Глава 2. Имя на камне

Верстовой столб с канавкой в форме листа встретил их на рассвете. Оранжевые флажки поста дрожали на ветру, мокрые от тумана. Рин и Обито шли, не разговаривая, и молчание было не пустотой, а верёвкой, на которой они держались оба. Часовой опустил копьё, но, увидев повязки, кровь и знак Минато у них на налокотниках, вскинул руку, крикнул внутрь. Из‑под навеса вышел худой, как бамбук, медик в зелёном жилете, за ним — двое чуунинов со свитками. — Пост! — Рин отрапортовала сразу, без паузы на вдох. — Команда Минато. Миссия по Каннаби прервана из‑за вмешательства сил Кири. Один боец пропал — Хатаке Какаши. Последний контакт — подземная пещера на координатах… Она тазобедренным движением вытянула карту, обмакнула перо. Рука не дрожала. Чернила ложились тонкой линией. — Кровь? — спросил медик, взгляд втыкая в их бинты. — Наша. Мало. — Рин качнула подбородком. — Чужая — на месте схватки. Следы вывода из‑под завала неизвестной стороной. Нестандартные. — Понял, — медик коротко оглядел Обито, оттянул у него нижнее веко. — Шаринган? — Сам пришёл, — хрипло ответил Обито. Он всё ещё видел в каждом движении постового траекторию; было трудно не видеть. — Я… позже. — Позже, — кивнул медик. — Сейчас — рапорт. Хокаге уведомили. Он… Он не договорил. Воздух вздрогнул, как от ударной волны, и на три шага от них, между двумя стульями, где ещё секунду назад никого не было, встал их сенсэй. Жёлтый, как вспышка печати, плащ, светлые волосы, глаза — уставшие и добрые одновременно, а между бровями — морщина, которую они знали по выражению «придётся сделать больно, но по‑другому никак». — Я здесь, — сказал Минато ровно. — Рассказывайте. Они рассказали. Без украшений, без пауз на горло. Обито говорил точно; где не мог — Рин подхватывала. Минато слушал не как командир — как человек, который знает цену каждому их слову. Когда они договорили, он на несколько секунд замолчал, глядя в сторону, как будто там, над шкафом с бинтами, была карта всего мира. — Пойдём, — сказал он. — Сейчас. Отдыхаете — потом. — Сенсэй… — начал Обито. — Это не просьба, — мягко ответил Минато, и у Обито сжались пальцы на ремне от ножен. Он кивнул. Они вернулись в горы через минуту — тишайшими вспышками Хираишина, на метки, оставленные заранее под соснами. Воздух там пах иначе: железом, известью, чем‑то белёсым, липнущим к ноздрям. Не свежей кровью — чем‑то… не живым. Минато сдвинул лобную повязку на сантиметр, взгляд стал глубоким, как колодец: он «слушал» чакру, как слушают море, опустив голову в раковину. Их сенсэй был не только самым быстрым — он был тем, кто умел слышать то, что не кричит. — Держитесь за мной, — произнёс он и пошёл внутрь. Пещера будто за ночь сморщилась. Вход просел, камни — отполировались об чьи‑то мягкие, вязкие тела. Минато пригнулся, и они проскользнули в боковую камеру — ту самую, где камень вдавил в землю тело друга. Рин остановилась там же, где вчера опускалась на колени. Ничего не изменилось — и всё поменялось: чужой запах выелся в стену. Минато провёл ладонью над насыпью, будто гладил маленького зверя: — Органика… чужая. Не Кири. Не Корень. И не наши. Это… — он чуть сморщил нос. — Это как болотный мох, только злой. — Зецу, — прошептал Обито, не зная, откуда знает это слово. Оно пришло как звук из будущего — «зе‑цу», мягкое, почти смешное, но неприятное, как слизь. У него побежали мурашки. — Откуда… — Минато хотел спросить, но отложил. — Неважно. Первое: тела нет. Крови мало. Значит, либо забрали живым, либо… — он не придумал «либо», которое было бы лучше. — Второе: следы уводят вниз, не наружу. Я прослежу. Он сел, сложил печати. На секунду вокруг его рук засветились тонкие нити — как паутина на солнце. Эти нити потянулись вглубь камня, щупая тьму. Минато был терпелив, как вода. Через минуту он открыл глаза. — Дальше — пусто. Он исчез. Не как человек. Ему… помогли раствориться. Слова падали, как сухие веточки. — Что мы можем? — спросил Обито. Во рту было сухо, как песок. — Можем не сдаваться, — мирно сказал