Глава 5

      Сказочник родился, когда рыжий парень по имени Глеб вскрыл себе вены опасной бритвой в ванной комнате съемной квартиры. Много событий произошло до и после, но именно этот момент своей жизни Сказочник вспоминал всякий раз, приезжая с Ингой в больницу к Анне — то есть слишком часто.       Сама по себе попытка покончить с собой давно выгорела и почти не царапала, если не задумываться, но память упорно подкидывала именно эти воспоминания, а потом, сразу, без купюр, — крепкую, упругую, голую задницу Эдуарда Александровича.       В этот момент Сказочник неизменно становился злым и веселым. Улыбался, хищно щурился — персонал больницы шарахался в стороны. Если бы Сказочник трактовал свои воспоминания с точки зрения символизма, он сказал бы, что это символы начала заболевания и окончательного выздоровления. Хотя… голая задница — сомнительный символ выздоровления. Потому Сказочник ничего не трактовал и просто улыбался. Люди, вопреки расхожему мнению, к нему не тянулись.       — Поговорил? — Инга встретила его в палате вопросом.       — Угу, — Сказочник взгромоздился на подоконник и рассеянно глянул в окно.       — И?       — Ты случайно не в курсе, что стало с Эдуардом Александровичем?       — С кем?       — С Благодарским, — уточнил Сказочник.       — Ах, с ним... Не знаю. Думаю, он все там же, где ты его оставил. Сходи, проверь, здесь же рядом — соседний корпус.       — Да, пожалуй, воздержусь. Вдруг ему стало лучше, а тут я… Спровоцирую рецидив. Весна, опять же… у психов и без того обострение.       Инга усмехнулась:       — Это что, запоздалое раскаяние?       — Просто вспомнилось… — Сказочник пожал плечами.       — Так что там с Камышными?       — Старая долго не протянет, прогнозы плохие. Зоя ожидаемо разозлилась. А Матвею я не понравился, — отчитался Сказочник и вздохнул. — Я все еще хочу тебя отговорить.       — Не трать время. Я долго ждала и не упущу шанс.       — Инга, это не шанс, это — твоя одержимость. Отпусти Анну. Дай душе уйти, ей давно пора.       — Нет.       — Почему?       — Неважно… Ты же не отпустил Артема.       — Это разные ситуации, не находишь?       — Глеб, не продолжай, пожалуйста. Я не заставляю тебя участвовать. Не нравится — отойди и не мешай. Лучше поделись, что думаешь о младшем Камышном?       Сказочник шумно выдохнул, потарабанил пальцами по подоконнику и сказал:       — Ничего конкретного. Мальчик сознательно и очень тщательно подавляет эмоции. Надо прикоснуться, чтоб прочитать.       — Ну, не такой уж он и мальчик.       — Я не про возраст. Он ведет себя как котенок, которого бросили на помойке, и выглядит соотвественно: бровки домиком, глазки печальные… Мама, я обделался…       — Я слышала, что котенок — неплохой ритуалист. Болтают: он сам ритуалы придумывает, а это, согласись, совсем не то же самое, что по готовым шаблонам ворожить. Нужно ясно понимать, как перенаправить и сконцентрировать силу, чтобы получить необходимый результат.       — То есть он ничего не может, пока не постучит в шаманский бубен? Или что он там делает? Рисует пентаграммы кровью девственниц? Кстати о девственницах, — Сказочник ухмыльнулся, — подозреваю, что за кровью ему далеко ходить не нужно: «omnia mea mecum porto»… А на ритуал требуется время. Хорошо, когда оно у тебя есть, но если нет — ты в жопе.       — Но если все-таки есть, то и добиться в результате можно большего. Разве нет?       — Пожалуй… — нехотя согласился Сказочник. — Возможно, котенок и способен подкинуть сюрпризов, но я бы на него не поставил. Он ведомый, идет куда мама скажет.       Инга кивнула и раскрыла книгу в темно-синей обложке с золотистым тиснением: сказки братьев Гримм. Сказочник знал книгу практически наизусть, особенно мрачную историю про Гензеля и Гретель. Когда-то именно ее Инга читала Сказочнику вслух — так же, как сейчас читает сестре. Разница в том, что Сказочник проснулся, нашел дорогу по оставленным Ингой белым камешкам и стал тем, кто он есть, а Анна Савельева не сможет никогда.       Ее душа заперта в собственном теле. Инга удерживает ее в надежде дать сестре новый сосуд и новую жизнь, но годы идут, а Анна по-прежнему здесь… Все оказалось сложнее, чем хотелось бы Инге, и деньги в данном случае не решают ничего. По-хорошему, Инге бы отпустить сестру, дать ей умереть, но Инга одержима ею. Уж кто-кто, а Сказочник это видит и чувствует как никто другой.       