Глава 2

      Следующим днем, после похорон Галки-Рукавички, шла суббота. Около девяти бабушка собралась на кладбище — отнести Рукавичке «завтрак». Так принято: утром после похорон носить на свежую могилу печенье, конфеты, да наливать стопочку. После на кладбище подтягивались местные пропойцы — кто первым успел, тот и помянул. Оставшиеся крошки растаскивали мыши да бесстрашные маленькие синицы.       Матвей завтракал, допивал чай с гренками, когда во дворе взвился Полкан. Зашелся злобным лаем, загремел цепью. Бабушка уже собрала сумку, пальто надела, только обуться не успела.       — Кого там с утра пораньше принесло? — она выглянула в окно, хмыкнула и, как была в домашних тапках, вышла из дома. Вскоре вернулась.       — Там к тебе, — глянула на Матвея заинтересованно, переобулась в сапоги, взяла сумку. — Если куда пойдешь — дом запри, — и ушла.       Матвей торопливо запихал в рот последний гренок, обтер руки кухонным полотенцем, сунул ноги в бабушкины резиновые чуни, накинул куртку.       Полкан все лаял до хрипоты. Матвей вышел, спустился с крыльца, шикнул на пса, да без толку — тот и не думал униматься. Матвей махнул на него рукой и выглянул за калитку. Женька Ковалева стояла спиной, грызла семечки, глядела, как Матвеева бабушка спускается вниз по улице.       — Привет, — промямлил Матвей. В жизни никто ни разу не приходил к нему домой, никто с ним не дружил. Матвей, нелюдимый и молчаливый как звереныш, казался странным даже для взрослых, что уж говорить про детей. Матвей редко с кем заговаривал первым. В школе сидел за дальней партой. Учился кое-как, к доске его почти не вызывали, там он терялся, замыкался в себе, не мог ничего толком сказать, даже если знал, о чем спрашивают — словно забывал слова. Над ним смеялись, дразнили, но, в общем-то, не били: опасались его бабушки.       — Привет, — Женька обернулась, улыбнулась приветливо, окинула Матвея взглядом голубых глаз. — Выходи давай.       — Зачем?       — Как зачем? К Пашке пойдем, теленка смотреть.       Матвей не двинулся с места.       — Ну что завис? Он же звал вчера. Вот пойдем, посмотрим.       — Он тебя звал, — уперся Матвей.       — Да понятно, что меня. А я сказала, что с тобой приду. Так что одевайся и выходи.       Матвей закрыл калитку, постоял в растерянности и вернулся в дом. Чего, в самом деле, хотела Женька, зачем пришла? В голове не укладывалось. Идти к Пашке-Хлысту — сомнительное удовольствие, но Женька все еще ждала за калиткой. Залитая утренним солнцем, стояла одна в желтой, по-весеннему яркой, куртке. Из-под капюшона струились длинные волосы, золотистые, как прожилки в Змеином камне. И Матвей, сам не понимая зачем, оделся, вышел из дома и запер дверь, как велела бабушка.       Они двинулись вниз по улице. Женька поделилась с Матвеем семечками, насыпала в карман пригоршню. Они шли рядом, и Матвей украдкой рассматривал ее и не мог оторваться. Она на два года старше Матвея. Подростковая угловатость Женьки неуловимо и гармонично сочеталась с вполне уже ощутимой девичьей красотой. Женька что-то рассказывала, но Матвей будто оглох, все смотрел на нее и не слышал ни слова, и про семечки забыл.       — К вечеру все будут трындеть, что мы с тобой гуляли.       Женькины слова вырвали Матвея из забытья:       — А мы гуляем?       — Мы теленка идем смотреть.       — Ты телят, что ль, ни разу не видела?       — Конечно, видела, — фыркнула Женька. — Мы же в деревне. Кто здесь телят не видел?       — Зачем тогда мы идем?       — Вот знала бы, что ты, оказывается, много болтаешь, не позвала бы! Идем, потому что надо.       — Кому надо?       Женька остановилась, поправила Матвею шарф почти как бабушка, но неуловимо иначе, с какой-то нежностью. Матвей смутился. Женька склонила голову набок, посмотрела на него, оценивая.       — Божечки-кошечки! Какой ты маленький еще. Мне надо, но одна я к Хлыстовым не пойду. Вот тебя и позвала.       — Ты любого могла позвать.       — Могла, — кивнула Женька. — Но с тобой никто не общается. Тебе и рассказать некому будет, что я к Пашке ходила. Понял?       — Не очень, — признался Матвей.       — Ну и ладно. Просто идем.       Женька уверенно пошла дальше. Матвей поплелся следом.       Вскоре вышли к центру поселка. Дом Хлыстовых большой, но некрашеный и оттого неуютный, с таким же потемневшим от времени забором, стоял за сельсоветом. Хлыстовы не стремились украсить свое жилище, не высаживали в палисадник цветы — не терпели ничего бесполезного. Любой клочок принадлежавшей им земли должен был приносить пользу. Зачем красить дом, если он и так крепко стоит? Зачем цветы, если можно посадить картошку или помидоры?       Хлыстовы держали скотину. Во дворе кругом стайки да загородки: куры, утки, гуси, свиньи, бараны, пяток коров, три лошади. Собак да кошек Хлыстовы за животину не считали и потому не пересчитывали, и жила их при доме тьма.       Хлыстовы торговали всем подряд: молоком, яйцами, мясом, самодельными банными вениками, солеными да сушеными грибами, домашними заготовками — соленьями и вареньями. Работали как проклятые, но и выпивали соответственно. Как говорила Матвеева бабушка: «функциональные алкоголики». Матвей не понимал, что значит «функциональные», но думал, что это такое ругательство.       Хлыстиху Матвей побаивался. Она иной раз летом каталась по селу на облезлом велосипеде пьяная в дым, материлась, орала песни, ругалась с сельчанами — цепляла всех, кто мимо шел, а выдохшись, падала в канаву, засыпая на месте мертвецким сном, откуда муж тащил ее домой.       Супруги Хлыстовы да младший их сын Павел — все на одно лицо. Высокие, широкоплечие, длиннорукие, конопато-рыжие, с тяжелыми лошадиными лицами, крупными зубами. И все как один — носатые. Носы огромные, словно молодые розовые картофелины. Летом — облезлые от солнца, зимой — от мороза.       Старший же сын Петр — красавец. Темноволосый, синеглазый, статный. Все бабы в поселке на него оборачивались. Но Петр никого не привечал, работал в городе, и, болтали, там же нашел себе невесту. Еще трепались, что Хлыстиха нагуляла Петра, когда раз по юности ездила в санаторий. Вот только глядя на Хлыстиху, вечно поддатую, с прилипшей к губе вонючей папиросой, сложно было представить того, кто мог позариться на этакое сокровище.       Прозвище Хлыст Пашка носил с достоинством, так же, как нос. Отец его — тоже Хлыст, только Генка. Имя Пашкиной матери никто как будто и не помнил, Хлыстиха и Хлыстиха, а вот Петра звали всегда по имени.       Пришли. Женька постучала в окно. Пашка-Хлыст вышел к ним, поздоровался, окинул Матвея насмешливым взглядом, и повел через двор как заправский экскурсовод. Куры — в основном белые — но попадались и пестрые, и черненькие — лениво копались в мерзлой с утра грязи.       — Это галаны, — Хлыст указал на черных. — А эт бройлеры, — ткнул пальцем в белых. Обращался он исключительно к Женьке и смотрел только на нее. Матвей шел за ними, глазел по сторонам и радовался тому, что Пашке нет до него дела.       — Красивые, — кивнула Женька и указала на черную курочку с ярко-оранжевым гребнем, — особенно вон та.       Хлыст неожиданно ловко подхватил указанную курицу, прижал широкими ладонями крылья, чтоб не трепыхалась, и осторожно поднес Женьке.       — Не клюнет? — спросила Женька.       — Неа. Они к рукам привычные.       