Глава 3

      Сон не шел. Матвей раскрывался: отбрасывал тяжелое одеяло, затем мерз и снова тянул одеяло на себя, но пять минут спустя пихал его обратно ногами на край постели. Метался на грани сна и яви. Проваливался в чуткий сон, мерещилось — падает… Вздрагивал всем телом, вскакивал, таращился в темноту комнаты. Ложился, закрывал глаза, видел разверстую каменную пасть в земле и лес, притихший в ожидании.       Стоял за спиной Пашка-Хлыст, ворочал страшно глазами под закрытыми веками, Матвей оборачивался — никого. Выныривал из сна, переворачивал влажную от пота подушку. Бабушка тоже не спала — Матвей слышал. Она бродила по дому, выходила во двор, ругалась с кем-то по телефону.       Страх, ранее Матвею неведомый, смешался с ложью и с чувством вины, поднялся как опара, полез наружу. Прежде он не знал такого душного страха — лишь мгновенный трепет, когда кажется — теряешь на миг опору под ногами, но тут же находишь и идешь дальше. Тот страх накатывал быстро и сразу таял, оставляя после себя иной раз даже приятное возбуждение. Сейчас же Матвею казалось — он вляпался в паутину, сплетенную меж деревьев крупным крестовиком, та липнет к лицу, к рукам. Матвей застрял в ней, боялся шелохнуться: станешь биться — разбудишь паука.       Матвей страшился и того, что Пашку найдут и все всплывет, равно и того, чем все обернется, если его не отыщут… Думал о холодных мартовских ночах. О волках, что выходили, бывало, на окраину поселка в поисках какой-нибудь бестолковой собаки — как и тигры, волки не гнушались отведать собачьего мяса, а что им человек, лежащий без сознания?..       Думал и о том, что камень, хоть и забрал Женьку, но Пашке-то Матвей мог помочь?.. Сказал бы бабушке, позвал на помощь, а не прятался в бане как маленький. И с этими мыслями накатывало острое чувство вины.       Смерть вдруг показалась Матвею другой ипостасью. Вышла за рамки привычного, будничного — оскалилась, дохнула в лицо тухло-сладким перегаром гниющей плоти. Теперь уже не просто сильный пожирал слабого, а творилось нечто непотребное, неправильное. Стрелки часов завертелись в разные стороны, сломался привычный ход времени. И Матвей стал тому виной, именно его желание заполнить внутреннюю пустоту любовью пробудило Змеиный камень. Матвей хотел любви, хотел быть хоть кому-то нужным, важным… но не знал, что больнее всего бьют те, кого ты любишь.       Красной нитью прошило, кривыми корнями проросло запоздалое понимание. Матвей сопротивлялся, не хотел верить, что нужен камню только как наживка — рыбаку. Цеплялся, надеялся, что ошибается. Метался между желанием встать, пойти, рассказать бабушке все как есть, всю правду, — и необъяснимой потребностью сохранить тайну.       А ведь бабушка знала что-то… Знала и без его исповеди. Одобрение его молчанию, что Матвей прочитал в ее взгляде, говорило само за себя — и от этого становилось только хуже.       Разболелась голова. Чудилось — комната пропахла сыростью. Плесневелый душок пробирал насквозь. Так Матвей промаялся ночь, а на рассвете приехала мама. Он услышал шум двигателя; Полкан сперва залаял, а после заскулил — узнал. Хлопнула входная дверь. Посветлевшее небо разгоняло долгие сумерки, Матвей укрылся одеялом с головой: в темноте все казалось чуть проще.       Зоя Петровна Камышная жила в городе и в поселок наведывалась редко. Матвея она родила очень поздно и в трехлетнем возрасте оставила на попечение бабушки. Болтали, что она и вовсе хотела бросить его в роддоме, но бабушка не позволила. Так это ли нет, Матвей не знал, а за подобные вопросы бабушка раздавала оплеухи.       Маме уже стукнуло пятьдесят, первого сентября она была самой старой мамой на школьной линейке. Матвей смущался ее, не знал, что она за человек, чего от нее ждать, но Матвею нравилась ее машина — низкая и хищная, темно-красная, как глина на берегу.       