Глава 6

      Матвей пересчитал купюры: триста десять. Вложил еще пятерку и убрал все в жестяную коробку из-под печенья. Триста пятнадцать тысяч — хватит, чтобы снять на год квартиру на окраине. Можно, конечно, комнату в общаге — тогда еще немного останется — но на этом все. Матвей убрал коробку в выбоину под стеной, заложил кирпичом. Какой смысл в том, чтобы прятать деньги настолько изощренно? Просто Матвей так привык: с тех пор, как научился выносить вещи из Тхан’Маар и обратно, все самое ценное хранил на изнанке.             Если разобраться, Матвей не нуждался в деньгах и мог позволить себе все, что хочется, но расходы контролировала мама, в любой момент она могла посмотреть движение средств по карте и потребовать отчета. Потому, если Матвею случалось получить наличку, о которой мама не знала, купюры оказывались в коробке из-под печенья. Еще не протест против установленных правил, лишь маленький шаг в нужном направлении.             Пошел второй день с последнего разговора с Ташкой, и мысль, что пришла в голову Матвею тем вечером, казалась все более безумной. Нет, он не рассматривал всерьез возможность последовать совету подруги: съехать, найти работу… Хоть и унизительно это признавать, но Матвей слишком привык к комфорту в доме матери.             Вместо этого ему в голову взбрела совершенно шальная идея — отхватить бабушкин дом… Вот тогда-то всем, включая маму, придется с ним считаться. Но авантюра рисковая и вовсе не в духе Матвея, подобная выходка скорее в стиле Андрея. Хотя… тем вечером, после переписки с Ташкой, мысль показалась Матвею блестящей — ведь никто не ждет от него ничего подобного, но чем больше он размышлял, тем стремительнее испарялась его решимость.             Матвей даже не навестил бабушку еще раз, как планировал. Злость выветрилась, вернулась привычная безвольность и чувство вины. Всякий раз, когда предоставлялась возможность что-то изменить или хотя бы получить ответы на вопросы, Матвей пасовал и упивался своей никчемностью. Даже деньги, скопленные тайком от матери, не добавляли ему ни капли уверенности.             Матвей нагреб ногой к стене кирпичного крошева. Пустые дома задумчиво таращились на него разбитыми окнами. Стены расползались трещинами, под ногами — асфальтовая чешуя, словно горбатая спина спящего чудовища. Пыль, мусор, ржавчина и пепел. Все то, что люди неизбежно оставляют после себя: тени прошлого, несбывшиеся мечты, непрощенные обиды. Пустые надежды и обещания, незавершенные дела. Багаж, который мы не способны отбросить, и тащим за собой до конца дней. Тлен — суть Тхан’Маар: пепел к пеплу, прах к праху. Те, кто способны входить сюда по своему желанию — отмечены смертью. Так говорят. Матвей же чувствовал себя на изнанке живым. Возможно потому, что все кругом мертво.             Он свистнул, коротко, отрывисто. Резкий звук растворился, заглох, придавленный тишиной. Юркая тень скользнула к ногам: странное существо, из тех, что скрывались в самых темных уголках Тхан’Маар. Матвей называл ее «зверушкой». Он присел на корточки, почесал зверушку за ухом. Она изогнулась, зафырчала, прикусила нетерпеливо пальцы.             — Подожди.             Матвей подобрал осколок стекла, острым краем чуть надрезал кожу на пальце: выступила кровь. Зверушка засуетилась, запищала. Матвей выдавил несколько капель на стекло, положил осколок на землю. Зверушка облизала, и шерсть ее засияла непривычным для изнанки живым блеском. Матвей сунул палец в рот. Зверушка подняла к нему морду вопросительно.             — Хватит.             Матвей прикормил ее случайно: порезался на изнанке, а зверушка оказалась самой смелой из всех, вышла на запах крови. Невнятная бесформенная субстанция — огрызок грязного тумана. Матвей мог лишь предполагать, чем является эта форма жизни — частичкой чьей-то неприкаянной души? Или отголоском слишком сильных эмоций, которые человек испытывает, например, умирая?             