Минато. — Можем поставить метки. Можем предупредить АМБУ о неизвестной угрозе в горных туннелях. Можем — в последнюю очередь — признать, что враг может быть старше и глубже, чем нам хочется. Обито молча кивнул. Мира становилось слишком много — и он был из тех, кто в избытке мира теряет себя. Рин стояла рядом, и этот факт держал его, как ремень на скале. Они поставили метки. Заложили бумажные мины на случай возвращения «злых мхов». Минато оставил в камере крошечный кусочек куная — метку Хираишина, тоньше волоса, в надежде, что когда‑нибудь… Когда они вышли на свет, день уже стоял высоко, и сосны шумели так ровно и мирно, что хотелось ненавидеть их за это. — Я объявлю Хатаке Какаши пропавшим без вести, — сказал Минато. — С сегодняшнего дня начнётся поиск, и все наши, кто знает горы, будут работать. Семь дней. Потом… если не будет нитей… — он сделал паузу, — мы запишем его имя на камне. И будем жить так, чтобы не стыдно было приходить туда. Обито втянул воздух и выдохнул: — Да, сенсэй. Минато положил одному руку на плечо, другой — на плечо Рин. В этом жесте было всё, что важно: «Я рядом»; «Я злюсь ровно настолько, чтобы эта злость согревала, а не жгла»; «Я взрослый и возьму на себя то, что вам не потянуть». — Вы молодцы, — сказал он. — Вы сделали всё, что могли. Теперь — еда, сон, душ. Потом — тренировка. Мы будем работать, пока наши руки помнят, как это — держать товарища за ворот. Вставка. Белая комната Я всплываю на секунду и чувствую, что у меня есть язык. Он сухой, как палка корицы. Я хочу им повернуть слова, как ключ в замке. Но слова рвутся. Вокруг — бело‑зелёное, как весенний рассол. Я двигаю пальцем — нет. Я двигаю глазом — странное щёлканье. Я слышу — где‑то утром поет птица. Она смеётся надо мной. Смех птицы — это смешно. — Ты видишь лучше, — старик шевелит воздух, и воздух шевелит меня. — Узор твой будет сложнее, чем у тех, кто бегает быстро. Тебе повезло. — Повезло, — повторяю. Мне хочется смеяться, но рот не работает. Хорошо, что не работает. Иначе я бы сказал что‑нибудь глупое. Обрывок — шишковатая рука, ногти, на которых грязь как земля, оттягивает веки мальчишки с чёрными, как ночь, волосами. Мальчишка смотрит на меня и прошивает взглядом. В его глазах — красная пыльная спираль. Я знаю это слово — шаринган. Я знаю его лицо — Обито. У него на скуле — шрам, которого раньше не было. Хорошо, что у него есть шрам. Это значит, что он жив. У шрамов такая логика. Старик смеётся, и его смех похож на кашель древнего дуба. — Ты любишь их. — Да, — отвечаю. Ответ сам, как перо на воде. — Это делает тебя мягким. А мягкое — удобное. Ты будешь хорошим сосудом. В мягкое легко переливать. Если бы я умел плюнуть — я бы плюнул. Если бы у меня были руки — я бы показал старикам кое‑какие знаки. — Я хочу мира, — думаю я. — Если ты правда видел будущее — расскажи, где узлы. — Мальчик с лисом — узел, — говорит старик. — Живи так, чтобы он вырос. Девочка с руками — узел. Пусть у неё не будет того, что в другом будущем портит её кровь. Парень из Тумана — узел. Он будет шарнир. И глаз на небе — узел. Его либо надо, либо… выбить из глазницы, и тогда останется дыра. Дыры любят ветер. — Я не люблю ветер, — почему‑то говорю я. — Он мешает тренироваться на деревьях. И тут мне становится стыдно. Потому что я думаю о глупостях. Потому что я — ребёнок. Потому что я в белом клейком чане, и кто‑то шепчет мне про глаз на небе, а я думаю про тренировки. Старик гладит меня невидимой рукой — не по голове, а по лопаткам. Чужая, но почти теплая. Это мерзко. — Тебя сломали камнем, — говорит старик. — Дальше — тебя будем складывать. Как нужно. Я пытаюсь вырваться — из паутины, из рассола, из стены. Не получается. Тогда я делаю то, что умею лучше всего: выбираю. Если меня будут складывать — пусть кладут меня между руками этой девочки и смехом того мальчика. Пусть я стану мостом, если уж я — доска. Пусть по мне пройдут, лишь бы кто‑то дошёл. Конец вставки Коноха дышала беспокойно, как дом, в котором роды и похороны соседи через