Мама разрешала Матвею посидеть за рулем, послушать музыку, пока они с бабушкой разговаривали. Салон пропитался ароматом маминых духов, тревожных, как крылья бабочки, бьющейся между оконных рам. Сидя в машине, Матвей представлял себя взрослым, и что это его машина, и едет он далеко-далеко: туда, где никто его не знает, не дразнит поскребышем… Вот только мысль эта почти сразу из его головы выветривалась, потому что у Матвея не получалось до конца представить себя в другом месте, как ни крути, а место его здесь, рядом со Змеиным камнем, — и фантазии оставались фантазиями.       Город близко, всего-то девяносто шесть километров, и мама никогда не оставалась ночевать. Визиты мамы вносили нездоровое разнообразие в привычную деревенскую жизнь. Семья Матвея, и без того приметная, становилась объектом повышенного внимания.       Зоя Камышная нарушала сельские устои одни своим видом. Мало того, что не побоялась, родила Матвея в тридцать восемь, да к тому же черт знает от кого — отчаянная баба! Видать, в мать характером уродилась. Так еще и выглядит в свои пятьдесят настолько шикарно и молодо, что многим двадцатилетним впору позавидовать. И богата Зоя не удачным замужеством, как можно подумать, а своим умом. Бизнес с нуля подняла, хотя злые языки и судачат: мол, передком все заработано, но те, кто с Зоей лично знались, лишнего не болтали и уважали ее не за красоту, а за ум и не по женски крепкую хватку. Зоя на ногах стояла твердо и своего не упускала.       Зоя Петровна бередила чужие неоправданные надежды. Завидовали ей откровенно, обсуждали беззастенчиво. Особенно доставалось Матвею: болтали, ущербный он, и мать стесняется его людям в городе показывать.       Старшего брата — Андрея, также рожденного вне брака, Матвей видел лишь однажды. Андрею уже исполнилось двадцать три, — совсем взрослый, высокий и чернявый.       Мама и Андрей, если разобраться, Матвею чужие люди, даром что близкая родня. Матвей и в городе у них ни разу не гостил — с тех пор как мама отдала его на воспитание бабушке — и материнский дом не помнил.       Отношения между мамой и бабушкой сложились ни плохие, ни хорошие. Женщины словно подписали пакт о ненападении. Будто два остро заточенных ножа звенели и кружили рядом, но каждый по своей орбите — так, чтоб ненароком не зацепить друг друга краем лезвия.       Однако сегодня ножички не просто звенели, а скрежетали в прямом контакте. Матвей лежал под одеялом, слушал и думал — он причина их раздора, причина всему. Жаль, невозможно исчезнуть: бабушка откинет одеяло — а там ничего, только ворох сухой хвои.       С кухни потянуло запахами. Матвей думал, что это бабушка готовит завтрак, но когда решился и вышел из комнаты — босой, в майке и трусах, то оказалось — мама. Бабушка же сидела вполоборота за столом. Бледная, перед ней тонометр, пузырьки с лекарствами, на коленях Рысик. Матвей затаился в дверях: говорили вроде не о нем.       — Это твоя вина, — мама высказывала бабушке какие-то давние свои претензии, словно продолжала некогда оборванный и лишь им двоим понятный разговор, да помешивала в кастрюле — ложка мерно шкрябала по дну. — Ты могла все прекратить… Попросить у нее не наследницу, а свободы.       — Вот займешь мое место, поглядим, как тебе захочется той свободы… — бабушка вяло отмахнулась от дочери.        — Нельзя нам детей рожать…       — Я не жалею, что родила тебя, — бабушка сердито переставила местами пузырьки на столе. — Слышишь? Не жалею… Что сделано, то сделано. Посмотрела бы я на тебя, что бы ты решила?       — Да не умеешь ты жалеть, ни о чем, и никого! Делаешь так, как считаешь нужным. А что в итоге? Если бы не твой с нею уговор, ничего этого и не случилось бы, — мама раздраженно перевернула оладьи в сковороде.       — Ох, Зойка, — бабушка сердито поджала губы. — А сама ты не такова ли? По-своему не норовишь сделать?       — Такова… уж есть в кого! Вот только не своей волей я Матвея родила, ты мне выбора не оставила. Довольна теперь?!       Бабушка вздохнула тяжко, поникла взглядом в стол.       — Ходила ты к ней? — спросила мама.       — Давно не заглядывала, да и смысла нет, не показывается она мне. Тропы путает, глаза отводит.       — А Матвею, значит, показалась?       — Так на то уговор был…       — Был, да сплыл. Делать-то сейчас что будем? — мама развернулась — выложить оладьи из сковороды, увидела Матвея, в лице переменилась и сказала иначе, чем бабушке, почти ласково. — Разбудили мы тебя?       Матвей покачал головой.       — Я не спал.       — Нехорошо подслушивать, — бабушка зыркнула исподлобья воспаленными глазами.       — Я не подслушивал…       — А то я не вижу! — бабушка словно вымещала на нем злость, но так, будто адресовалась она не Матвею, а кому-то другому.       — Не начинай, — мама одернула бабушку.       — Зойка, не затыкай мне рот в моем доме!       — Матвея не шпыняй, и затыкать не придется!       Мама с бабушкой сцепились в заново вспыхнувшей словесной перепалке, теперь уж наверняка из-за Матвея, и он ретировался, закрылся в ванной.       В кухне мама раздраженно гремела посудой. Матвей сел на пол, заткнул уши пальцами, закрыл глаза. Прислушался к гулу внутри себя. Сидел, пока голоса не заглохли. После умылся, оделся. Деваться некуда — вышел снова в кухню. Бабушка ушла, заперлась в спальне. Непривычно пахло кофе, пила его здесь только мама: ради ее визитов бабушка хранила в шкафу медную турку, мельничку и банку зерен.       — Садись, — мама отставила в сторону свою кружку, положила Матвею свежей манной каши, плюхнула сверху кусок сливочного масла, поставила на стол. Подвинула оладьи. Матвей послушно сел, мама сунула ему в руку ложку. Налила чай, заправила молоком, размешала сахар.       Ему показалось: она наполняет момент простыми действиями, потому что не знает, что сказать. Он тоже не знал, смотрел в тарелку, размазывал ложкой кашу. Мама постояла над ним секунду, другую. Достала из холодильника баночку земляничного варенья. Вскрыла. Щедро зачерпнула из банки, выложила ягоды горкой Матвею в чашку, поверх масла и каши. Запахло летом.       — Бабушка велела эту банку не трогать, — сказал Матвей.       — Плевать. Ешь.       Мама раскрыла форточку, закурила. Матвей ел, краем глаза подсматривал, как мама стоит у окна, в ореоле бледного утра, не спеша подносит к губам длинную тонкую сигарету, затягивается, вдыхает глубоко и медленно. Красивая и чужая.       — Расскажи, что случилось?       — Я вчера все уже рассказал, — насупился Матвей.       — Еще расскажи. Мне.       Манная каша, которую Матвей любил, вдруг сделалась безвкусной. Земляника завоняла жженым сахаром.       — Мы пошли смотреть теленка к Хлыстовым, — сказал Матвей осторожно, так, чтоб не вздрогнула сигнальная паутина. — Пашка позвал, когда мы на похоронах Рукавички были.       — Тебя позвал?       — Женьку. И меня.       — Дальше, — мама затушила окурок, бросила в поддувало печки, села напротив Матвея — и он смутился ее пристального внимания, опустил голову.       — Ну, мы пришли. Напоили теленка молоком. Пашка предложил пойти в лес. Сказал, покажет что-то интересное. Ушли через огород, чтоб мать его не спалила. Он нас повел туда, где старое русло.       Матвей замолчал. Уставился в тарелку, каша, перемешанная с вареньем, приобрела неприятный синюшный оттенок. Мама тоже молчала, рассматривала Матвея.       — Он дразнил меня поскребышем, — выдохнул Матвей, и сигнальная паутина все-таки вздрогнула, но не для него, а для мамы. Она отвернулась, глянула в сторону, мимолетно брезгливо поджала губы, словно наступила в грязь. И лицо ее тут же разгладилось — снова сделалось будто непроницаемо-спокойная маска.       — Женя смеялась, — промямлил Матвей без эмоций. — Я убежал. Я не знаю, что с ними.       Мама жестом приказала ему замолчать. Прислушалась. Тарахтела машина, все ближе и ближе слышалось в открытую форточку. Кто-то приехал, хлопнула дверца, взвился Полкан.       — Демьяновна! Эй, Демьяновна! Закрой кобелину!       Мама выглянула в окно, Матвей — следом. Через забор заглядывал Николай, муж главы сельсовета.       — Не ори, Коля! — мама шикнула на него в форточку. — Легла она. Ночь не спала, давление.       — Пашку Хлыстова нашли! — поделился Николай.       — Живой?       — Живой!       Мама накинула на плечи пальто, переобулась, вышла на улицу. Матвей стоял у окна, с форточки по ногам тянуло холодом, но Матвея бросило в жар, пылали щеки. Полкан рвался с цепи, Матвей не слышал, о чем мама говорит с Николаем.       — Не думай, так все не закончится, все едва начинается… — пробормотала бабушка за спиной Матвея. Он вздрогнул, обернулся. Бабушка поглядела на него из-под набрякших век, скрылась в спальне, дверь плотно закрыла. Матвей нахмурился, засопел носом.       Николай уехал. Вернулась мама. Матвей с испугу развернулся, хотел шагнуть задом наперед, сбежать в мертвую тишину Тхан’Маар, но мама схватила его.       — Это не я, — прошептал Матвей. — Не я…       Мама сгребла его за плечи, сжала с силой, посмотрела в глаза. Матвей совсем скукожился и поник:       — Я не хотел…       — Тихо! — Приказала мама. — Не смей никому ничего болтать! Понял?       Матвей поднял на нее полные слез глаза и неуверенно кивнул.       — Кто бы о чем не спросил, — наставляла мама. — Говори только то же, что сказал вчера участковому.       — А Пашка?       — Он не расскажет.       — Откуда ты знаешь?       — Знаю, — отрезала мама. Отпустила Матвея, постучала в бабушкину спальню. Бабушка зашуршала, открыла.       — Я забираю Матвея в город, — сказала мама, обернулась и бросила Матвею коротко:       — Одевайся!       Бабушка с сомнением покачала головой. Мама оттеснила ее в спальню, прикрыла дверь. Матвей слышал, как они спорят неразборчиво, громким злым шепотом. Сунул неуверенно одну ногу в ботинок, вторую. Взял шарф, шапку. Вышла мама, сдернула с вешалки куртку, помогла надеть. Не дожидаясь, пока Матвей застегнется, поволокла за собой на улицу.       — Зоя! Не дури! — окликнула бабушка.       — Она должна была взять его, таков уговор. Почему не взяла? Иди, спроси у нее! И вещи его сожги, все до последней пуговицы, — взбеленилась мама.       — Ты его так не отвяжешь!       — Посмотрим!       — Глупость делаешь!       — Глупость сделала ты! И еще большая глупость — оставлять теперь Матвея здесь! Ты знаешь, что у нее на уме? Нет!       — Зоя!       Мама бросила Матвея на полпути до калитки, поднялась на крыльцо к бабушке, порывисто обняла ее:       — Сделай, как я прошу. Хоть раз в жизни сделай.       Матвей стоял посреди двора, Полкан дотянулся, ткнулся в руку холодным носом, облизал. Никто не объяснял Матвею, что происходит. Никого не волновало, что он думает, чего хочет. Мама и бабушка решали его жизнь, а его словно не существовало. В мечтах Матвей уезжал из поселка добровольно и с предвкушением приключений, но сейчас его лишили выбора.       — Я не поеду в город, — сказал Матвей, но они не слушали, и он заорал. — Я останусь здесь!       Мама спустилась к нему, хотела взять за руку, он взбрыкнул, толкнул ее:       — Я останусь дома! Не трогай меня!       И мама ударила его — пощечина обожгла болью и обидой. Матвей оцепенел, а мама без церемоний потащила его как котенка за шиворот, через калитку, запихнула в машину на заднее сиденье, села за руль, заблокировала двери. Взревел двигатель, мама приоткрыла окно, закурила в ожидании, пока двигатель прогреется. Матвей увидел, как бабушка ушла в дом — она и не думала защищать Матвея, и в глазах его вскипели злые слезы. Он отчаянно подергал ручку двери:       — Выпусти!..       — Пристегнись, — велела мама, и он не посмел ней спорить.       Поселок остался позади. Матвей сидел поникший, его знобило. В другой раз он бы обрадовался поездке в город, но только не так…       Сосны за окном сменились рыжими дубами и березами, сопки прижались к земле, разгладились. Все чаще попадались пологие болотистые лощины, и вскоре потянулись возделанные поля до самого горизонта. Дорога плавно ложилась под колеса: белые полосы, двойная сплошная, разделившая жизнь Матвея на «до» и «после».       Едва въехали в город, Матвею стало трудно дышать. Омерзительный городской дух: бензин, автомобильные выхлопы, пыль. Воздух застревал в горле, Матвей размотал шарф, обмяк на заднем сиденье, закрыл глаза. Дышал ртом, часто и коротко. Пока доехали, Матвей окончательно раскис и из машины вылез вялый, сонный, с тяжелой головой.       Дом высился в два этажа — светлый камень облицовки: модерн, как сказала мама. Матвей знать не знал такого слова, и дом совершенно не помнил.       