Внятную форму зверушка обрела позже, когда Матвей понял, что она таскается за ним следом, ждет еще крови — терпеливый маленький хищник. Матвей понимал ее: если долго ходить следом за добычей, которая тебе не по зубам, можно дождаться момента, когда та оступится, или ее убьет более сильный охотник. Тогда у тебя появится шанс поживиться. Матвей позавидовал ее упорству и уже сознательно еще раз накормил своей кровью.             Со временем зверушка обросла короткой серой шерстью, обозначилась приплюснутая безглазая морда, поросшая пучками жестких вибриссов. Проклюнулись маленькие круглые ушки. С каждым кормлением очертания тела зверушки становились все более определенными: короткие лапы, плотный хвост, пасть, полная острых зубов, узкий и длинный бледно-розовый язык.             Зверушка совсем потеряла страх и однажды позволила Матвею прикоснуться к себе. Матвей испытал странное чувство удовлетворения: ему доверилась неведомая тварь с изнанки, которая прежде видела в нем лишь источник пищи. Зверушка напоминала выдру, игриво-ласковая, она ждала Матвея, радовалась. Матвей оплачивал ее привязанность своей кровью.             Он подхватил зверушку на руки, пошел вверх по пустынной серой улице, гладил мягкий податливый живот; зверушка сопела и покряхтывала от удовольствия. Матвей же думал о том, что зверушка могла бы сыграть свою роль в попытке заполучить бабушкин дом: кровь существа из Тхан’Маар наверняка способна усилить ритуал, а значит, увеличить шансы. Впрочем, Матвей не размышлял об этом всерьез.             Он вернулся домой со стороны изнанки, поднялся к себе в комнату, полную мусора и битого стекла по эту сторону реальности. Отпустил зверушку, и она недовольно запищала. Матвей на прощанье прикоснулся пальцами к мокрому холодному носу и развернулся, шагнул задом наперед.             Мир расцвел живыми красками, часы показывали семь тридцать: пора в универ. Матвей торопливо переоделся, прихватил рюкзак, выгнал из гаража белую неприметную «акву» и приехал за десять минут до пары — как раз, чтобы выпить стакан безвкусного кофе из автомата в вестибюле.             Учился Матвей, как говорят, «на юриста». Он не выбирал это направление, он вообще избегал мыслей о будущем, словно не видел себя в нем, и за него снова решила мама. Юриспруденция так юриспруденция — Матвей не спорил, плыл по течению.             Он и с однокурсниками почти не общался. После поступления все кругом быстро узнали, чей он сын, и поначалу многие с ним пытались подружиться, особенно некоторые девчонки, но Матвей на подобные попытки реагировал с равнодушной вежливостью и уже к концу первого семестра приобрел репутацию странного нелюдимого парня.             Единственная, кто держался с Матвеем равно и вежливо, и отстраненно, как и со всеми прочими, была Татьяна Миронова, староста группы. Это неожиданно подкупало, и Матвей относился к ней с уважением.             А еще, как оказалось позже, Татьяна пахла растертой в пальцах черемуховой почкой, прелой листвой и влажной после ливня землей. Так пахли все, кто часто ходит в Вечный Лес Тхан’Саанг — туда, куда Матвею путь закрыт. Очень может быть, что Татьяна владела магией получше многих в универе, но никогда этим не кичилась, и это тоже вызывало уважение, достаточное для того, чтобы Матвей выделял ее из многих.             Если бы сегодня утром Матвей вышел из дома пораньше, как поступал чаще всего, то мог бы обойтись без машины: учебный корпус находился в нескольких кварталах от дома, сразу за уродливыми высотками у подножья холма. Но сегодня Матвей все-таки решил съездить к бабушке сразу после занятий, а значит, машина понадобится. Он знал, что мама навестит бабушку не раньше шести часов вечера и сразу уйдет, а значит, в запасе у него достаточно времени.             