стену. Летом деревня пахнет хвойными мазями, дымом рисовых котелков и свежими лавками; сегодня к этим запахам добавился медовый — с едва уловимой горчинкой — запах траурного масла. Ряд торговцев платками выставил чёрно‑белые ткани рядом с цветными, и это выглядело неправильно, как осколок ночи в дневном небе. Сначала были поиски. Семь дней — от рассвета до заката — группы шиноби, охотники, сенсоры, собаки — все, кто умел, рыскали по горам. Паккун — коренастый, неказистый на вид пес с глазами, которые понимали слишком многое — раз двадцать брал след и раз двадцать терял его у каменной дырки, куда нос не пролезал. Он приходил, садился у ног Минато и смотрел вверх, как будто извинялся за то, что у собаки всё же собачьи возможности. На восьмой день на Памятном камне освободилось место. Камень — не просто базальт. Это — стирающее и хранящее одновременно. Его поверхность была похожа на воду и на шкуру. На нём не было чужих имен, как на стелах, где выбивают списки. На нём были имена тех, о ком помнили не в колокол, а по именам. Высекали штихелем старый, широкий мужчина с белыми бровями и девочка из клана Нара, тонкая, с аккуратными руками. Они работали молча. Рядом стояли Минато, Данзо на полшага сзади — как тень, Четвёртый не смотрел в его сторону, но знал, что он здесь, — Рин, Обито, несколько джонинов, включая Гая. Гай пришёл в своём зелёном трико и чёрной повязке — оголённый нерв — и держался прямо, будто у него на голове стояла книжка. — Имя? — шепнул мастер, хотя мог бы посмотреть в список. Но он спрашивал всегда. Не для себя — для тех, кто говорит. Минато вдохнул. — Хатаке Какаши. Мастер кивнул. Девочка подтянула свечу, огонь лизнул металл. Резчик повёл штихелем. Обито смотрел, как появляется сперва «Ха», потом «та», потом «ке», и каждая буква была, как удар. Штихель шёл неторопливо, будто знал, что торопиться — значит испортить черту, и тогда целое слово ляжет криво. Обито впервые понял работу времени глазами: она резкая и терпеливая одновременно. Когда имя было готово, Рин вышла вперёд. Она была в чистой форме; волосы тщательно заплетены; руки — надрезы от бинтов — незаметны. Она приложила ладони к камню — так делают все, кто приходит не посмотреть, а поговорить. Кожа на камне была прохладной. — Привет, — сказала Рин. — Мы вернулись. Мы… мы притворяемся сильнее, чем есть. Но ты нас знаешь. В общем, мы стараемся. Обито хотел сказать шутку, как когда он нервничает. Он не сказал. Он подошёл и тоже приложил ладонь. Кожа к камню. Как будто камень может на секунду стать тёплым. Мозг — глупая штука — сделал это так, что ему действительно на долю мгновения показалось: тепло. Как будто изнутри — из глубины имени — отзывается кто‑то, кто никогда не был многословен. — Не обижайся, — тихо сказал Обито. — Что мы тогда ушли. Мы… — перевёл дух, — мы вернёмся за тобой. Я… если ты вообще… — он оборвал дробь слов. — Мы будем жить. Я буду жить. Даже если от этого хуже. Сзади тихо прочистили горло. Это был Гай. Его глаза были влажные, но улыбка — такая, что видно зубы. — Какаши‑кун, — сказал он — в пустоту, в камень, в воздух — так, как будто тот стоял рядом, руки в карманах. — Я буду тренироваться в два раза больше. Я… даже если у меня нет твоего шарингана, я… хам! — он сбился — и сам усмехнулся. — Я стану сильнее, чтобы однажды показать тебе бОльший лист молодежи! Ты же не думаешь, что уйдёшь и оставишь соперника без финишного забега? Люди улыбнулись, несмотря ни на что. В таких словах был кислород. Данзо смотрел на Гая и как будто отмечал карандашом что‑то у себя в голове. Минато — посмотрел на Данзо, как на острый гвоздь. Данзо сделал вид, что не заметил. Потом были чай и рисовые колобки на траурной площадке, где шумит бамбук. Люди приходили, кланялись, говорили слова, которые в таких случаях говорят. «Он был лучшим из нас». «Он был слишком молод». «Он был взрослым раньше, чем надо». Многие молчали. Это было лучше. Минато нашёл их двоих у перил. Он стоял рядом, не лез внутрь. Его тень падала ровно, как линия у