Бабушкин пятистенок же стоял основательно и крепко на высоком каменном фундаменте. Мамин — смотрелся нагромождением кубов, расставленных неуверенной рукой. Кажется, тронь — и рассыплется. Дом матери стоял на пригорке, возвышаясь над городом так же, как бабушкин — над поселком. Только бабушкин — цепко прижимал холм к земле, а мамин — замер, словно в болезненном смятении.       Соседние дома, богатые — сплошь в два-три этажа, скатывались вниз вдоль оживленного шоссе и как прибой растворялись у подножья коричневых высоток. Справа жирный белый пар поднимался над жерлами градирен ТЭЦ. Город копошился бестолковой игрушечной жизнью. Все казалось мелким, незначительным, но еще мельче выглядел сам Матвей — как муравей без муравейника.       Мама отвела Матвея в дом: черно-белая прихожая, зеркала, шкаф размером с комнату. Огромная кухня перетекала в гостиную с белыми низкими диванами и светлым ковром. Невероятное, во всю стену, окно обрывалось у пола. Казалось, гостиная кренится, и диваны вот-вот поедут вниз, в геометрический и словно нарисованный сад со стриженными кустами. Матвей присел на самый краешек дивана, подальше от стеклянной стены. Мама принесла ему высокий и узкий — Матвей прежде таких не видел — стакан апельсинового сока, сунула в руку.       — Посиди, я сейчас.       Ушла.       Матвей сжимал холодный стакан, чувствуя, что жизнь его катится вниз, словно капли воды по запотевшему стеклу. Большие квадратные часы отщелкивали секунды. Половина двенадцатого. День еще толком не начался, но что-то уже безвозвратно закончилось…       Андрей, растрепанный и какой-то помятый, вошел с улицы. Как был, в пыльных ботинках, не разуваясь, прошел в кухню. Открыл холодильник, достал бутылку водки. Увидел Матвея. Задумался. Хлопнул дверцей.       — Ты кто такой?!       — Матвей…       Андрей смотрел тупо, не узнавая. От него несло перегаром, куревом и чем-то приторно-цветочным.       — А-а-а, Матвей… — выдохнул он.       Подошел:       — Сок? Что не пьешь?       — Не хочу.       Андрей забрал у Матвея стакан, жадно отпил. Опрокинул в стакан бутылку, долил до верха и теперь пил уже медленно.       — Ты как здесь, Матвей?       — Мама привезла.       Андрей указал пальцем вверх — и Матвей кивнул.       — Прикольно, — Андрей допил сок с водкой. — А зачем привезла?       — Затем! — голос матери хлестнул братьев. Андрей пьяно покачнулся, Матвей сжался.       — Ты где был?       — Да так… В клубе. Потом у Светки, — пожал плечами Андрей.       Мама подошла, спихнула его с ковра.       — Разувайся! Сколько раз повторять?       — Мам, ну не ори…       — Почему на звонки не отвечаешь?!       — Телефон разрядился.       — Разрядился?! — мама толкнула Андрея в грудь. Он отступил, едва не упал. — Пока ты живешь за мой счет, — мама наступала, Андрей отходил, — будь любезен, позаботься о том, чтоб телефон был заряжен, и отвечай на звонки!       — Ну прости, мам. Я не видел, что он разрядился.       — На такси приехал?       Андрей замялся, прежде чем ответить.       — На своей.       — Пьяный? — В ее интонациях прорезались отчетливые брезгливые нотки. — Иди к себе. После поговорим.       Андрей шагнул к лестнице.       — Бутылку оставь и разуйся.       Андрей осушил стакан, грохнул на стол его и водку. Снял ботинки, расшвырял ногами у лестницы. Ушел.       — Психи свои Светке показывай! — бросила мама ему в спину. — Матвей, — позвала. — Идем, покажу твою комнату.       Матвею досталась угловая комната с видом на город. Окно здесь также упиралось в пол, но возможное падение ограничивало балконное ограждение за стеклом.       — Нравится?       Матвей нерешительно кивнул. В комнате не было ничего, кроме кровати, встроенного шкафа, стола и стула.       — Завтра договорюсь, все перекрасят, — сказала мама. — Какой цвет тебе нравится?       — Зеленый…       — Что-нибудь хочешь? Проголодался?       — Нет.       — Тогда поехали. Нужно купить тебе новую одежду.       Остаток дня мама таскала Матвея по магазинам. Покупала одно, другое, и тут же срывала бирки, переодевала Матвея в новое, в неразношенное, холодное. Старую одежду складывала в багажник.       