После лекций Матвей, как планировал, поехал в больницу, припарковался на всякий случай подальше от центрального входа. Приметил, что машины Сказочника не видно. Матвей не представлял, как часто Инга Савельева навещает сестру, решил перестраховаться — не хотелось лишний раз сталкиваться с ней или с Метельским.             Больница встретила Матвея знакомыми запахами. В прошлый раз взбудораженный Матвей не впитал сложные образы во всех подробностях. Сегодня у него достаточно времени на все.             Матвей переоделся в гардеробе, нацепил бахилы и пошел по лестнице. Поднимался медленно, останавливался на каждой площадке. С астмой Матвей наблюдался у платного врача, и та пирамида ароматов, что Матвей чувствовал в коммерческой клинике, не имела ничего общего с тем, что Матвей ощущал здесь.             Верхней нотой звучали не лекарства или освежитель воздуха, а средства дезинфекции. Жесткие, открытые, они сливались в горькую сладость, обжигающую нёбо. Лекарства вступали после, но аккордом сердца захватывала боль и надежда с оттенком крови и гноя. Базой слышалась жизнь. Всякий здесь цеплялся за нее, но кого-то неизбежно настигал шлейф смерти.             Матвей увлекся и не заметил, как пропустил нужный этаж и поднялся до пятого — где-то здесь лежала Анна Савельева. Матвей хотел уйти и повернул было назад, но передумал — лестничный пролет соблазнял безлюдной пустотой. Матвей поддался, привычно развернулся и шагнул на изнанку в Тхан’Маар. Больница по ту сторону реальности встретила его обвалившейся до кирпичной кладки штукатуркой, пылью и мусором. Матвей не представлял, в какой палате лежит Анна, но понял где, едва сдвинув в сторону дверь в отделение, криво повисшую на одной петле.             Сквозь пыль и труху Тхан’Маар палата Анны тускло светилась вязью незнакомого Матвею рунического става. Кто-то умело расписал рунами стены и двери. Матвей подошел, завороженный искусной работой. Мастер не высекал руническую вязь на кирпичной кладке, он использовал краску из растертых в пыль камней: дыхания Ший’ам и слез Саму’аль — характерный тусклый блеск магической пыли невозможно спутать ни с чем.             Матвей протянул руку и тут же, не коснувшись, отдернул — ощутил угрозу. Символы всколыхнулись, поплыли, разрослись, задвоились. Матвей отпрянул — рунический став перемещался, как живой, полз за пределы стен палаты, гнал прочь, заставляя Матвея отступать к лестнице. Матвей не стал дожидаться, пока став заполонит коридор, отошел.             Чужеродная магия улеглась, став вернулся на место. Да уж, это не привычные скандинавские руны — это руны сэа! Матвей догадался, на чем замешана краска из растертых в пыль магических камней, что придает ставу подвижность — кровь аль-хафи́ и, вероятно, ято’энел — редчайший магический ингридиент, что изготавливают из крыльев хари́с ас-са́ма. Лишь они — истинные дети Ший’ам способны без преград перемещаться между мирами, вне времени и пространства. Начертать такой став мог лишь маг-сэа или кто-то из высших существ, и это лишний раз демонстрировало финансовые возможности Инги Савельевой: такая работа стоила невероятно дорого.             Матвею сделалось жутко, и он торопливо вернулся в реальность. Здесь став не просматривался, и больничный коридор выглядел буднично. Казалась странной столь мощная защита для Анны, которая практически мертва. Или это защита не от внешнего воздействия, а от внутреннего? Матвей, едва знакомый с рунической письменностью сэа, не представлял, как прочесть став, а значит, не понимал, для чего именно он предназначен. Мысли роились в голове, но ничего стоящего Матвей не придумал и, движимый любопытством, написал Ташке:             «Ты что-нибудь понимаешь в рунах сэа? Или, может, знаешь кого-то, кто разбирается?»             