Глава 1. Камень, который мы не подняли

Пахло мокрым камнем, железом крови и горелой бумагой. Где‑то в глубине пещеры всё ещё потрескивали бумажные теги, отложенные в боковых нишах; их свет дергался, как насекомые на паутине. Рин лежала у стены, связанная тонкой, как змея, металлической нитью. На щеке — пыль, в волосах — мелкие белые камешки. Она была в сознании и, увидев их, едва заметно качнула головой: не кричи. Какаши понял это без слов. Он на ходу переглянулся с Обито и двумя пальцами показал: двое у входа, один слева, за сталактитом. Обито кивнул, губы побелели. Он всё ещё дышал слишком часто. Эта пещера не была в плане — их гнали глубже и глубже, срезая отступления, как ножом тонкие полоски водоросли. Миссия «подорвать Каннаби‑бридж» уже давно превратилась в «вернуть Рин и унести ноги». Слева с шипением пролетела тройная звёздочка — отражение от маски‑полубалаклавы мелькнуло, и Какаши движением запястья отбил сюрикен в стену. Спрятанный за сталактитом противник выкрутил из печати земляное копьё, но не успел — Обито, неожиданно неуклюжий, но быстрый, рванул вперёд, лезвие куная в горло. Искра, хрип, тёмное пятно. Обито зажмурился на долю секунды, а когда открыл глаза, зрачки были чужими: красно‑чёрный узор судорожно ухватил свет. Шаринган. — Обито! — Рин успела выговорить шёпотом, и в её взгляде было всё: ужас, облегчение, страх — и да, где‑то внутри, тихая радость, будто догнала чью‑то тень. — Потом, — отрезал Какаши. Голос сорвался. Он слышал, как кровь стучит в левой височной кости — там, где несколько часов назад в лесу кири‑нин полоснул его по глазу. Перевязка держалась, но боль пульсировала, как светофор: красный — желтый — красный. У входа вспыхнули печати. Земля под ногами испуганно вздрогнула, как лошадь перед прыжком. — Отходим! — прошипел Какаши. — Сейчас всё поедет. Они не успели сделать и двух шагов, когда потолок издал тяжелый, сочащийся звук, и над ними пошёл трещинами камень. Рин выгнулась к стене, зрачки расширились; Обито, уже успевший перепрыгнуть через лежащее тело кири‑нина, развёл руки, растерянно глядя вверх. Какаши не думал. Мгновение — и он был между ними и камнем, ладони упёрты в холодную плиту, как будто можно было толкнуть гору. — Бегите, — сказал он странно спокойно. В пояснице хрустнуло. Сверху посыпалась крошка, в рот пошла пыль. — Ты издеваешься? — Обито уже был тут, плечо под плитой, кожа на шее натянута. Шаринган крутанулся, как нож в мясорубке. — Втроём вытащим! — Не вытащите. — Какаши перехватил нагрузку на левую руку, и между пальцами хлестануло чувство пустоты — как будто на мгновение он держал не камень, а воздух. Он скосил глаз на Рин. — Рин, нож. Снимай проволоку. Она уже резала. Дрожащими пальцами, быстро. Разрезала, подтянула, вдохнула. Подбежала, схватилась под плиту рядом с Обито. — Не смей... — между зубов выдавила она, — не смей говорить нам «бегите». Потолок стонал. Камень, тяжелый, неправильный, стучал, перекатывался у них над головами, как гигантские кости. Тонкий ливень пыли сменился крупными гранулами. С треском разошлась ещё одна трещина, как молния. И в эту секунду где‑то снаружи, за изгибом тоннеля, снова загудели печати. — Они взрывают боковые кариесы, — выдохнул Какаши, сам не веря, насколько спокойно это прозвучало. — Следующая — над нами. — Тогда тем более... — Обито, сев на ноги, упёрся обеими руками. На висках проступили вены. — Чёрт, да