Женя сперва осторожно потрогала курицу пальцем, а уж после провела по черной, переливающейся на солнце спинке, погладив как бы невзначай еще и Пашкины пальцы. Стояла и смотрела на Пашку из-под капюшона, и он тоже уставился на нее. Матвей нащупал в кармане семечку покрупнее, расщелкнул и нарочито громко сплюнул под ноги шелуху, нарушив идиллию. Не нравилось ему затянувшееся молчание, и вообще, теленка же смотреть собирались…       Пашка с Женькой тут же спохватились, глянули на Матвея — Женька с улыбкой, а Пашка недовольно. Хлыст отпустил курицу и повел их дальше в глубь скотного двора, где в старой ванне, врытой в землю, на самом дне лежала уже подтаявшая корочка льда. Кругом бродили коричневые утки да селезень с сине-зеленой головой. В загоне лошади и коровы, обросшие за зиму коротким плотным мехом, меланхолично жевали сено, пригревшись на солнце. Пахло навозом, прелой соломой и распаренным кукурузным размолом. В маленьком сарае, за щербатой дверью среди соломы, топтался теленок.       — Пятый день ему, — с гордостью и неожиданной нежностью сказал Пашка, и взгляд его потеплел.       Теленок смотрел на гостей огромными черными глазищами в обрамлении невероятных ресниц, на лбу между настороженных ушей завивалась кудряшками рыжая шерстка. Розовым пухлым носом теленок походил на Пашку-Хлыста. Почуял людей, доверчиво потянулся к ним. На мгновение во взгляде Пашки, и во всем его облике, промелькнуло что-то беззащитное и мягкое, как белёсый живот Рысика, и Пашка ласково погладил теленка по голове.       — Ой, какой хорошенький! И такой маленький, — Женька тоже потянулась погладить.       — Сейчас кормить будем, — Пашка трепал теленка между ушей, теленок пытался облизать его руку.       Матвей не решался подойти, но не потому, что боялся Пашки или стеснялся — просто чувствовал себя лишним, так же как в тот момент, когда Пашка поймал курицу и протянул Женьке.       Матвей не понял, зачем Женька его сюда притащила? Ну теленок, и что? Они же в деревне, в самом-то деле, кого здесь удивишь телятами? На грани осознания ворочалась мысль, что не в теленке дело, но дальше не шла.       Пашка сходил в дом, вскоре вернулся, принес двухлитровую банку теплого молока с натянутой на нее огромной соской. Сунул теленку, тот пил торопливо, жадно, молоко пенилось на губах.       — Хочешь подержать? — Хлыст взглянул на Женьку, и она кивнула. — Возьми крепко, — Женька перехватила банку, смотрела на теленка с улыбкой, а Пашка-Хлыст смотрел на Женьку и тоже улыбался. Матвей в жизни не видел на его некрасивом лице такой улыбки и хотел уже выйти, словно ненароком подсмотрел что-то запретное, но в дверях едва не налетел на Хлыстиху. Растрепанная: в рваной грязной куртке поверх выцветшего халата, да в резиновых шлепках на босу ногу, в зубах неизменная папироса — она окинула всех хитрым взглядом.       — Здравствуйте, — поздоровалась Женя, и Матвей эхом повторил приветствие.       — Привет, мелкота, — Хлыстиха потрепала Матвея по голове точно так, как ее сын недавно гладил теленка, но глядела Хлыстиха не на Матвея, а так же, как Пашка, на Женьку, и улыбалась во все свои еще уцелевшие прокуренные зубы.       — Чай будете? — предложила Хлыстиха. — Я оладьи испекла.       — Мам… — Пашка хотел что-то сказать, но Женька опередила.       — Спасибо. Мы уже позавтракали. Да, Мотя?       Матвей кивнул.       — Ну и ладно, — Хлыстиха не расстроилась отказом, подмигнула сыну и ушла.       Матвея вдруг закусило и ее вскользь брошенное: «мелкота», и то, что вчера Пашка задирал его ни с того ни с сего, и то, что Женька притащила его сюда, а теперь словно не замечает. Вот это последнее разозлило больше всего. Хотелось чего-то, Матвей сам не знал чего. Вот, хотя бы внимание привлечь к себе. И Матвей брякнул, не подумав:       — Я тоже могу показать что-то интересное!       — Штаны что ль спустишь? — поддел Пашка. — Такое интересное я тоже могу показать.       Матвей инстинктивно сжал кулаки, ожидая продолжения вчерашней стычки.       — Фу! — Женька пихнула Пашку локтем, отобрала у теленка опустевшую банку и сунула Хлысту в руки. Обернулась:       — Показывай.       Она наконец-то обратила внимание на Матвея, и он опешил и немного растерялся, а Пашка наоборот, подобрался и глянул на Матвея с открытой неприязнью.       — В лес идти надо, — пробормотал Матвей, стремительно теряя запал.       Пашка заржал. Матвей не понимал, что смешного сказал. Женька тоже не смеялась. Пашка утер выступившие от смеха слезы:       — И что там, в лесу?       — Змеиный камень, — выдохнул Матвей.       — Какой-какой? — уточнил Пашка.       — Змеиный.       — И что в нем такого, чего мы не видали?       — Он красивый и поет.       — Камень? Поет? — усомнился Пашка.       — Далеко идти? — спросила Женька.       — До старого русла.       Пашка присвистнул:       — Делать нечего, тащиться в такую даль, чтоб на какую-то каменюку посмотреть! Их и тут вдоль дороги навалом.       — Не хочешь — не ходи, — заявил Матвей и подивился своей смелости. Его кидало из одной крайности в другую, от смущения к уверенности и наоборот.       — Я хочу, — сказала Женька.       — Ты чё, серьезно, пойдешь в лес с притамошным? — Пашка уставился на Женьку.       — А что? — Женька пожала плечами. — Он — не ты, лапать не станет.       — Ну ебическая сила! — раздраженно выдохнул Пашка. — Ладно, пойдем. Час туда, час обратно, к полудню уж точно вернемся. Сто километров не круг для бешеной собаки! Главное матери моей сейчас на глаза не попасть, а то она устроит мне прогулочку по лесу, когда стайки нужно чистить. Огородами свалим!       Пашка решительно поставил пустую банку с соской на землю у сарая, подпер дверь поленом. Вывел Женьку с Матвеем через огород на соседнюю улицу.       — Ну давай. Показывай свою каменюку. Что она там поет-то? Во саду ли, в огороде, бегала собачка, хвост задрала, навоняла — вот тебе задачка?!       — Паша! — одернула его Женька, влепила шуточный подзатыльник.       — Все, все. Молчу, — Пашка деланно прикрыл голову руками.       И Матвей повел их в лес. Срезал немного путь по окраине поселка, мимо покосившихся заборов, сараюшек да через кладбище. Пашка по дороге пытался Женьку приобнять, но та со смешком оттолкнула его.       Матвей привык бродить по лесу один, не оглядываясь на других. Ходил только ему известными тропами. Интуитивно, как зверь, чуял верное направление и просто шел. Пашка едва за ним поспевал: длинный, широкоплечий, он то цеплялся за кусты, то низкая ветка метила ему в лицо там, где Матвей прошел спокойно, и ничего не шелохнулось. Женька шла последней и выдохлась первая.       — Мотя! — Остановилась она, позвала, тяжело дыша. — Не гони. Мы ж не на физре…       Матвей обернулся. Пашка смотрел на него со смесью удивления и неожиданной зависти, не готовый признать, что поскребыш уделал его, сам того не понимая, что Матвей в лесу — словно зверь в своей привычной стихии: маленький, тихий, неприметный и юркий. Идет быстро и тихо, даже сухая ветка не затрещит под ногами. А Пашка-Хлыст, такой сильный в школе и дома, здесь оказался неповоротливым и неловким настолько, что всякий куст норовит его за шиворот ухватить, да корни сосен под ноги так и кидаются, чтобы тот споткнулся и растянулся во весь рост на потеху Женьке и Матвею.       Недобро смотрел Пашка, в который раз приметил это Матвей и стушевался, и сбавил шаг. Да и в самом деле, не на спор же они шли через лес, не соревновались? Женька раскраснелась, выбились из-под капюшона и растрепались светлые волосы, Матвей засмотрелся — и тут же забыл про Пашку.       