Инга словно «застряла» в моменте аварии. Благодарский, будь он неладен, назвал бы это травматической фиксацией, но кто его спрашивает?.. Впрочем Ингу не интересует и мнение Сказочника, и здесь он, пожалуй, в том же положении, что и Матвей Камышный — идет туда, куда указывает Инга.       А Инга ищет способ возродить сестру. Нет, это не история о докторе Франкенштейне, это история об одинокой девочке, которая черпает свои силы, год за годом проживая в собственной голове навязчивое повторение одного и того же сценария, где ее мать погибает, а сестра…       Сказочник снова взглянул в окно на пустой больничный двор.       Сестра… тоже по сути умерла, осталась лишь душа запертая в едва живом теле. Сказочник отпустил бы ее: слишком тягостно наблюдать эту бесконечную агонию, но Инга не может, ей нужно за что-то бороться, иначе ее собственная жизнь бессмысленна. Это затянувшаяся попытка исправить прошлое, чтобы удержать в руках настоящее. Анна — это идея-фикс, долгосрочный проект, наполняющий жизнь и реальность Инги смыслом. Анна — это цель, что не позволяет Инге погрузиться в пустоту, питает ее. Инга не хочет скорбеть о сестре, она желает «переиграть» судьбу, сделать то, что почти невозможно.       С одной стороны Сказочник понимает Ингу, с другой… ему тоскливо от того, что он не способен стать для нее самым важным человеком. Она не готова дать ему больше того, что уже есть, и ему приходится довольствоваться этим. Его внутреннее стремление «все или ничего» в отношениях с Ингой дает сбой.       Да, Сказочник нужен Инге, но вовсе не так, как Анна. Если бы жизнь была соцсетью, Сказочник поставил бы галочку против статуса «все сложно», но жизнь — не соцсеть, и лучше воздержаться от анализа — это любовный треугольник или Бермудский? Брать ли в расчет всех любовников и любовниц, или только тех, кого помнишь по именам, к кому время от времени возвращаешься? Считать ли треугольник самой устойчивой геометрической фигурой? Учитывать ли тех, кто уже мертв, когда они все время вклиниваются между живыми?..       Нет, это уже не треугольник — многогранная хлипкая фигура без названия. «Все сложно» — да. И часто больно. Сказочнику и Инге нет места в обычной жизни, они, как две бракованные детали, которые даже друг к другу подходят, только если хорошенько доработать напильником.       А еще им необходимы якоря, особенно Сказочнику. И речь не о тех металлических штуках, которые не дают кораблю двинуться с места, — речь о людях. О таких людях, которые удерживают тебя от падения в пропасть, фиксируют на краю. Люди, которые зависят от тебя, нуждаются в тебе, и в которых нуждаешься ты. Пока они есть, остается шанс сохранить человечность — конечно, если ты хочешь ее сохранить. Сказочник хотел, он уже не раз заглядывал в бездонную яму своей души — видел зверя с собственным лицом. Зверь жаждал крови, страха, боли и власти, которую они способны дать. Зверю нравилось убивать: однажды почувствовав вкус смерти, зверь хотел еще.       Инга — «якорь» Сказочника. Один из самых важных, самых необходимых. Сказочник стремился стать ей ближе, но не понимал, где проходит грань, за которой все переворачивается вверх дном, потому что свой первый «якорь» Сказочник… убил.       В той самой съемной квартирке, где маленькая кухня и раскладной диван никак не могли поделить пространство — им становилось тесно. И Артему тоже словно не хватало воздуха, он желал большего, другой жизни: перспектив, карьеры, денег… И ради этого готов был на что угодно…       Глебу с его любовью в этой расстановке уже не оставалось места, он путался под ногами. Артем бесился и орал так, что соседи стучали в стену, звонили хозяйке квартиры, жаловались. Артем уходил, хлопал дверью. В прихожей осыпалась с потолка старая штукатурка, Глеб заметал ее в совок и ждал. Артем возвращался — теснота ненадолго оказывалась плюсом, но в итоге становилось только хуже и хуже.       Артем хотел уйти, совсем, но Глеб не смог его отпустить. Артем очень гордился тем, что бреется опасной бритвой. Глеб этой бритвой его зарезал. Потом смотрел на умирающего любовника и не понимал, как же так вышло. Как он оказался в комнате, залитой кровью человека, которого любил?       