разметки. — Обито, — сказал он. — Глаз. — Да, сенсэй, — тот развернулся. — У меня… я не знаю, как это выключать. Всё слишком много. Я… — Это нормально, — Минато улыбнулся краем губ. — Твой мозг учится. Он будет уставать. Мы научим тебя ставить «шторы» — закрывать часть окон. И я подучу тебя тому, что он уже умеет. Но пока — спи побольше. Это не слабость — это вложение. — Я попробую, — кивнул Обито. — Рин, — Минато повернулся к ней. — Ты — медик нашего уровня. Я буду загружать тебя. Но не выжимать. Как только почувствуешь, что начинаешь делать то, что обычно делаешь легко — тяжело, — подходи ко мне и говори: «Стоп». Это приказ. Рин кивнула. В её кивке было чужое — не из Минато — упрямое «я не подведу». Минато это увидел и решил: придётся следить вдвое внимательнее. — И последнее, — сказал он. — Тренировка завтра в семь. Лёгкая. Мы начнём заново. У нас осталось много узлов. Слово «узлы» ударило слишком близко к тем, что слышал под камнем другой мальчик. Но никто этого не знал. Вечером Обито пришёл к реке. Рин пришла на пять минут позже, как будто они договорились. Они ничего не договорились. Река делала то, что делает всегда: текла мимо, равнодушная и добрая. У неё свой календарь. — Он бы сказал что‑нибудь язвительное, — произнёс Обито, глядя в отражение в воде, где у него глаза казались не красными, а просто тёмными, как уголь. — Про то, как мы драматизируем. — А потом остался бы сидеть рядом, пока мы не перестанем дрожать, — сказала Рин. — Да, — сказал Обито. Они сидели, подвесив ноги в прохладной воде, и молчали. Когда стало прохладно, Рин поднялась. — Завтра — в семь, — сказала она. — Я приду раньше. Разведу чай. — Я тоже, — сказал он. — Спи, — сказала Рин. — А ты? — Тоже попытаюсь. Она ушла, и он остался смотреть на звезду, которая выбралась из‑за крыши дома Хюга. Ему казалось, что если долго смотреть на звёзды, они перестают быть красивыми и становятся пока что непонятными механизмами. Это помогало. Вставка. Сшивание Меня вернули в тело. Это было неожиданно. Сначала — как будто снизу вверх в тебя вставляют столб — позвоночник — и он скрипит. Потом — руки, которые я страшно хочу поднять, но не успеваю — как будто они уже чужие. Потом — глаза. Один — будто заморожен, другой — слушает, как океан. Я понимаю, что это не мои глаза. В смысле — технически мои, но один — из чьих‑то рук. Он смотрит иначе. Мир через него — как роса под микроскопом. — Тебя лечат, — шепчет старик. — Это такой вид техники. Мы живые люди. Нам надо, чтобы ты был живой. И чтобы ты умел делать то, что живые обычно не любят. — Что? — спрашиваю я. Голос скрипит, как дверь. Это даже приятно. Значит, я снова человек. — Вынимать людей из мира, — ласково говорит он. — Как ты вынимал из‑под камня. Только не руками. Другими способами. Ты — мягкий. Мягкие бывают невыносимо твёрдыми, когда они решают, что это правильно. Я хочу возмутиться. Я понимаю, что не смогу. Тогда я выбираю: буду молчать, пока не пойму слабые места. Буду кивать, пока не пойму узлы. Я маленький мальчик, которого собираются использовать как палец. Но у пальца тоже есть ноготь. Он острый. И если что — я царапну. Старик гладит мне волосы. Я ненавижу это. — Смотри, — шепчет он. — Это — как будет, если ты не поможешь. Я вижу — Коноха в огне. Башни — как свечи. Люди — маленькие, как муравьи. И мальчик с лисом — один, на площади, кричит. Ему никто не отвечает. Он один. Это худшее, что он может получить — не смерть, не рана. Одиночество. — Хорошо, — говорю я. — Я помогу. Я… — голос дрожит, — но если ты тронешь их… — Я не трону, — обещает старик, и его обещание — как мокрая тряпка, брошенная на голову. Вроде не больно. Но неприятно. Конец вставки Утро было чистым. На тренировочном полигоне номер Три Минато разливал чай из термоса, который дал ему Ирука‑сенсэй — на несколько лет старше, но всегда относящийся к нему, как к младшему брату. Это был крепкий, чуть горький чай, который на пустой желудок бьёт, как лёгкий алкоголь. Обито пришёл раньше — не спал вовсе — и сел на бревно. Рин пришла