Матвей поспешно спустился на третий этаж. Ожидая ответа, присел в коридоре, где три дивана и раскидистый гибискус смотрели в черный экран выключенного телевизора. Окна, обращенные в просторный больничный двор, были заляпаны птичьим пометом. Во дворе старые необъятные тополя из последних сил тянулись к небу. Высаженные когда-то давно для осушения болот, на которых стоял город, тополя одряхлели и стали опасны. Хрупкие гиганты, случалось, выворачивало с корнями от сильного ветра, но чаще они роняли крупные ветки на стоянки, круша автомобили, или на дома, проламывая крыши и выбивая стекла. В городе их давно спилили, но у больницы тополя стояли нетронутые, новый хирургический корпус защищал их от северного ветра.             Ветви тополей облюбовали вороны. Каждый вечер черные птицы слетались сюда, оглашая двор неблагозвучными воплями. Избавиться от ворон не получалось много лет, и пациенты из года в год наблюдали апокалиптическую картину из окон больницы.             Ташка не отвечала. Матвей не стал больше дожидаться, пока она объявится в сети, пошел к бабушке. Аглая Камышная не спала, лежала под капельницей.             — Привет, ба.             Матвей улыбнулся опасливо, не рассчитывал на радушный прием, но может хотя бы обойдется без оскорблений? Он заранее чувствовал себя виноватым, и от того был немного на взводе. Бабушка взглянула на него с интересом.             — Вот уж не думала, что ты снова объявишься.             Матвей не знал, что ей ответить. Не говорить же о заманчивом запахе ее приближающейся смерти, и не о рунном ставе наверху, не о воронах, что каждый вечер слетаются на больничный двор… И уж тем более, не о своей отчаянной идее заполучить бабушкин дом.             — Прогонишь? — он взялся за стул, подвинул вплотную к постели, сел, бросил рюкзак в ноги.             — Поглядим. Зачем пожаловал?             — Поговорить… Завтра у нас может уже не быть этой возможности.             — Вот уж об этом я точно не стану жалеть.             — А о чем станешь?             Бабушка раздраженно вздохнула:             — О чем стану, тебя не касается. Не набивайся мне в исповедники.             В этот раз она не спешила выплеснуть на Матвея свою необъяснимую злобу, а лишь смотрела выжидательно. И Матвей решился, спросил:             — Почему ты позволила маме забрать меня в город? В прошлый раз ты сказала, что она зря меня забрала. Почему? Я знаю, что сделал… Но я не желал зла, я был ребенком. Я просто хотел, чтобы со мной дружили… За что ты меня наказываешь? Я давно понял, что тебе и маме известно про Змеиный камень, но почему вы ничего не хотите мне объяснить? Мама запретила даже упоминать о нем, если бы она могла запретить мне думать, она бы и это сделала… Камень все еще там, в лесу? Скажи хоть что-нибудь, я хочу понять…             Матвей выложил разом все, что скребло на душе, о чем много раз размышлял все прошедшие годы. Бабушка закрыла глаза, и Матвей разволновался, замолчал, прикусил губу — не помогло. Полез в рюкзак за ингалятором, отдышался. Пришла деловитая медсестра, поздоровалась с Матвеем, убрала капельницу и ушла. Хлопнула дверью, словно обозначив следующий дубль.             — Она должна была забрать тебя. Таков уговор, — будто нехотя произнесла бабушка, и Матвей решил, что та говорит о маме.             — Но она забрала девчонку, — продолжила бабушка, и Матвей понял, что речь не о матери, а о Женьке и Змеином камне.             — Она? — Матвей наклонился к бабушке, взял ее за руку. — Кто она? Что за уговор?             — Простой уговор, — бабушка с неожиданной силой вырвала руку. — Жизнь за жизнь. Одну дала, другую взяла. Вот только взяла не ту, что должна, а потому нет больше уговора, и кто теперь знает, чего от нее ожидать?..             — Она должна была забрать меня?.. Потому ты сказала, что это не моя доля?.. — Матвей удивился. Никогда его предположения и домыслы не заводили его в эту сторону, но сказанное бабушкой словно объясняло, почему она никогда не проявляла к нему любви — незачем привязываться к жертвенному животному… Даже если это твой внук… Матвею сделалось больно, в груди словно что-то распирало, но он старался не подавать виду.             