Дальше по пути все больше молчали. Матвей начал сомневаться в своей затее. Ну зачем он ведет к Змеиному камню Женьку и Пашку? Жалел, что поддался сиюминутному желанию, эмоциям, но назад уже не повернешь.       К старому руслу вышли неожиданно. Лес поредел, земля пошла под уклон. Мелькнула мысль — увести Пашку и Женьку в сторону: схитрить, соврать, сказать, что выдумал все. Матвей представил, как Пашка смеется над ним, издевается — пусть, не привыкать. Но, как назло, камень уж показался, словно сам собой из леса вынырнул. Стоит среди прочих таких же валунов, но немного в стороне, и россыпь костей вокруг. Мимо такого не пройдешь: Пашка сразу его приметил, да и Женька тоже.       — А почему кости кругом? — Женька нахмурилась, не рискуя подойти ближе. — Капище какое-то…       — Чего?.. — Пашка удивился непонятному слову.       — Чего-чего… — беззлобно передразнила Женька. — Святилище такое древнее. Учи историю.       — Опять я дурак?       — А что, разве нет? — Женька огляделась беспокойно, обхватила себя руками, глянула на Матвея. — Может, обратно пойдем? Не нравится мне здесь.       — Да не ссы, — вмешался Пашка. — Это просто Матюха ходит по лесу, гнильё собирает и сюда тащит. Чтоб девок водить и пугать. Они — брык в обморок, а Матюха их щупает, пока не очнулись. Так-то запросто кто ж ему даст. Да, мелкий?       Пашка расплылся в ядовитой улыбке, довольный своим скабрезным предположением.       — Паша, блин! — скривилась Женька. — Задолбал уже твой тухлый юмор.       Хлыст коротко и неприятно хохотнул.       — Нет, — Матвей покачал головой. — Это камень их манит, поет. Зверье слышит и приходит.       — Ты чё, у бабки травы спиздил? Отсыпь, — Паша, лыбясь, протянул руку пригоршней.       Матвей промолчал, прошелся между камней и наскреб талого снега из-под корней сосны. Подошел к камню, размазал грязную снежную кашицу по поверхности. Камень уже привычно налился молочно-зеленой глубиной с золотым крапинками и прожилками — сверху светлый, прозрачный, внутри темный, почти черный.       — Охренеть! — с неподдельным восторгом выдохнул Пашка.       Женька забыла про кости, ступила прямо в них, присела на корточки, носом в поверхность камня уткнулась, руками с боков прикрыла лицо, чтобы свет не мешал, всмотрелась в глубину.       — Он гудит…       — Поет, — поправил Женьку Матвей.       — Так что ты сказал про кости? Приходят звери, и что? Умирают? — взволнованно спросила Женька.       — Ну да, — Матвей кивнул. — Не могут уйти.       Вдаваться в подробности — говорить, что камень делает это намеренно, — Матвей не хотел. Мало ли, как Женька отреагирует? Сам Матвей давно не пугался ни магии, ни естественного хода жизни. Когда часто бродишь по лесу, так или иначе натыкаешься то на дохлую птицу, то на зверье какое растерзанное, что другому зверю стало обедом. Понимаешь, что любому хищнику приходится охотиться, чтобы выжить, и нет в том печали. Камень манил слабых, больных, мелких не просто так: они питали его. Не только вода ему нужна, но и пища.       — Интересно, насколько он большой? — В Пашке взыграл практический интерес, его не заинтересовали подробности гибели животных и птиц. — Глубоко в земле сидит?       — А ты лопату принеси, проверь, — подначила Женька, не отрываясь от камня.       — И принесу! Ты прикинь, сколько он может стоить! На нефрит похож. Сэа загнать, — по-хозяйски размышлял Пашка. — Или в магазин, где артефактами торгуют, сдать — это ж полюбасу какая-то магическая хренотень.       — Ага, тебе мильон сразу дадут, — снова поддела Женька. — А потом догонят и еще разок дадут… Ты как объяснишь, где взял этот камень?       — Так и скажу, что в лесу нашел.       — Дурак ты, Пашка, — усмехнулась Женька. — Как есть дурак. Это же как с золотом — если нашел, нельзя себе забирать, надо в полицию сообщить.       — А ты самая умная? — обиделся Пашка.       — Да уж поумней тебя…       Матвей понял, что не просто сглупил, а совершил непоправимое, когда привел к камню Женьку с Пашкой. Не подумал о последствиях, а теперь-то что? Мысли, одна другой хуже, закрутились в голове. Пашка наверняка скажет отцу, а тот — участковому. На машине или тракторе сюда не проехать, но на лошадях-то запросто. И Женька своим сболтнет. Верно она заметила, Матвей еще маленький и глупый, еще дурнее Пашки-Хлыста. Хотел удивить, привлечь внимание, чтобы Женька глянула с интересом, да вышло наоборот. Теперь про Матвея напрочь позабыли, только камень их интересует.       Матвей подобрался. Стоял растерянный, злой, бесполезный. Окаменевший. Оттого не сразу почувствовал, как дрожит земля, как все громче гудит камень, а когда понял, стало поздно… Кровь прилила к лицу, Матвея окатило жаром как горячей водой, потекло с носа — Матвей утерся, на руке осталась кровь.       — Уходите.       Но никто его не слушал, и Матвей заорал с надрывом:       — Уходите!       Пашка обернулся. Взбрыкнула под ногами земля, пошла волной, заскрипели сосны, кривые корни с треском выворачивало наружу. Матвей не удержался на ногах, сел с размаху на задницу, ушиб копчик. Женька вцепилась в камень, кое-как устояла. Пашка упал навзничь, забарахтался как длиннолапый жук, пытаясь подняться.       Змеиный камень наливался красно-черным огнем, раскаленным, как забытая на печи сковорода. Пошел трещинами, раскрылся то ли цветком, то ли оскаленной пастью. Женька завизжала.       Камень все расходился и расходился в стороны, шире и шире, бездонной ямой. Посыпались как в прорву кости, перья, земля, прошлогодняя хвоя. С шумом ломающихся ветвей рухнула поперек засохшего русла сосна. Брызнули в разные стороны острые щепки. Женька отступила назад — там, у самого камня, как в центре бури, казалось относительно спокойно — и она удержалась на ногах. Пашка же перевернулся, подобрал под себя конечности и на четвереньках торопливо пополз прочь, матерясь.       В голове у Матвея шумело, словно вовнутрь него, прямо в голову сыпались кости, хвоя, земля. Словно он и здесь, и там. И камень, и человек. Все чувствовал, все понимал — остановить не мог.       Женька с визгом сорвалась вниз, в каменную пасть, и там пропала — была и исчезла, только мелькнула яркая желтая курточка. Пашка пополз еще скорее, не оборачиваясь, лицо перекосило от страха, глаза пустые-пустые, белые. Расходились, змеились во все стороны трещины по земле, пока одна не подкралась к Матвею и замерла — словно узнала.       Матвея повело, закружилась голова, подкатил к горлу ком. Его вырвало, потом еще раз и еще, пока желудок не опустел. Во рту стояла горечь. Змеиный камень закрывался обратно, тянул на себя землю, как одеяло. Пашка уперся головой в поваленную сосну, мычал, скреб руками, а после затих. Лежал, как сломанная кукла. Матвей припомнил детский стишок: «зайку бросила хозяйка…» Такая нелепость, как тупые Пашкины шутки.       Матвей с трудом встал. Грязный, в крови и рвоте. Подошел к камню, спотыкаясь. Затягивались под ногами трещины, поджимали стыдливо хвосты. Камень потух, посерел, ни тебе зелени молочной, ни прожилок золотых. Торчащая в земле холодная глыба, каких кругом множество.       — Пусти ее! — Матвей пнул камень, ударил кулаком. — Слышишь! Пусти! Я не хотел!       Камень молчал. Матвей шагнул на изнанку, но и там камень не ответил. Только поверхность его стала сухой, словно, поглотив Женьку, он насытился как никогда прежде.       