Пообедали в кафе. Матвей, оглушенный городскими запахами, почти не ел и молчал. Его накрывала то слабость, то возбуждение. Он снова видел себя со стороны — на этот раз в зеркалах примерочных, в окнах торговых центров. Растворялся в бесконечном шуме, среди множества людей, смотрел безучастно.       Вечером, лежа в темноте, в непривычной постели, Матвей задерживал дыхание. Казалось, с каждым вздохом из него выходит что-то важное — то, что нужно обязательно сохранить, удержать… Так и уснул.       Снилась молочно-зеленая, подсвеченная золотыми искрами, глубина Змеиного камня. Звала, пела. Матвей не разбирал слов, но сердцем, душой, звериным чутьем проникся ее печалью, тянулся к ней. Она ускользала. Матвей умолял ее не уходить, не оставлять его одного, но она не могла остаться. Город с беспокойными запахами, шумом, бессмысленной суетой отрезал ее от Матвея. Слишком много сил уходило на поддержку связи. Хрупкой, и теперь уже бесполезной для нее… Она словно окончательно расписалась в том, что Матвей оказался лишь приманкой. И Матвей больше не задерживал дыхание, отпустил то, что еще осталось, наполнился до краев горькой обидой и проснулся в слезах.       Город лежал внизу в дымном утреннем мареве и воспринимался совсем иначе, чем вчера — огромным, упирающимся в горизонт. Он словно говорил: привыкай, теперь ты мой. Но надежда упорная штука, она остается, пока не выскребет тебя до конца, не высосет до донышка. Матвей оделся, спустился вниз и застал мать в кухне.       — Мама, а когда ты отвезешь меня обратно домой?       — Ты дома, — отрезала она, и всякая надежда вернуться в поселок растаяла.       Дни покатились один за другим. Новая школа. Новые соседи. Старший брат почти его не замечал, и Матвей радовался этому: у них не оказалось ничего общего. Они совсем не знали друг друга, и разница в возрасте легла между ними пропастью.       Андрей не работал, не учился, тратил деньги матери, таскался по ночным клубам со своей Светкой, ездил за рулем пьяный. Всякий раз, как он попадал в неприятности, мама отмазывала его, устраивала Андрею разнос, но ничего не менялось.       Мама много работала, она владела крупной, для их города и области, строительной компанией. У Матвея появились карманные деньги, хороший телефон и компьютер. Нанятые матерью репетиторы исправили проблемы с учебой. Бабушка Матвея не баловала: одет, обут, сыт — и хватит на этом, а мать же тратила на него деньги без счета. Покупала все, что он просил, и то, о чем не просил, но дать ему то, в чем он нуждался, не могла.       Матвей решил, что понял, о чем мама говорила в то утро в кухне с бабушкой: почему им не стоило заводить детей. Мама никого не любила. В ответ на свою заботу она требовала лишь подчинения.       Матвея много раз опрашивали полицейские. Вызывали то к себе, то настырно приезжали раз за разом домой. Мама наняла адвоката и психолога. Они, как и мама, неизменно присутствовали при всех разговорах с полицейскими.       Матвей исправно говорил всем то, что мама велела и с каждым разом его история звучала все убедительней — так, что он и сам почти в нее поверил. Это не его вина, это все Пашка-Хлыст повел их с Женькой в лес, насмехался…       Приезжали не только из полиции, захаживал видный и хмурый мужчина в штатском, смотрел неприятно-пронзительными карими глазами. Мама называла его по фамилии — Шелехов, и лишь изредка, без лишних свидетелей — Костя. В последний визит Шелехова мама и с ним поругалась. Не сильно, но после Шелехов Матвея не беспокоил, и полицейские больше не приезжали.       Как Матвей узнал позже — Шелехов руководил областным Координационным центром, а значит, подчинялся Конгломерату и наказывал за магические преступления. На вид Шелехову казалось лет сорок пять или чуть больше, он носил неизменные строгие костюмы и выглядел не человеком, а функцией. И лишь когда он находился рядом с Зоей Камышной, взгляд его теплел, и вскоре Матвей догадался, что маму и Шелехова связывают личные отношения, хотя они их скрывали. А раз так, то при поддержке начальника Координационной службы мама могла замять происшествие в лесу. Что она, вероятно, и сделала…       Иногда Матвей задумывался, а не его ли отец — Шелехов? И при встрече вглядывался украдкой в его лицо, но сходства не находил.       