И все же бабушка уловила что-то в его лице и засмеялась тихо, неприятно, скривила губы. С трудом приподнялась на локте, ткнула больно Матвея пальцем в грудь.             — Что, не это ты думал услышать?! Верно все понял… Потому и не должно тебя здесь быть, не свою жизнь живешь. Хочешь еще что-то спросить?             В ней снова вскипала злоба, но Матвей упрямо кивнул:             — Хочу! Почему я? И чью жизнь она дала? Твою?             — Нет…             — Чью тогда? Мамы? Или Андрея?             — Все, хватит вопросов, — бабушка откинулась на подушку. — И так лишнего сболтнула.             — Я хоть и мал был, но помню, что в селе говорили: ты долго родить не могла. Значит речь о маме? Почему Женя, а не я? Если я вернусь в поселок, к камню, что случится?             — Вопросы, вопросы… Думаешь у меня для тебя есть ответы? Нет! — кривилась бабушка, провоцировала, не отвечала толком, а лишь бросала намеки, как обглоданную кость голодному паршивому псу, и смотрела, прищурившись, с любопытством и презрением, словно говорила:             «Ну и что ты сделаешь? Что ты вообще можешь сделать?»             Матвей в смятении взялся за рюкзак: открыл, закрыл.             — А у кого есть ответы?             — Ох и упрямый ты вырос… — вздохнула бабушка. — Упертый, а сразу-то и не углядишь.             И вдруг переменила тон, заговорила приторно-ласково:             — А ты поезжай в поселок, сходи к камню, у нее спроси… А то глядишь, в этот раз она тебя и приберет, чтобы все по уговору было…             Матвей вскинул на бабушку взгляд — она улыбалась, но смотрела холодно. Матвею снова почудилось, что та не в себе, и словно одержима мыслью от него избавиться. Обезумевшая на смертном одре старуха, захлебывающаяся необъяснимой злобой.             Матвею сделалось не по себе, он растерялся, встал, едва не уронив стул.             — И поеду!.. — склонился к бабушке, выдохнул в лицо. — Пусть заберет! Все лучше, чем с вами!             Выскочил из палаты, быстрым шагом пролетел коридор до лифтового холла. Оглянулся — лестница в другой стороне, нажал на кнопку. Лифт вынес его вниз. Матвей выскочил на улицу как есть, в бахилах и одноразовом голубом халате поверх костюма. Спохватился, вернулся в гардероб. Делал все на автомате, стараясь, вопреки привычке, не думать, и очнулся, когда мелькнуло слева за окном машины замерзшее водохранилище на выезде из города.             Только здесь Матвей притормозил, глянул в зеркало заднего вида. Достал телефон, поставил в режим полета, чтоб раньше времени не объясняться с мамой, и поехал дальше. Набрал скорость, обогнал рейсовый автобус. Прикинул: около часа до поселка, и еще час-полтора пока стемнеет. До старого русла он доберется засветло, а там уже все равно. Главное, не оставлять себе времени для размышлений: чем больше думаешь, тем сильнее сомневаешься.             Матвей ехал по указателям. Многолетние страхи и запреты выбили из него желание вернуться в поселок. Осталась неясная смутная потребность, едва тлеющая в глубине души. Сейчас Матвей выковыривал ее наружу, чтобы избежать соблазна развернутся. Он не помнил дороги. День, когда мама везла его в город, пожелтел, как старое фото, но здесь не заблудишься — путь один.             Матвей едва не пропустил нужный поворот под указателем: поселок Излучье, три километра. «Аква» запрыгала на гравийке, Матвей сбросил скорость. Думал, трясет машину, но трясло и его самого: било изнутри мелкой дрожью. Он до боли сжал руль, страшился и ждал тоскливого узнавания: в его памяти Излучье замерло на берегу реки статичной картинкой в заднем стекле маминой машины… Но поселок изменился.             Матвей почувствовал себя преданным. Излучье разрослось новыми домами, нарядными коттеджами, разноцветными заборами, и словно помолодело. Рядом с белым зданием поселковой администрации торчала новая островерхая бело-голубая с позолотой часовня Ший’ам. По соседству виднелась серая крыша дома Хлыстовых — хотя бы там, судя по старому шиферу, все оставалось по-прежнему.             