее напрягаются, как тросы. Он издает низкий, сдавленный звук — облегчение и агония. Его веки прикрыты, но ты видишь, как под ними бегают зрачки. Он смотрит и контролирует. Всегда контролирует.   — Саймон, смотри на меня, — требуешь ты, двигаясь быстрее.   Его глаза мгновенно открываются, натыкаясь на твои. В них горит адское синее пламя. Он смотрит, как ты скользишь по нему. Смотрит, как его пресс блестит твоим возбуждением. Он дышит рвано, через стиснутые зубы, его скулы резко очерчены.   — Ты вся на мне, — его голос хриплый и разодранный. Это наблюдение. Констатация факта, которая звучит непристойно и богохульно.   Ты наклоняешься и целуешь его — жестко, кусая его нижнюю губу. Он отвечает яростно, одна его рука уходит тебе в волосы, притягивая ближе, а другая сжимает твое бедро, помогая, направляя твой ритм. Он не пассивен. Он участвует в каждом движении, его бедра слегка подаются навстречу, углубляя контакт.   Он сводит тебя с ума. Его молчаливая концентрация, эта абсолютная фокусировка на тебе, на вашем соединении… это мощнее любых слов.   — Я близко… — ты хрипишь ему в губы.   Он в ответ лишь жестче впивается пальцами в твою плоть, его взгляд приковывает твой, не позволяя отвести глаз. В этом немом приказе — все: Да. Сделай это. Кончай. Запачкай меня.   Это и есть последний толчок. Спазм вырывает из тебя глухой крик, ты вжимаешься в него, твое тело содрогается, а его твердый, влажный от тебя пресс продолжает быть твоей опорой, твоим якорем в этом шторме.   Ты обмякаешь на нем, продолжая дрожать. Он не отпускает. Его руки медленно и почти неохотно, ослабляют хватку, превращаясь из тисков в объятия. Он прижимает тебя к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. Его губы прикасаются к твоему виску — жест, на удивление нежный для него.   Вы сидите так, на холодном кухонном полу, в свете луны и тишине. Твое дыхание выравнивается вместе с его.   — Чертова миссия выполнена, — наконец произносит он с нотками удовлетворения.   Ты чувствуешь, как его грудь вздрагивает от беззвучного смеха. Это ваша победа. Ваша маленькая, украденная у мира тайна, которая повторится в вашем доме еще ни один раз.  

Алехандро Варгас

  Он находится во внутреннем дворике вашего дома в Лас-Альмас. Алехандро прислонился к стене, курит, глядя на звезды. Золотой медальон Девы Гваделупской тускло блестит у него на груди поверх белой майки, обтягивающей его торс. Он повернулся, и его лицо, обычно напряженное, смягчается, когда он видит тебя. Истинная, не скрываемая улыбка расцветает на его губах.   — Mi corazón, — его голос, низкий и бархатный, как сама ночь, обволакивает тебя. — Не спится?   Ты подходишь ближе, твои пальцы касаются его майки, чувствуя под тканью твердый и теплый рельеф.   — Скучала по тебе, Алехандро.   — Yo también, — он убирает сигарету, и его руки тут же находят твою талию, притягивая тебя к себе. Запах табака, мыла и чего-то неуловимо его окутывает тебя.   Ты смотришь ему прямо в глаза, в эти темные, выразительные глубины, полные огня и страсти.   — У меня есть идея.   — Dime, — шепчет он, его губы уже близко к твоим, обещая поцелуй, но не даря его. — Расскажи мне свою фантазию.   —  Quiero usar tus abdominales, — говоришь ты прямо, и чувствуешь, как его тело замирает, а затем взрывается внутренним напряжением. Ты видишь, как его взгляд вспыхивает диким и горячим огнем. Это не удивление, а чистое и неразбавленное желание, вспыхнувшее мгновенно, как порох.   — ¡Carajo! — вырывается у него хриплый смех, смешанный со стоном. — Серьезно? Ты хочешь… — Он не заканчивает, а просто целует тебя — глубоко и властно, по-испански.   Он ломает поцелуй, его дыхание учащено.   — Домой. Ahora mismo.   