Пашку-Хлыста месяц продержали в областной больнице — пневмония. От мамы Матвей знал, что нашли его в лесу без сознания, замерзшего. Очнулся Пашка только через неделю и сперва молчал, словно забыл и сам себя, и речь человеческую, мычал. Потом заговорил, но не помнил ничего.       Женьку очень долго искали, но так и не нашли. Однажды к маме даже приезжали Женькины родители. Мама не пустила их в дом, Матвей узнал о том после, от Андрея. Матвей точно знал — Женьку не найдут никогда. Змеиный камень забрал ее себе. Может, прямо сейчас в зеленой глубине Женька слушает песню. Кто-то же должен ее слушать, камню нужно, чтобы его слушали — Матвею очень хотелось в это верить…       Мама, как и прежде, изредка ездила в поселок, но Матвея, как бы он ни просил, никогда с собой не брала. Не жалобили ее ни слезы, ни истерики, ни молчаливые обиды. Бабушка не говорила с Матвеем даже по телефону, вычеркнула его из своей жизни без всяких объяснений, и с каждым прожитым в городе днем он чувствовал себя все более одиноким.       Все реже и реже снилась Матвею зеленая поющая мгла, да и то это грезилась уже не она, а лишь воспоминания о ней. Сны оставались с Матвеем тоскливым послевкусием обмана, не приносили ни облегчения, ни ответов, ни радости.       Город давил — Матвей задыхался. Год спустя ему поставили диагноз — астма. Ингалятор помогал ненадолго восстановить дыхание, сбитое городскими запахами и, в конце концов, Матвей научился с ними жить. Чуял все остро, навязчиво как зверь.       Запахи несли в себе образы — чаще всего смутные, но иногда отчетливые, понятные и жуткие до головной боли, до тошноты. В них крылась магия, Матвею неподвластная, и он никому о них не говорил — хранил свой маленький секрет.       В городе к магии все относились проще, никто здесь ничему не удивлялся и Матвей много времени проводил в Тхан’Маар. Мать разрешала, не ругалась как бабушка.       Координаторы, согласно общепринятой практике, назначили маму, как близкую родственницу, тоже владеющую магией — наставницей Матвея, она объясняла ему как проводить ритуалы, придумывать новые и пользоваться силой. Что можно делать, а чего нельзя. Например, нельзя при помощи магии причинять вред другим людям. Впрочем ограничения во многом пересекались со светскими законами, а возможности каждого мага ограничивались личными способностями к использованию силы.       Андрея же мать не учила, он способностей к магии не обнаруживал вовсе и, возможно потому, мама многое ему прощала, словно винила себя в том, что старший сын не унаследовал ее дара.       Прогулки в Тхан’Маар не воспрещались, и Матвей кропотливо изучал изнанку города, она словно заменила ему лес. Оказалось, Тхан’Маар не так уж необитаем, как думал Матвей, и на изнанке тоже есть жизнь.       Чаще всего Матвей встречал людей — таких же пришельцев, как он. Матвей чуял их живой, чуждый этому миру запах задолго до того, как они могли его увидеть, и прятался. Но кроме людей в Тхан’Маар встречались и иные существа. Матвей сперва не видел их, но ощущал присутствие. Они не трогали его, прятались, таились в сумраке. Разбегались, исчезали, едва Матвей пытался приблизиться — зыбкие пугливые тени.       Матвей развлекался тем, что пытался принести из Тхан’Маар что-нибудь в реальный мир: осколок стекла, выщербленный кусочек пластика, но все таяло в руках, стоило пересечь грань. Матвей видел в этом противоречие. Если с тем, что жило и умерло все понятно, то почему нельзя перенести то, что никогда не было живым? Потому, что настоящий осколок стекла здесь, а на изнанке лишь его тень? Или есть другие причины? Матвей с подростковым упрямством продолжал попытки. И… однажды у него получилось.       Зеленый осколок бутылочного стекла из Тхан`Маар остался лежать в ладони, подсвеченный рассветным солнцем, и это стало еще одним секретом Матвея.