На месте дома Галки-Рукавички поставили небольшой супермаркет, центральную улицу закатали в асфальт — черно-желтые лежачие полицейские вместе со скоростью гасили уверенность Матвея в том, что он собирался сделать. И все же он проехал через поселок и увидел бабушкин дом, а за ним темнеющий лес.             Матвей бросил машину у калитки, хотел загнать во двор, да все оказалось заперто. Заглянул через забор — пустой двор, пустая будка, поверх лежит ржавая цепь. Полкан, видимо, давно сдох, а другой собаки бабушка не завела.             Тишина. Только шумят на ветру сосны: зовут. Матвей забросил рюкзак на плечо, пошел напрямик, через сухой бурьян, наступая на собственную ломкую тень.             Старая колея совсем заросла, лес подбирался к домам. На опушке поднялся густой подлесок: тонкие березки, осинки, колючий лесной шиповник, лохматые молодые карагачи. Раньше все лишнее вырубали, каждый год пахали землю вокруг поселка — теперь забросили, расслабились, позабыли запах лесных пожаров.             Матвей пробился сквозь подлесок, насобирал на брюки колючек: дурнушника, лопуха, череды, да целыми пригоршнями мелких репешков. Пружинила под ногами прошлогодняя рыжая хвоя. Островки зеленого мха хлюпали под ногами талой водой. Пахло смолой и прелой травой — вопреки всему — жизнью пахло, свободой. Матвей закрыл глаза, вдохнул — в горле встал ком.             Сосны притихли, глядя сверху вниз: не признали. Матвей и сам себя не узнал — мальчик, который уверенно бродил по лесу, знал каждый куст, всякий камень, звериные тропы — остался в прошлом. Новая реальность предложила идти тише, экономить дыхание. Матвей подчинился ее правилам и пошел напрямик, останавливался, если начинал задыхаться.             В лесу местами еще лежал снег, рыхлый, грязный, побитый оттепелью — чем дальше вглубь, тем больше его становилось. С непривычки от чистого воздуха кружилась голова. Солнце садилось: вверху, на фоне бледного неба чернели лохматые макушки сосен, внизу залегли густые синие тени. Стремительно холодало, Матвей натянул перчатки, достал из кармана вязаную шапку — одет он, конечно, не для прогулок по лесу.             Старое русло открылось Матвею в сумерках угасающего дня. Светло-серые округлые валуны, как и прежде, лежали в земле. Матвей пробирался меж ними, не зная, вверх идти или вниз: время стерло приметы. День таял, Матвей испугался, что не успеет до темноты, не найдет Змеиный камень, и тут же вышел к вывороченной с корнями сосне.             Память хлестко напомнила: в эту поваленную сосну Пашка упирался головой, скреб руками и мычал, как полоумный… «Зайку бросила хозяйка»… Матвей торопливо оглянулся — и не увидел Змеиного камня… Неприятно кольнуло под сердцем, Матвей решил, что ошибся местом. Шагнул в сторону, нога неловко соскользнула в приямок под деревом — хрупнул тонкий лед. Правый ботинок стремительно напитался ледяной водой, Матвей зашипел, выдернул ногу.             — Твою мать! — сел на первый подвернувшийся камень. Разулся, снял носок, выжал, вытряхнул из ботинка воду, обулся обратно: приятного мало.             А место все-таки верное — Матвей достал телефон и, подсвечивая фонариком, еще раз обшарил все вокруг. Змеиного камня и следа нет, не осталось даже россыпи косточек. Надежда найти камень на том же месте обернулась ничем. Понимай, как хочешь. Матвей выключил фонарик и привычно шагнул в Тхан’Маар — ожидания рушились одно за другим — камня не оказалось и на изнанке.             Матвей психанул: жизнь как всегда поворачивалась к нему задом, и вернулся в реальный мир. На лес опустилась темнота. Матвей стоял опустошенный, глядя в никуда, пока совсем не закоченел. Промокший ботинок ледяными тисками обхватил ногу. Нужно уходить, но нет сил двинуться с места. Над верхушками сосен показалась кривобокая неполная луна. Выбелила бледным светом старое каменное русло, словно млечный путь осыпался с неба в лес — и погас навсегда.             