помоги себе, я же вижу, где нагрузка! Сдвигается... чуть вправо... Рин, на счёт три! — Раз, — сказала она. — Два, — сказал Какаши. Третьего не случилось. Нить где‑то в глубине камня перерезала кто‑то очень ловкий. Плита, на которую они втроём опирались, вдруг стала жилеобразной, съехала на ладонь — и ударила. Рин успела откатиться, Обито тоже, а Какаши — нет. Плита вдавила его в землю, и вспышка боли была настолько белой, что на мгновение он перестал слышать собственную грудь. Мир сошёлся в одну боль. — Какаши! — бросился Обито. — Стой! — Он сам удивился, как твёрдо прозвучало. — Следующая. Уводи Рин. — Иди к чёрту, — сказал Обито без привычной мягкости. Он трясущимися пальцами схватил краёк плиты. Шаринган рыскал по камню, иссушая его взглядом, как ветер. — Можно… если поддеть тут… Рин — Рин, у которой были маленькие тёплые руки и самый несгибаемый хребет на их троих — сглотнула и села на корточки, оглядела: справа — боковой ход, слева — завал, впереди — пыль, позади — вычисленные движения врагов. Она смотрела на Какаши и видела то, чего он сам не видел: как он не может уже более держать плечи ровно, как у него дрожат пальцы под камнем, как кровь подбирается к губам тонкой линией. — Обито, — сказала Рин тихо, ведь в этом шуме и так невозможно было услышать сердце, — если он сейчас отпустит — нас превратит в пастилу. Он прав. Уводи меня, и мы вернёмся. — Мы всегда возвращаемся, — выдохнул Обито, но глаза пахли солью. В этот момент новый удар прошёл по пещере, как подкожная волна. Где‑то справа раздался крик и мгновенно оборвался. Плети камня — тонкие поначалу — вдруг стали толще, как корни старого дерева. Потолок опустился ещё на палец. Под грудины Какаши хрустнуло, он едва вздохнул. — Приказ, — произнёс он ровно, вставляя в голос всё, чему их учил Минато. — Отход. Выполнять. Обито хотел спорить. Но он умел слушаться, если это могла спасти тех, кто был рядом. Он сжал зубы так, что хрустнуло где‑то в ухе. Он склонился к Какаши и — на секунду — коснулся лба к лбу, так как они иногда делали на тренировке, когда нечего было сказать. — Держись, — сказал он очень тихо. — Уведи её, — сказал Какаши. Они побежали. В их бег вплелись сыпучие шаги призраков: проскальзывание по влажным камням, запах мокрой земли, шорох повязки, перетянувшей Рин плечо. Сзади грохотало. Обито оглядывался каждые десять шагов. Рин не оглядывалась вовсе. У выхода их встретили двое. Печатей Обито никогда не делал так быстро. Он не помнил, как бросил кунаи, когда схватил за горло первого, как Syuiton кири‑нина ударил по стене и раздул пар — он единственное видел движения, как предсказанная линия, как перо по воде, и в каждом движении была чужая мелодия — не его, но теперь вдруг — его. Шаринган пел в крови. Рин прикрыла его, кинжалом по запястью, и он услышал её резкий вдох — не от боли, от точного удара. Они выскочили в более широкий тоннель и, не сговариваясь, свернули налево — там, где тропа уходила к воде. Шум реки заполнил всё, и здесь, в тёмном коридоре, на секунду мира стало больше: вода уносила пыль, и воздух был прохладный, как вечерний чай. — Дальше — вправо и вверх, — прохрипела Рин. — Вернёмся окружно — сверху. Мы вытащим его. Слышишь? — Слышал, — он даже не пытался скрыть, как у него дрожат руки. — Рин... если с ним… — Не если. — Она резанула взглядом. — Где твоя аксиома, Обито? Он заморгал. Когда‑то, давно — вчера? неделю