Он не просто ведет тебя в спальню — он почти несет, одна рука крепко на твоей спине, другая уже скидывает с себя майку, когда вы пересекаете порог. Он не стесняется своего тела — загорелого, мощного и живого. Каждый мускул на его прессе играет под кожей, когда он двигается. Это не холодная сталь спецназовца — это живая и дышащая плоть, согретая мексиканским солнцем.   — Mira, — он хватает твои руки и прижимает их к своему животу. — Это твое. Делай все то, чего так сильно желаешь.   Его уверенность и его готовность отдаться тебе без остатка, заставляют твое сердце биться чаще.   Ты снимаешь с себя одежду под его пристальным и пылающим взглядом. Он откидывается на кровать, на спину, подкладывает руки под голову, и ты видишь, как все его тело напряжено в ожидании. Его глаза не отрываются от тебя, полные восхищения и животной жажды.   — Ven aquí, mi amor. Montame.   Ты забираешься на него, коленями по обе стороны от его бедер. Твои ладони скользят по его груди, чувствуя биение его сердца. Алехандро издает низкий стон, когда ты наконец опускаешься, проводя своей нежной и влажной промежностью по его твердому прессу.   — ¡Dios mío! — вырывается у него. Его глаза закатываются на секунду, веки смыкаются, а затем он снова смотрит на тебя, и его взгляд полон такого безумного восторга, что у тебя перехватывает дыхание. — Eres… increíble.   Он не остается пассивным. Его руки срываются с затылка и хватают твои бедра, но не чтобы управлять, а чтобы чувствовать. Его большие и сильные ладони лежат на твоей коже, пальцы впиваются в плоть, чувствуя каждое твое движение. Он направляет тебя лишь слегка, позволяя тебе вести, но его тело активно отвечает тебе — он напрягает свои мышцы, углубляя трение.   — Ya está, mi amor, ya está... ¡Más rápido! — он подбадривает тебя хриплым шепотом, его испанская речь становится тише, грубее, сливаясь со стонами. Он смотрит вниз, туда, где ваши тела встречаются, и его лицо искажает гримаса невероятного наслаждения. — Блять! Посмотри, как ты клеймишь меня.   И правда, твоя влага блестит на его загорелой коже, оставляя мокрый, интимный след на каждом рельефном квадрате его пресса. Он наблюдает за этим, зачарованный, и ты видишь, как его дыхание сбивается.   Ты ускоряешься, теряя контроль, и он чувствует это. Одна его рука скользит по твоему животу вверх, чтобы сжать ладонью твою грудь. Другая рука опускается ниже, его большой палец находит твой чувствительный бугорок, уже натертый его мускулатурой, и начинает рисовать над ним точные и виртуозные круги.   — Алехандро! — ты кричишь его имя и твое тело выгибается.   — Sí, grita mi nombre, — он рычит, его движения пальцами становятся быстрее, безжалостнее. — Кончай прямо на меня, любимая! Ну же!   Его приказ, произнесенный с такой первобытной страстью, сносит тебе голову. Оргазм накатывает сокрушительной волной, и ты кончаешь, трясясь над ним, твое тело безудержно трется о его пресс, оставляя его мокрым и липким от твоего наслаждения.   Ты падаешь на него, тяжело дыша. Его руки немедленно обнимают тебя, прижимают к своей потной, все еще напряженной груди. Он покрывает твое лицо, шею и плечи быстрыми, горячими поцелуями, бормоча что-то по-испански:   — Mi cielito, mi reina… Estuvo perfecto…   Он переворачивает тебя на спину, не разрывая объятий, и смотрит в твои глаза. Его собственные сияют торжеством и нежностью.   — Я люблю тебя, — шепчет он. — И не только за эти безумства, mi reina.   Он целует тебя, глубоко и сладко. Потом опускает голову тебе на грудь, его смех, счастливый и свободный, разносится по комнате.   — В следующий раз, — говорит он, уже дремлющим голосом, — я вновь прокачу тебя на себе, но уже по-своему.   Он обещает, и ты знаешь, что это будет еще одна безумная, страстная история. Но с ним  другой и быть не может.  