Вся Матвеева решимость рассыпалась пригоршней сосновых иголок. Теперь они словно кололи его изнутри, и никак их не вытряхнуть. Больше нечего искать, и ждать нечего — никому Матвей не нужен, ни здесь, ни там. Никто его не заберет, никто ничего не объяснит, и когда-нибудь вопросы сведут его с ума, и он уподобится бабушке: останется у него одна лишь бессильная злоба.             Матвей пошел обратно, двигался медленно. Не боялся заблудиться в темноте — чувство направления, которое всегда выводило его к дому, вопреки ожиданиям, сохранилось с годами.             Тихая злость пробирала Матвея до костей, проникала до самого сердца вместе с холодом — злость незнакомая, не похожая на ярость, которая разгорается быстро и так же скоро гаснет. Рука об руку со скоротечной яростью можно натворить дел, а после жалеть. С тихой расчетливой злостью, что наполнила Матвея, можно зайти далеко — дальше, чем Матвей когда-либо заходил. Ему понравилось это непривычное чувство, он сосредоточился на нем и не сразу понял, что в лесу он не один.             Хрустнула сухая ветка под чьей-то ногой, и Матвей мягко, как когда-то давным-давно, шагнул под дерево в тень и замер.             Тишина. Матвей не двигался. Много ли таких же, как он — людей, что бродят по лесу в темноте? Насколько велика вероятность двум таким бродягам столкнуться? В том, что это не зверь, Матвей был уверен. И хотя здравый смысл говорил: «брат, тебе просто померещилось», паранойя отрезала: «стой тихо». Матвей стоял — страха не было. Размеренная злость все еще плескалась внутри, поглощая все прочие эмоции. Но невозможно стоять так до бесконечности. Еще и не видно ничего — лес в лунном свете, словно монохромная картина, где тени и ветви деревьев смешались в абстрактном рисунке.             Матвей зажмурился, прислушался: давно заметил, если закрыть глаза, звуки становятся яснее. Сперва все заглушало собственное дыхание. Матвей откинулся назад, уперся спиной в ствол дерева, расслабился. Боялся приступа: удушья и надсадного кашля, что мог выдать его. Старался дышать ровно и ждал, что человек в темноте как-то проявит себя. Ждал — и дождался.             Расслышал свистящий шелест ткани — с таким нейлоновым звуком ветка задевает дешовую китайскую куртку — и следом шаги, тающие в подушке сосновых игл, где-то совсем рядом, но не ясно, где именно. Звук странным образом искажался, звучал словно со всех сторон сразу. Матвей открыл глаза, и не ожидая больше ничего, отошел от дерева, развернулся и шагнул на изнанку. Кто бы ни шел за ним, вряд ли он способен так же запросто выйти в Тхан’Маар.             Матвей выдохнул, только сейчас его окатило запоздалым адреналиновым жаром. Но никто не торопился вслед за ним в Тхан’Маар, и он двинулся сквозь мертвый лес, ощерившийся сухими ветвями. Стоило бы сразу идти сквозь изнанку — здесь гораздо светлее. Матвей быстро выбрался к развалинам поселка, к бабушкиному дому, торчащему на пригорке остовом черных стен, рваной раной провалившейся крыши. Никто его не преследовал.             Матвей вернулся в реальность, сел в машину, запустил прогреть. Движок совсем остыл, и в салоне казалось еще холодней, чем на улице. Матвей насквозь продрог, с трудом дождался, пока немного нагреется салон.             Развернулся — свет фар выхватил из темноты забор, жухлую прошлогоднюю траву и… высокого крепкого парня в черном коротком пуховике, стоящего на дороге метрах в десяти от машины. Матвей непроизвольно вздрогнул: черт знает сколько этот человек стоял там и смотрел, а Матвей даже не почувствовал.             Парень и не думал уходить, застыл: руки в карманы. Уставился. Вязаная шапка натянута на глаза. Ссутулился, скукожился — видать, тоже замерз бродить по лесу. Матвей узнал его, хоть и не видел много лет. Узнал и разозлился пуще прежнего: придавил педаль газа и поехал прямо на него, на стоящего посреди дороги Пашку-Хлыста, так, словно хотел выместить на нем все свое разочарование от этой поездки.             