назад? — он сказал это Какаши и Рин, почти с вызовом: «В мире шиноби те, кто нарушают правила — отбросы. Но те, кто бросают товарищей, — хуже отбросов». Тогда Какаши отвернулся. Сегодня он поставил под камень своё тело. Мир перевернулся. — Мы возвращаемся, — повторил Обито. — Мы всегда возвращаемся. Они поднимались на свет, глотая дым и срывая ногти об камень, и время сжалось в одну жёсткую нить. Наверху уже пахло сосной. Над пещерой — проплешина неба. Дрожащие сосны, кусты, острый запах смолы. Обито обернулся назад, указал рукой: туда. Рин, не теряя времени, закусила рукав, чтобы не дрожали зубы, и кивнула. Они спустились по склону к другому входу — узкому, как щель. Обито присел и посмотрел внутрь. Шаринган ловил остатки тепла, как собака след. Было тепло — недавно тут прошёл кто‑то, очень странный, очень не‑человек. Запах — сладковатый, белесый, как случайно раздавленное яйцо. — Что это? — прошептала Рин. — Не знаю, — Обито сглотнул. — Но — там. Они забрались внутрь. Узкий ход вывел их в боковую камеру, где минуты назад они держали ров над головой. Плиты были сдвинуты. Камень, который стиснул Какаши, лежал чуть в стороне, словно его не поднимали, а отскребли. Пыль осела. Больше всего бросались в глаза следы на земле — не босые, не в сандалиях — скорее, от чего‑то мягкого, насквозь влажного, как мох. И — белёсые волокна, цепляющиеся за выступы, как корни. — Какаши! — позвал Обито. Эхо вернуло О... О... О... Тишина была злой. Рин опустилась на колени там, где ещё недавно было человеческое тепло. Камня не хватало с правой стороны — его как будто выели. Она провела пальцами по стене: мелкая пыль, запах, от которого хотелось вымыть руки до локтей. Её ладони дрожали. На камне была кровь, но её было мало. Слишком мало, чтобы… — Он жив, — сказала она вслух, и голос прозвучал, как нож. — Его забрали. Кто‑то забрал его. — Кто мог? — Обито почувствовал себя на секунду мальчиком из придорожного домика, который всё ещё делает вид, что он шиноби. — Данзо? Корень? Нет... они не ходят тут. Кири? Им не до того… Кто ещё? Рин не отвечала. Она поднялась. Пальцы нашли металл, он был холоден. И вместе с холодом на неё накатила другая, более древняя, чем страх, дисциплина: делать то, что должна. Она кратко осмотрела место: нет следов борьбы; слабая вмятина на камне — кратко‑сильная нагрузка сверху; словно выдернули его вниз, как пробку из бутылки. От стены тянулся слабый след чему‑то липкому, тянущемуся, и тянулся к тому узкому ходу, через который они пришли. — Уходим, — сказала она после секундного раздумья. — Сейчас начнут сыпать снова. Мы вернёмся с минной бригадой. Мы... мы ещё придём. Обито стоял, сжимая кулаки до боли. В голове пусто. Что надо было сделать? Остаться? Умереть рядом? Взорвать всё к чёртовой матери? Рин коснулась его плеча. — Обито. Он вздрогнул и кивнул. Она была его точкой опоры. Он не понимал как, но именно это и спасало. Они выбрались и отступили к лесу, используя те же ходы, только наоборот, и всё время, что они шли, Обито рассказывал себе: он жив. Он должен быть жив. Он умрёт, если я скажу иначе. Он сжёг бы весь мир, чтобы это было правдой. На опушке, где ветер, наконец, выдул из груди пыль, Рин остановилась. Тишина леса была слишком громкой: птицы заткнулись, потому что где‑то там, за их спиной, живые люди делали из горы ржавую пасту. Рин развернулась к Обито лицом. Она выглядела — не