спустя минуту, волосы заплетены в две косы — редкость — и это простое изменение делало её лицо моложе. — Мы начнём с дыхания, — сказал Минато. — И с тех движений, которые у вас уже в мышцах. Будто мы не умеем ничего нового. Потому что самое новое — это то, что вы вчера пережили. И это надо обложить чем‑то знакомым, чтобы оно не разлилось. Они делали плавные шаги, ставили пальцы на печати, не доводя их до конца. Они дышали по счёту. Они бегали короткими отрезками. И где‑то на третьем круге Обито поймал себя на том, что ритм сердца перестал напоминать барабан на войне и стал похож на метроном. Это было сносно. — Молодец, — сказал Минато. — Шторы — потом. Сейчас — жить. Он был тем удивительным учителем, который умеет не только «сделать сильнее», но и «сделать обратно человеком». Обито думал иногда, что это важнее. Рин думала, что в следующий раз она скажет ему «спасибо», а потом ругала себя, потому что «в следующий раз» звучит так, будто может не быть «следующего». После тренировки Минато задержал Обито. — Когда готов, — сказал он, — я покажу тебе, как закрывать шаринган. Это как опускаешь веки — только внутри. И… — он замялся на долю секунды, — кое‑кто — из отдела — захочет поговорить с тобой. Они скажут, что ты должен. Никому ничего не должен, кроме того, что сам решишь. Если что — я рядом. Это был не тон приказа — тон предупреждения. Обито кивнул. Он уже чувствовал на себе чужие взгляды. В складке леса кто‑то стоял — сначала показалось, что просто мрак. Потом — как будто движения. Он повернулся — там никого. Но на коре осталась еле заметная царапина — ровная, как ножом. Корень всегда оставляет свои линии. — Я не пойду к ним, — сказал он пустоте. — Я — с вами. Пустота ничего не ответила. Пустота — вежливая, как чиновник. Днём Рин сидела в госпитале — стерильный запах, зелёные шторы, живые и вчерашние, то есть «после ночи» раны. Она шила тончайшие сосуды так, как шьют кружево — не ради красоты, а ради функциональности. Она ловила себя на том, что лицо у неё спокойное, руки — тоже, внутренности — как старый барабан: вмятины есть, но он всё ещё звучит. Она думала: «Я стану тем, кто собирает». И каждый собранный палец, шрам, глаз — будет маленькая победа в той войне, где мы проиграли камню. Вечером они снова пришли к реке. На этот раз Обито принёс две булочки с нутовой пастой, Рин — бутыль светлого урона. Они ели, жмурясь от простого удовольствия — горячее, мягкое, сладковатое. Жизнь. Когда они доели, Обито вытянул ноги и вдруг рассмеялся. — Что? — Рин улыбнулась краешком губ. — Представил, — сказал он, — как Какаши видит нас сейчас — и морщится: «Вы опять едите это…» — и закатывает глаз. — А потом вытаскивает свою дурацкую книжку, — добавила Рин. — И делает вид, что нам не интересно. — А мы… — они произнесли одновременно: — смотрим через плечо. Они засмеялись. Непринуждённо. Чисто. И смех — иголка в подушку страха — вошёл точно, улёгся, остался. Вставка. Маска Мне дали маску. Смешно. Это — плотная ткань и твёрдый полимер на щеке. Она пахнет резиной и чем‑то старым. Я надеваю её и понимаю, что глаза — это не всё, что нужно, чтобы видеть. Ещё — как ты поворачиваешь шею. Как ты дышишь. Как ты делаешь вид, что дышишь. Меня учат ходить так, чтобы меня не узнавали те, кто знали меня лучше всех. — У тебя будет имя, — шепчет старик. — Оно будет — не твоим. Это приятная свобода: быть тем, кем ты не являешься. Некоторые платят за это жизнь. Ты — заплатишь немного больше. — Сколько? — спрашиваю я. — Всё, — отвечает он ласково. — Но тебе вернут часть. В конце. В другом месте. Я смотрю на своё отражение. Лицо — не моё. Глаза — не мои. Голос — не мой. Это удобно. Если я — не я, значит, это — не я сделал. Значит, мои друзья — не обидятся. Значит, я… — я держу в голове, как гвоздь, образ — мокрые волосы Рин, когда она смеётся, и тёплую ладонь Обито, когда он стучит кулаком мне в плечо. Я держу это как пароль. Если однажды я забуду, куда идти — я положу этот пароль в дверь. — Скоро, — говорит старик. — Скоро ты увидишь.