Матвей вернулся в реальность, бился о камень, орал, пока не охрип да руки не ободрал. Сел на землю, привалился к каменному боку и разревелся. Не знал, что делать, как все исправить… В притихший лес возвращались звуки. Зацвыркали синицы, в кронах зашумел ветер, вдали застрекотали сороки. Матвей закрыл глаза — выдохся. Прижался головой к камню, потерял счет времени, все еще всхлипывая — то ли в сон провалился, то ли отключился.       Очнулся от холода — времени много прошло, солнце перевалило за полдень. Огляделся: Пашка так и лежал у поваленной сосны лицом вниз. Матвей поднялся посмотреть, жив ли тот. С усилием перевернул мосластую тушу. Пашка дышал мелко, часто, поверхностно. Матвей потряс его, по щекам похлопал:       — Паха, проснись!       Пашка не отзывался. Только глаза под закрытыми веками метались туда-сюда. Матвей испугался, что Хлыст помрет: ухватил за ворот куртки, потащил. Пашка весил, наверное, тонну… Матвей кое-как выволок его наверх, туда, где был когда-то пологий берег. Отдохнул немного и снова потащил. Упирался ногами, пыхтел, но продвинулся недалеко. Казалось важным оттащить Пашку как можно дальше от камня, и Матвей старался. Разболелась от усилий голова, стучало в виски, опять пошла носом кровь.       «Пусть! Пусть помрет», — мелькнула мысль. — «Так ему и надо! Он же насмехался над тобой, брось его!»       За первой мыслью вторая пришла, настырная, хуже прежней:       «А Пашка потащил бы тебя? Небось плюнул бы да ушел. Вот и ты плюнь!»       И Матвей сдался, бросил Пашку в лесу, малодушно оставил лежать на холодной земле. Пошел, не разбирая дороги, но все равно вышел к дому. Не знал, как показаться бабушке на глаза, как рассказать, что случилось. Не придумал ничего лучше, чем обойти двор, подняться по лесенке со стороны реки и спрятаться в бане. Забился между стеной и едва теплой со вчерашнего вечера печью-каменкой, пригрелся и уснул.       Хватились их вечером. Первыми поднялись родители Женьки Ковалевой. Кто-то сказал, что видали ее утром с Матвеем. Так и до Хлыстовых дошли, и до бабушки Матвея. Телефоны не отвечали, ни Женин, ни Павла. А Матвеев валялся дома разряженный, он не брал его с собой почти никогда, потому что никто ему не звонил. До того как стемнело, перешерстили поселок. Все брошенные дома проверили, всех оповестили. Не нашли потеряшек, позвонили в полицию.       Матвей проснулся и не сразу понял, где находится, а как вспомнил — затрясло всего… За мелким банным оконцем стояла ночь. Матвей выбрался на улицу — везде горел свет: в доме, на крыльце. Бухтел монотонно запертый в гараже Полкан. Ворота настежь, чужая машина, незнакомые люди. Матвей вышел к ним, его увидели, кто-то подхватил, поволок в дом.       Матвей смотрел словно со стороны, не сопротивлялся. Звуки и голоса доносились как сквозь вату. Бабушка сидела в кухне, за пустым столом, подперев рукой щеку. Напротив участковый что-то записывал. Бабушка увидала Матвея, взгляд ее потемнел, как небо перед грозой.       — Ты где был?       Матвей распознал в ее голосе угрозу, зажмурился.       — Стоим, курим, а он откуда-то со двора выходит, чумазый, — ответил за Матвея тот, кто приволок его в дом.       — Я не вас спрашиваю, а его, — бабушка зыркнула на доброхота так, что его сдуло обратно за дверь, на улицу. — Еще раз спрашиваю, где ты был?       — В бане…       — В бане?! — бабушка поджала губы.       — Аглая Демьяновна… — участковый вмешался, но бабушка и его отшила.       — Давайте-ка я со своим внуком без вас разберусь!       Участковый счел за лучшее промолчать.       — Где Паша и Женя? — бабушка встала, подошла к Матвею, тряхнула за плечо, сжала больно.       — В лесу, — выдохнул Матвей.       — Где в лесу, бестолочь?! Скажи толком.       — У старого русла, — всхлипнул Матвей, и у бабушки неуловимо изменился взгляд, словно она поняла все без подробных объяснений и дальше спрашивала уже скорее для участкового, чем для себя.       — Зачем вас туда понесло?       — Просто…       Матвей интуитивно понял — правду говорить нельзя, а что стоит сказать — не придумал, потому замолчал. Теперь читал он в бабушкиных глазах странное молчаливое одобрение.       Хлопнула за спиной дверь будто выстрел, бабушка отпустила Матвея, и кто-то облапал его со спины, развернул к себе. Растрепанная женщина в наспех, криво застегнутой куртке, упала перед ним на колени, схватила. Матвей отпрянул, но та держала крепко.       — Где Женя? — встряхнула. — Матвей! Женька где?!       Матвей не сразу узнал Людмилу Ковалеву, Женькину маму. Перепугался ее бледного перекошенного лица.       — Это что, кровь? — Людмила рассмотрела на его грязных щеках и черной куртке бурые потеки. Затрясла Матвея что есть сил:       — Что случилось?! Да что ж ты молчишь-то?!       Матвей словно онемел, его затрясло мелкой дрожью и он закрыл лицо руками, чтобы не видеть обезумевший взгляд Людмилы. Страшно… Ох, как страшно взглянуть на нее. Страшнее, чем было у камня.       Участковый схватил Людмилу под руку, потащил, она вцепилась в Матвея, не отпускала. Бабушка разжимала ей пальцы, Людмила кричала неразборчиво, билась. Матвей тряпичной куклой, болтался в ее руках.       Участковый бросил ее, открыл дверь, крикнул во двор:       — Фельдшера позовите! У Ковалевой истерика!       Примчались мужики, оторвали Людмилу от Матвея, на табуретку усадили, воды выпить заставили.       — Умойся иди. Переоденься. Из комнаты не вылазь, пока не позову, — приказала Матвею бабушка, пока в суматохе всем сделалось не до него.       Она казалась спокойной, и Матвей знать не знал, что кроется за этим спокойствием и чем оно позже ему аукнется. Ушел, сделал все, как велено. Сидел в комнатушке тихо, боясь пошевелиться. Захотелось есть, прежде он не чувствовал голода, но выйти из комнаты не решился. В кухне разговаривали: бабушка, участковый, доносились чужие мужские голоса. Громко невпопад всхлипывала Людмила Ковалева. Матвей боялся представить, что будет, когда они узнают правду.       «А ты не говори им, никто ничего не видел, никто ничего не узнает», — словно подсказывал кто, нашептывал. — «Кому она нужна — правда-то? Скажи, Женька с Пашкой в лес позвали. А там издеваться стали: Пашка дразнил тебя, Женька смеялась, ты убежал от них, упал, нос разбил. После спрятался в бане, плакал от обиды и уснул. Тебе поверят».       Матвей сжал кулаки, ногти впились в ладони. За Змеиный камень он боялся больше, чем за людей. Понимал: врать плохо, но что поделать, как еще спасти, утаить от людей то единственное, что есть хорошего в жизни? Не люди, а Змеиный камень дал ему то, чего Матвей не видел от родных — любовь. Впервые в жизни Матвей стал кому-то нужен. Он знал, что виноват, что зря повел Женьку и Пашку в лес, и камень решил эту проблему по-своему. Или не проблему?..       Ужасная догадка кольнула в сердце. Матвей выдохнул. Жар пошел по телу. Нет, Матвей не хотел о том думать, гнал от себя крамольную мысль, но она китайской казнью прорастала насквозь.       То не глупость, не трагическая случайность. Камень именно что желал, чтобы Матвей кого-нибудь к нему привел. Матвей — словно приманка, блесна, на которую попалась рыба.       Не зря, ох не зря перестала сочиться из камня темная вода по ту сторону на изнанке. Ведь сколько ни носил Матвей летом воды к камню, ни разу не перестала она вытекать из него. И только поглотив Женьку, камень перестал «кровоточить».       Матвей лег и укрылся одеялом с головой, спрятался, отгородился от мира — но от себя не спрячешься, не скроешься…       Что теперь делать?..