сломанной. Совсем наоборот: как струна, подтянутая до высокого «ля». — Обещай, — сказала она. — Обещай, что мы не рухнем. У Обито пересохло в горле. — Я... — сказал он хрипло, — я... не знаю, как. Если... если с ним… — Обещай, — повторила Рин. Она взяла его за запястье, теплые пальцы, грязь под ногтями, живое. — У нас не остаётся роскоши развалиться. Если мы развалимся — это всё, чем он станет. Пустое место на камне. — Ты права, — сказал Обито. Когда он говорил это, он имел в виду другое: «Ты — мой якорь, пока я тону». — Мы будем жить, — тихо сказала Рин. — Так, будто он смотрит. Мы будем добры к тем, к кому он не успел. Мы будем приходить к Памятному камню, если на нём окажется его имя, и будем говорить ему, что у нас всё получается. И мы вернёмся за ним, если есть хотя бы тень шанса. Обито кивнул. Ветер тронул его повязку. Он почувствовал, как внутри, под грудиной, шевельнулся, вероятно, первый, настоящий взрослый страх — не перед смертью, а перед тем, что надо будет жить. — Обещаю, — сказал он, и в это слово втиснул всё: вину, злость, любовь, надежду. Они двинулись к Конохе. Лес шептал о своей, независимой от людей, жизни, и только одна ветка осталась глазами уткнутой в ту пещеру, откуда не выходил их друг. Вставка. Тёмная вода Я открываю глаза, но света нет. Я не уверен, что у меня есть глаза. Просто есть ощущение: я — это ещё я. Я — это не камень. Это уже что‑то. Меня держит мягкое, как мох, как прикорневой грунт, куда ступаешь ногой и она проваливается чуть‑чуть, от чего приятно, если ты жив. Но сейчас это не приятно. Это вязко. Это как будто я — в белке яйца. Смешно. Почему смешно? Наверное потому, что мне двенадцать, а я думаю про белок яйца. Наверное мне тепло. Мне тепло. — Не шевелись. Голос старика. Очень старика. Так говорят в деревне старые деревья. Они говорят не голосом — тем, что их корни давно переплелись с чем‑то земным, и ты слышишь не уши, а костями. — Кто вы? — спрашиваю я. Я не спрашивал. Я просто подумал, и это отозвалось звуком. Значит, я не умер. Значит, у меня есть ещё одна проблема. — Тот, кто видел больше, — шепчет старик. — Тот, кто знает узелки на верёвке времени. Передо мной — нет, вокруг меня — как будто вода, и в ней — обломки света. Я вижу — не глазами — клочья будущего. Махнула плащом знакомая оранжевая ткань — Минато‑сэнсэй? — его рука тянется в сторону, где что‑то лохматое, огромный силуэт, как гора из шерсти, в глазах — красные солнца. Чья‑то кровь на белом полу. Женщина — волосы как расплавленный металл — улыбается, сжимая ребёнка, на щеках у него — полоски, как у котёнка. Ребёнок кричит так громко, что у меня закладывает уши, которых нет. Я хочу закрыть их. У меня нет рук. Я хочу уснуть. Я не могу. Смена. Небо, чёрное, как зрачок. И на нём — глаз. Огромный. Как луна, только с рисунком, от которого ломит зубы. Он смотрит на меня, и мне хочется отвести глаза, как тогда на тренировке, когда Минато‑сэнсэй поймал меня на том, что я жульничаю в разборе техники. Я вижу лица. Одно — странно знакомое и незнакомое: мальчишка, но с глазами, которые могут разделить мир пополам. Он улыбается, хотя мир горит. Его зовут... почему я знаю, как его зовут? Наруто. Имя как вихрь из воды. Он... мой? Нет. Он — чей‑то. Он — чей‑то сын. Он — почему‑то — важен. Чьи‑то руки, переплетённые так легко, что я чувствую, как пальцы касаются пальцев, и глупое сердцебиение под ними. Обито и