Владимир Макаров

  Ты находишь его не в спальне, а в кабинете. Он сидит за массивным столом, изучая спутниковые снимки, и даже не поднимает головы, когда ты входишь. Воздух тяжелый от его безмолвного авторитета. Ты стоишь перед ним, чувствуя, как холодный свет лампы выхватывает тебя из темноты, будто на допросе.   — Владимир, — твой голос звучит тише, чем ты хотела.   Он медленно отрывает взгляд от карт. Его глаза — не ледяные, а пустые. Как прозрачный лед над глубокой водой, где не видно дна. В них нет ни любопытства, ни желания. Только оценка.   — Говори.   — Я… я хочу тебя, — говоришь ты, и слова кажутся чужими, заученной ролью. Но в них есть искра правды — того темного, запутанного влечения, которое ты сама себе боишься признать.   Владимир откидывается в кресле. На его губах появляется не улыбка, а что-то вроде гримасы холодного интереса, как у ученого, видящего предсказуемую реакцию подопытного.   — Любопытно. Что именно ты хочешь? — его голос тихий и ровный, без каких-либо эмоций.   Ты делаешь шаг вперед.   —  Твой пресс. Я хочу использовать его.   Мгновенная тишина. Потом короткий и сухой звук, похожий на смешок, но лишенный всякой теплоты.   — Использовать, — повторяет он, растягивая слово. — Хороший глагол. Прямой. Он встает, и его движение плавно, как у крупного хищника. Он обходит стол, останавливаясь так близко, что ты чувствуешь исходящий от него холод, будто от стали. Его холодные и сухие пальцы поднимают твой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Ты хочешь взять что-то у меня. Это смело. Глупо, но смело.   Владимир не ведет тебя. Он указывает взглядом на кожаный диван у стены. Приказ, отданный без слов. Ты подходишь, и он следует, его шаги беззвучны на толстом ковре.   Он не раздевается со страстью. Он делает это методично, как расстегивает бронежилет. Сначала часы, которые он аккуратно кладет на стол. Потом ремень. Наконец, он стягивает черную водолазку через голову. Его тело не похоже на тела других оперативников. Оно не несет шрамов доблести. Оно — функциональное орудие. Мускулатура четкая, сухая, и лишенная излишеств. Его пресс — это не демонстрация силы, а ее минималистичное воплощение. Холодное и совершенное в своей эффективности.   Владимир ложится на спину, закидывает руки за голову. Его поза не расслаблена, она демонстративна. Смотри. Это то, что ты хотела. Возьми, если сможешь.   Ты раздеваешься под его неподвижным и аналитическим взглядом. Ты чувствуешь себя не желанной, а… разобранной на детали. Оцененной с ног до головы.   Когда ты забираешься на него, колени по бокам от его бедер, он даже не шелохнется. Ты опускаешься, проводя своей теплой и живой кожей по холодной, мраморной глади его живота. Разница температур заставляет тебя вздрогнуть. Он не издает ни звука. Его глаза пристально смотрят на твое лицо, ловя каждую тень удовольствия, каждую искорку стыда.   Его руки не обнимают тебя. Одна лежит на твоем бедре, не лаская, а фиксируя, как тисками. Большой палец вдавливается в плоть, оставляя бледное пятно. Другая рука поднимается, и его пальцы впиваются в твои волосы у затылка, нежно, но неумолимо оттягивая твою голову назад, обнажая горло. Это не страсть, а демонстрация контроля. Ты можешь двигаться, но только в пределах, которые он допускает.   — Вот так, — наконец произносит он тихим и бесцветным голосом. — Используй. Ты хотела инструмент. Я — инструмент. Покажи, на что ты способна.   Ты двигаешься, и острое и грязное наслаждение пронзает тебя. Оно смешано с унижением от того, что он наблюдает, как ты двигаешься на нем, и при этом остается бесстрастным, как будто изучает слабое место в обороне противника.   Твоя влага остается на его коже, и он смотрит вниз, на этот блеск.   — Грязь, — констатирует он. — Ты пытаешься меня запачкать. Своими чувствами. Своим желанием. — Он произносит это слово с легким отвращением.   Ты близка к кульминации, и он это видит. Его рука в твоих волосах тянет сильнее, заставляя смотреть ему в глаза.   — Кончай, — приказывает он, и в его голосе впервые звучит нечто, отдаленно напоминающее интерес. Не к тебе, а к моменту твоего поражения. К тому, как твое тело содрогнется, полностью подчинившись биологии, которую он презирает. — Докажи, что ты всего лишь животное. Как и все мы.   Его слова — это последний толчок. Ты кончаешь с тихим стоном, твое тело бьется в судорогах, а он продолжает держать тебя, наблюдая с тем же холодным любопытством, с каким смотрел на спутниковые снимки.   Когда все заканчивается, ты обмякаешь. Он позволяет тебе упасть на его грудь, но его руки не становятся нежнее. Одна все так же сжимает твое бедро, а другая гладит твои волосы, но это поглаживание наблюдателя, а не любовника.   — Вот и все, — говорит он в тишине комнаты. Его голос звучит почти задумчиво. — Ты взяла то, что хотела? Или просто получила то, что я позволил тебе взять?   Макаров не ждет ответа. Он знает его. Вы оба его знаете.   Он слегка отталкивает тебя, поднимается и, не глядя на тебя, берет с дивана полотенце. Он вытирает свой живот тем же бесстрастным движением, что и оружие. Стирая все следы. Стирая тебя.   — Можешь идти, — говорит он, поворачиваясь спиной и снова глядя на карты на столе. Инцидент исчерпан. Урок преподан. Собственность была использована и возвращена на место.   Ты уходишь, чувствуя на коже холод его прикосновений и пустоту его взгляда. И понимаешь, что добилась не близости, а лишь еще одного доказательства его абсолютной власти. Над ситуацией и над тобой.  

Джон «Соуп» МакТавиш

  Джонни, как всегда, в гараже, где он ковыряется в мотоцикле, который, кажется, требует вечной починки. На нем заляпанные маслом джинсы и серая футболка с выцветшим принтом какой-то панк-группы. Он что-то бормочет под нос, явно недовольный болтом, который не хочет поддаваться.   — Эй, Джонни, — говоришь ты, прислонившись к косяку.   Он оборачивается, и его лицо, нахмуренное от концентрации, мгновенно озаряется той самой ухмылкой — немного дерзкой и беззаботной, но в глубине глаз таящей ту самую тяжесть, которую он носит в себе.   — О, привет, красотка. Иди сюда, помоги мне подержать эту штуку, пока я…   — Я не для этого пришла, — перебиваешь ты, подходя ближе. Твой палец тычет ему в живот сквозь тонкую ткань футболки. — У меня возникла идея.   Он бросает гаечный ключ на верстак с грохотом, вытирает руки о старую тряпку. Его взгляд тут же становится заинтересованным и игривым.   — Идея, говоришь? Я слушаю, мэм.   — Я хочу использовать твой пресс, — ты говоришь это прямо, глядя ему в глаза, — чтобы кончить.   Соуп замирает на секунду, а потом с его губ срывается тот самый, немного хрипловатый от смеха выдох.   — Серьёзно? Это твой большой план на вечер?    Но в его глазах уже разгорается знакомый и озорной огонек. Он делает шаг вперед, загораживая тебе путь к отступлению.   — Иногда ты одной безумной фразой можешь свести меня с ума, ты в курсе? — Он прижимает тебя спиной к прохладному капоту машины, его губы находят твои в жадном и влажном поцелуе, который пахнет бензином, металлом и им самим.   Он не ведет тебя в спальню. Ему, кажется, нравится именно здесь. Сняв футболку, он забрасывает ее на мотоцикл. Его тело — это история уличных драк и армейских тренировок. Мускулатура не вычурная, но живая и настоящая, покрытая татуировками и бледными шрамами. Его пресс — твердый, с четкими линиями, ведущими взгляд вниз, под ремень.   — Ну что, инспектируй, — он хлопает себя ладонью по животу. — Объект готов к использованию.   Ты сбрасываешь с себя лишнее прямо там, среди запаха масла и резины. Он смотрит на это, прислонившись к верстаку, его взгляд полон восхищения и того грубоватого обожания, которое свойственно только ему.   — Давай же, не заставляй ждать, — подбадривает он, и в его голосе слышится нетерпение.   Ты подходишь, забираешься на верстак, с которого Джонни предварительно смахивает на пол мелкие детали, и садишься на край. Он подходит и встает между твоих расставленных ног. Но вместо того чтобы лечь, он остается стоять, его руки ложатся на твои бедра.   — Знаешь, я думаю, так будет удобнее, — говорит он, и ты понимаешь его замысел. Он позволяет тебе откинуться назад, оперевшись на локти, а сам подходит так близко, что его живот касается тебя. Это ты должна двигаться навстречу.   Ты приподнимаешься с края и находишь контакт. Теплая и влажная кожа встречается с твердой и упругой поверхностью его живота. Ты издаешь стон, и он тут же отвечает низким, одобрительным рычанием.   — Вот так, детка, — хрипит он, его руки крепко сжимают твои бедра, помогая двигаться. — Используй меня по полной.   Он активный участник. Его бедра подаются навстречу твоим движениям, углубляя и усиливая трение. Одна его рука скользит вверх, чтобы ладонью сжать твою грудь, большой палец проводит по соску. Другая остается на твоем бедре, его пальцы впиваются в плоть, оставляя обещание синяков — его любимых отметин.   — Боже, смотри, как ты покрываешь меня, — он смотрит вниз, и его ухмылка становится шире. — Я уже весь покрыт тобой.   Ты ускоряешься, теряя контроль, и он чувствует это. Он наклоняется, его губы находят твою шею, он кусает ее нежно, но ощутимо. Его дыхание горячее и частое у твоего уха.   — Я знаю, ты близко, — шепчет он, и его шотландский акцент становится гуще от возбуждения. — Давай, кончай. Испачкай меня хорошенько. Я хочу завтра видеть твои следы на себе и вспоминать, как ты дрожала.   Его слова, его безудержная и грубоватая откровенность сводят тебя с ума. Оргазм накатывает волной, и ты кричишь, цепляясь за его плечи, твое тело бьется в конвульсиях, а ты беспомощно трешься о его твердый и влажный от тебя живот.   Ты обмякаешь, сползая с верстака, но он ловит тебя. Он прижимает к своей липкой и потной груди, его счастливый и свободный смех разносится по гаражу.   — Черт возьми, — хрипит он, целуя тебя в макушку. — Это была лучшая поломка в моей жизни.   Он не отпускает тебя, а просто стоит, обнимая, позволяя тебе слушать, как его сердце постепенно успокаивается. Потом он отстраняется, смотрит на свой живот и громко смеется.   — Ну, теперь мы оба в масле. Придется принимать душ, —  его глаза блестят озорно. —Но я думаю, мы можем и тут кое-что придумать…   И ты понимаешь, что с ним все никогда не бывает предсказуемо, чинно или слишком серьезно. С ним — это анархия, смех и та страсть, которая сносит голову, но после которой не чувствуешь себя использованной. Только желанной. Безумно желанной.  

Кайл «Газ» Гаррик

  Ты находишь его на крыше вашего временного убежища — заброшенного склада на окраине. Он сидит, прислонившись к вентиляционной шахте, его винтовка лежит на коленях, а взгляд затенен баллистическими очками, сканирует горизонт. Даже в относительной безопасности его тело не расслаблено, а собрано, как пружина. Ты подходишь тихо, но он кивает, не глядя, давая понять, что знает о твоем присутствии.   — Кайл, — произносишь ты тихо, садясь рядом.   Он медленно снимает очки, и его карие глаза, обычно такие острые и отстраненные, смягчаются, когда они находят тебя.   — Все чисто? — его первый вопрос всегда о безопасности. О твоей безопасности.   — Все чисто. У меня есть… просьба. — Ты кладешь руку ему на колено, чувствуя под тканью камуфляжа жесткую мышцу.   Он наклоняет голову, изучая твое лицо.   — Говори.   — Я хочу использовать твой пресс, — ты говоришь это четко, без намека на игру. С ним это работает лучше всего.   Газ замирает. Его взгляд становится пристальным и сканирующим, будто он оценивает обстановку перед штурмом. В его глазах нет ни смеха, ни мгновенного возбуждения. Есть глубокая, сосредоточенная концентрация. Он обрабатывает информацию, ее смысл и ее последствия. Твою уязвимость в этой просьбе.   — Для чего? — спрашивает он наконец.   — Чтобы кончить, — спокойно отвечаешь ты.   Твой ответ, кажется, проходит его внутренние проверки.   Он медленно кивает, один раз.   — Ясно.   