Пашка в последний момент отскочил в сторону, нелепо взмахнув руками. Не устоял на ногах и упал на обочину — не ожидал, что Матвей вырулит прямо на него — но быстро выбрался и заорал что-то вслед Матвею, который уже съезжал вниз к светящейся фонарями центральной улице и даже по зеркалам не смотрел — на что там смотреть-то? Пашка-Хлыст, казалось, почти не изменился.             Матвей вернулся в город, домой. Злой, голодный, грязный, в репьях и мокром ботинке. Мама встретила его в кухне, мрачная, недовольная. Матвей молча бросил рюкзак на пол. Посмотрел, есть ли что в кастрюльках на плите. Накидал в тарелку еды. Сел за стол, даже руки не помыл. Ел какое-то едва теплое рагу, смотрел перед собой.             — Ты где был? — спросила мама.             — У бабушки… — помедлил он. — А потом в поселке.             Матвей ждал расспросов, а может, упреков, но мама неожиданно промолчала, и Матвей не удержался и с вызовом продолжил:             — В лес ходил, к камню. Бабушка посоветовала туда к нему… к ней за ответами сходить. Только нет там ничего, как будто и не было.             Матвей уставился на мать, а она — на него.             — Ничего мне не скажешь? — спросил он.             Мама напряженно молчала, и он кивнул, словно ничего другого от нее и не ждал. Встал, достал из холодильника апельсиновый сок, плеснул немного в стакан. Подумал и долил водкой, выпил — вкус омерзительный. Андрею вот нравилось смешивать сок с водкой. Матвей же практически не пил, просто хотелось согреться и хоть чем-то залить злость.             Мама по-прежнему молчала. Интересно, что ей сказала бабушка о его визите? Или не сказала ничего? Матвей не стал больше ни о чем говорить, повел себя так же, как мама — много чести что-то объяснять. Доел рагу, бросил грязную тарелку на столе, взял рюкзак и пошел к себе.             Мама так ничего и не произнесла, словно не нашлась что сказать. В другой раз Матвей чувствовал бы себя виноватым — но не сейчас, что-то то ли сломалось, то ли, наоборот, исправилось, и мать, вопреки своему обыкновению, спустила его неожиданное хамство и поездку в поселок на тормозах.             Матвей все никак не мог согреться: знобило. Набрал горячую ванну, побросал на пол одежду, забрался в воду. Сперва казалось слишком горячо, потом привык. От тепла и выпитой водки повело, захотелось спать, но злость так и не ушла.             Согревшись, он выбрался из ванны, лег в постель и лишь тогда вспомнил про Ташку, включил телефон: несколько пропущенных от мамы, а Ташка на связь не выходила. Матвей решил — да и к черту. Не все ли равно, что там за став нарисован на палате Анны Савельевой? То взыграло лишь сиюминутное любопытство, а на самом деле Матвею дела до того нет.             К тому же прямо сейчас Матвея занимали совсем иные мысли: казалось, он впервые столь ясно дал себе отчет, что не испытывает никаких нежных чувств ни к матери, ни к бабке, и не почувствовал за собой никакой вины, только размеренное удовлетворение.             К нему снова вернулась идея заполучить бабушкин дом, и он крутил ее в голове уже более основательно так и эдак, прикидывая, что может сделать. В отношении дома не работали привычные права наследования, но в случае с мамой вопрос правоприемственности казался заранее определенным. И все же Матвей увидел в этой всеобщей уверенности пробел, неприметную лазейку, возможность обмануть всех.             То, что утром казалось ему рискованной авантюрой, вдруг сложилось словно само собой, но следовало поспешить — кто знает, сколько еще протянет бабушка? Нужно успеть все подготовить прежде, чем она умрет…             И лишь один вопрос, кроме бабушкиного дома, по-прежнему волновал Матвея: куда пропал Змеиный камень?