Рин, взрослые. Они стоят спиной к спине, и между их плечами — полоса света. Они целуются — в ворованную секунду перед тем, как опять бежать. Я отвожу взгляд — не потому, что мне стыдно. Просто потому, что это так правильно, что мне будет больно. — Вижу, — говорю я. Или думаю. — Это... это будущее? — Будущее не одно, — ласково говорит старик. — У верёвки времени много жил, как у дерева — колец. Но есть узлы. Есть крепкие узлы, которые держат всё. Их нельзя развязать. В них — смысл. Ты видишь узлы. — Узлы, — повторяю я. Камень? Пещера? Мои ребра ноют где‑то на краю этого тёплого липкого сна. Минато‑сэнсэй... Кушина‑сан... ребёнок Наруто... Обито, Рин... лунный глаз... белые... снег? Нет. Люди. Люди белые, как стручки фасоли, целая армия. Они лезут из земли. — Ты хочешь мира, — старик бубнит, как вода под корягой. — Ты видел, как ломаются плечи мальчишек, когда им дают меч. Ты не хочешь, чтобы их делали заново. Мир — это не ментальная программа. Мир — это правильный узел на правильном месте. Я помогу тебе его завязать. Ты будешь моим пальцем. Я не знаю, что ответить. Я пытаюсь дышать и не могу. Мне кажется, я тону. Липкая вода ласкает мне щёки. — Обито, — говорю я вместо ответа. — Рин. Оставьте их. Они должны быть светлыми. Если что‑то должно сломаться — пусть сломаюсь я. — Добрый мальчик, — шепчет старик. — Добрый мальчик — это правильный палец. Вода глотает меня с головой. Конец вставки Они шли и шли, пока лес не стал мягким, а горы — фонарём сзади. Остановка у ручья была молчаливой и функциональной: вода — на перевязки, мох — под повязки, рисовые шарики — в рот, без вкуса. Рин повязала Обито левое предплечье — там, где кто‑то всё же успел полоснуть — улыбнулась ему так, как умеют улыбаться те, кто уже умеет держать чужую боль в руках, и отступила на два шага. — Ты справился, — сказала она. — Я? — он дернулся, как будто его упрекнули. — Да. — Она кивнула на ножны, которые он так и не выпустил из рук, на глаза, в которых ещё стояла чёрно‑красная спираль. — Ты сделал ровно столько, сколько мог. И — ты не оставил меня. Это... важнее, чем ты думаешь. — Я оставил Какаши. — Мы оставили его на секунду. Чтобы вернуться на годы. — Рин говорила очень тихо, как будто боялась сломать что‑то ещё. — Я жива. Ты жив. Значит, есть кому вернуться. Обито кивнул. Он хотел сказать ей, что боится закрыть глаза, потому что тогда увидит камень. Он не сказал. Он только поймал её взгляд и понял, что она видит ровно то же. Они обменялись коротким, неуклюжим кивком — как люди, которые попали в один окоп. Ветер чуть сместился, и на секунду между деревьями блеснуло небо. Обито посмотрел вверх. Ему почудилось, что там — дыра в облаках в форме глаза. Он покачал головой, прогоняя глупую мысль. — Пойдём, — сказал он. — Нам надо успеть до темноты к оборонительному посту. Потом — Коноха. Потом — Минато‑сэнсэй. И... камень. Слово «камень» прозвучало иначе. Не как предмет. Как место. Как имя. Они двинулись быстрее. За их спинами, где‑то в глубине горы, липкая тишина затаивалась и моментами отзывалась в лесных корнях странным, несвойственным для неё холодом. Под землёй, в тёмной камере, что‑то белёсое колыхнулось, словно вздох. И мальчик, которого зовут Какаши, — или то, что от него осталось — потерялся на секунду между двумя снами: тот, где у него под ладонями камень, и тот, где глаз на небе моргнул, и мир стал на миг тихим, как дно озера.