Он поднимается, его движения экономичны и точны. Он снимает бронежилет, укладывая его аккуратно рядом, как всегда. Потом стягивает влажную от пота футболку. Его тело обнажается в прохладном ночном воздухе — это не просто спортивное телосложение. Это тело солдата: функциональное, сильное, со шрамами, которые он никогда не комментирует. Его пресс — это не для красоты. Это сердечник, стабилизирующий все его существо. Твердый, как гранит.   Он не ложится на грязный бетон. Вместо этого он подходит к тебе, его руки берут твои бедра и поднимают тебя, усаживая на низкий парапет крыши. Он становится между твоих ног, его руки лежат по бокам от тебя, не на тебе, создавая пространство, которое принадлежит только вам двоим. Его глаза не отрываются от твоих.   — Делай, — говорит он просто. Это не приказ, а разрешение. Своего рода доверие.   Ты дрожащими пальцами снимаешь с себя все, что мешает. Он не помогает, но и не мешает. Он наблюдает. Его дыхание ровное, но ты видишь, как мышцы на его челюсти играют. Ты двигаешься ближе к краю и находишь то, что искала. Проводишь своей нежной и чувствительной кожей по жесткой поверхности его живота.   Ты вздрагиваешь от контраста, и короткий, сдавленный выдох вырывается из его груди. Его глаза прикрываются на долю секунды, а когда открываются снова, в них горит сфокусированный, голубой огонь. Его руки наконец касаются тебя — одна ложится на твое бедро, не сжимая, а просто присутствуя, как якорь. Другая поднимается, и ты ждешь, что он прикоснется к твоей груди или лицу. Но вместо этого его большой палец с грубой кожей очень нежно, почти неуверенно, проводит по твоей нижней губе. Это движение, полное неожиданной нежности от такого человека, заставляет твое сердце сжаться.   Ты начинаешь двигаться, и он позволяет тебе. Он не спешит и не торопит. Его бедра едва заметно отвечают на твои движения, но он дает тебе быть главной. Его взгляд прикован к месту вашего соединения, и ты видишь, как его зрачки расширяются, когда он видит, как твоя влага остается на его коже.   — Кайл, — ты шепчешь его имя.   — Я здесь, — отвечает он хрипло, и это больше, чем просто слова. Это обещание. Его рука на твоем бедре слегка сжимается, направляя тебя, когда ты теряешь ритм. —  Все в порядке. Я с тобой.   Его спокойствие, эта абсолютная уверенность и присутствие в моменте, сводят тебя с ума быстрее, чем любая грубость. Ты чувствуешь, как волна нарастает где-то глубоко внутри.   — Я не могу… я сейчас…   — Знаю, — его голос тихий, как ветерок над крышей. — Позволь этому случиться. Я тебя держу.   И он держит. Физически и тем спокойным, непоколебимым взглядом. Оргазм накрывает тебя не взрывом, а глубокой, всепоглощающей волной, вырывая у тебя тихий и сдавленный стон. Ты цепляешься за его плечи, твое тело содрогается, и он принимает весь твой вес, весь твой момент слабости, не дрогнув.   Когда последние судороги стихают, ты падаешь головой ему на грудь. Его руки наконец обнимают тебя полностью — одна вокруг спины, другая на затылке, прижимая тебя к себе. Он молчит. Просто держит. Его сердце бьется у твоего уха — стойкий, надежный ритм в ночной тишине.   — Все чисто, — шепчет он, и ты понимаешь, что он говорит не о периметре. Он говорит о тебе. Обо всем, что только что произошло.   Газ отстраняется ровно настолько, чтобы смотреть тебе в глаза. Он не улыбается, но в его взгляде нет и привычной суровости. Там есть что-то открытое, почти беззащитное. Он проводит пальцем по своему животу, собирая твою влагу, и смотрит на нее, будто это что-то хрупкое и ценное.   — Следы, — произносит он задумчиво. Потом его взгляд возвращается к тебе. — Мои.   Он целует тебя. Нежно и медленно, совсем не так, как ожидаешь от человека с его репутацией. В этом поцелуе — благодарность, признание и обещание чего-то большего, что лежит за гранью слов и даже этой физической близости.   Потом он просто кладет тебе голову на плечо и продолжает смотреть в ночную даль, одной рукой крепко держа тебя за талию. И в этой тишине, под холодными звездами, ты чувствуешь себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Потому что с ним ты под защитой. Всегда.