Вся беда в том, что никто толком не объясняет, как жить. Да еще и в мире с магией, которая не имеет ничего общего с пресловутыми файрболами из задницы…       Магия — это не набор формул, которые достаточно изучить, это врожденная способность чувствовать ауру мира и взаимодействовать с ней. Процесс индивидуальный и происходит через осознанный акт воли, через уникальное восприятие и личность мага. Процесс, который невозможно стандартизировать, а значит — нет никаких магических академий как в детских книжках. Каждый познает свои пределы сам, на ощупь, в полной темноте. Идешь и не знаешь куда.       Когда в тебе проявляется магия, за тобой закрепляют наставника. Обычно это кто-то из владеющих магией родственников. Если таких нет — наставника назначает Координационный совет. Наставник по сути ничему не учит. Его задача — объяснить правила (считай, ограничения), по которым тебе теперь предстоит есть, спать, дышать, заниматься любовью… А еще он наблюдает и докладывает координаторам: вдруг ты опасен для окружающих?       Ты еще ничего не умеешь и не понимаешь, но тебя уже загнали в рамки закона, и служба координаторов следит за его исполнением. Магия — это не свобода. Это странная фигня, о которой ты не просил. Повезло, если твой максимум — прикурить сигарету усилием воли, и ты никому не интересен. Но если ты способен выйти в Тхан’Саанг или Тхан’Маар так же легко и просто, как покурить на балкон, или если ты поглощаешь чужие эмоции вместо утреннего кофе и не всегда понимаешь, где остановиться, — координаторы будут сопеть тебе в затылок всю жизнь.       Сидя на полу в крови Артема, Глеб впервые понял: с ним что-то не так. Метельский, как трясина, затягивал и поглощал все эмоции, до каких смог дотянуться, чувствовал соседей за стенами: сверху, снизу. Подумал, если не остановится, выпьет их до дна, но трясину невозможно заполнить, сколько ни вливай — все мало.       Испугался. Не столько того, что уже сделал, сколько того, на что еще способен. Решил оборвать все разом, набрал в ванну воды, взял бритву… Все закончилось бы, не вмешайся хозяйка квартиры. Соседи снова ей позвонили, а она уже нашла и тело Артема, и едва живого Глеба в ванной. Вызвала полицию, координаторов, скорую: всю «королевскую рать».       Позже экспертиза установила: убийство в состоянии аффекта с последующей попыткой самоубийства. Суд прописал принудительное лечение. Так, наставником Глеба стал Эдуард Александрович Благодарский — психиатр областной психиатрической больницы, чей трехэтажный корпус Сказочник видел всякий раз из окна палаты Анны. Этот странный круговорот воспоминаний, людей и вещей нес Сказочника по жизни, и если не грести все время против течения, то вроде даже терпимо.       Вот лежит Анна, в паутине проводов, среди датчиков и мониторов. На поддержание иллюзии жизни в ее, по сути, мертвом, теле каждый месяц вылетает круглая сумма. Вот Инга читает ей сказки и не может, не хочет отпустить Анну. Вот два неровных, но почти параллельных шрама на левой руке Сказочника — от запястья до внутреннего сгиба локтя. «Якоря»: живые и мертвые, пока они есть — шоу продолжается.       — Инга Николаевна, не помешаю? — В палату заглянула Ольга Васильевна — врач, наблюдающая Анну.       — Ну что вы, — Инга закрыла книгу.       — Глеб Сергеевич, ну зачем сидеть на подоконнике? — Ольга окинула Сказочника цепким взглядом. — Есть же стулья.       Он в ответ улыбнулся ей, но с подоконника не слез.       Небольшого роста, миловидная, округлая и мягкая, словно свежая булочка, Ольга говорила и двигалась плавно, неторопливо, улыбалась ямочками на пухлых щечках. Но внутри, за округлой, мягкой и улыбчивой внешностью пряталось нечто холодное и несгибаемое, как заиндевевшая на морозе стальная арматура. Сказочнику Ольга нравилась: привлекало сочетание несочетаемого, и в постели она была хороша.       — Я сделала, что вы просили: подготовила для вас образцы, — доложила Ольга Инге.       — Спасибо, — кивнула Инга. — Деньги вам переведут как обычно. Вы узнали, где лежит Аглая Камышная? В какой палате?       — Ниже, третий этаж, кардиология, вторая палата. Вам что-нибудь еще нужно?       — Нет.       — Всего доброго, — напоследок Ольга Васильевна окинула Сказочника еще одним, на этот раз масляным, взглядом и скрылась за дверью.       — Мне кажется, я ей переплачиваю, — сказала Инга с усмешкой. — Ты мог бы просто рассчитаться натурой.       Сказочник хмыкнул: если смотреть со стороны, кажется, все просто. Значит, нужно смотреть именно со стороны.       В кардиологии все оказалось почти так же, как этажом выше: похожая одноместная платная палата со всеми возможными в больнице удобствами. Разница в том, что Аглая Камышная еще жива: в трезвом уме и твердой памяти. Она показалась Сказочнику высохшей веткой, которую река жизни несла, крутила, вертела, да и выбросила на берег. И вот лежит она, вымоченная водой, высушенная ветром: кривая, хрупкая. Ненужная. В чертах ее лица Сказочник увидел Зою — тот же профиль, та же надменная красота, которую не способна уничтожить даже старость.       Матвей Камышный не унаследовал от бабки и матери ни гордого профиля, ни глубоких темных глаз. Пошел, видимо, в своего неизвестного папашу. Щуплый, узкоплечий, с невнятным заостренным подбородком и большими печальными голубыми глазами.       Матвей казался милым, хотелось обнять его и накормить с ложечки. Таких, как он, любят женщины постарше с обостренной потребностью излить на кого-нибудь нерастраченную материнскую нежность.       Сказочник задумался, насколько это предположение верно в отношении Зои и ее неизвестного избранника, от которого она так поздно родила Матвея. Казался ли отец Матвея таким же беззащитным, как его сын? Хотелось ли Зое его пожалеть, пригрев на своей груди? Сказочник брезгливо скривился.       Аглая Камышная спала чутким старческим сном. Инга вошла в палату, отмеряя ее время глухими ударами трости об пол. Старуха открыла глаза. Инга подошла вплотную. Несколько секунд женщины молча смотрели друг на друга.       — Я помню тебя, — Аглая нарушила затянувшееся молчание.       — Хорошо, — улыбнулась Инга.       — Зачем пришла?       — Хотела на вас посмотреть.       — Не ты первая… Посмотрела?       Инга кивнула.       — Можно? — Инга протянула старухе руку, словно предлагала опереться на нее и встать. Верная своим принципам, Инга никогда не вторгалась в чужое ментальное поле без спросу, с пинка, как Сказочник. Она спрашивала разрешения и многих это пугало, потому что если Инга чего-то хотела, так или иначе, она это получала…       — Нет, — твердо ответила Аглая.       — Предложение, которое я сделала вам семь лет назад, все еще в силе.       — Уходи.       — Вы умираете, вам уже нечего терять. Но у вас еще есть сила, я чувствую ее… помогите мне.             Аглая покачала головой.       — Скоро ваше место займет Зоя. Думаете, она станет придерживаться ваших принципов? У нее есть сыновья, которыми она дорожит… Вы же не хотите, чтобы ваш род прервался?       — Вон! — старуха повысила голос, и Сказочник ощутил ее неуверенность, а значит, и Инга ее почувствовала. Аглая Камышная не доверяла дочери и страшилась своей беспомощности, не в силах что-либо изменить.       — Я желаю вам легкой смерти, — сказала Инга.       Старуха невозмутимо закрыла глаза, отвернулась, дала понять, что разговор окончен. Инга прошла мимо Сказочника, он догнал ее в коридоре.       — Я чувствую твое недовольство, — сказала она, не оборачиваясь. Он промолчал.       — Глеб, меня бесит, когда ты так молчишь. Ты можешь предложить мне что-то другое?       — Я предлагал…       — И я сказала: нет!       — Тогда чего еще ты от меня ждешь?       — Ничего… — Инга покачала головой. — Отвези меня в клуб.       Сказочник придержал ее за локоть, она развернулась, и он поцеловал ее. Приобнял за талию, прижал к себе, провел пальцами снизу вверх вдоль позвоночника. Инга обхватила его левой рукой за шею, с другой стороны круглая ручка трости уперлась ему в грудь. Инга притягивала и отталкивала его одновременно.       — Прекрати, — Сказочник нехотя отпустил Ингу. — Остановись, прошу...       — Снова? Не начинай. Тебе не обязательно в этом участвовать. Мне нужна Анна. Не важно, с тобой или без тебя — я верну ее.       — Ты не оставляешь мне выбора… — Сказочник нежно коснулся губами ее обожженной шеи.       — Речь не о тебе, Глеб! Ты свободен, я никак тебя не ограничиваю!       — В этом-то и проблема…       Сказочник смотрел на Ингу, проходящая мимо медсестра поникла под грузом внезапно накатившей усталости и разочарования — Сказочник транслировал свои эмоции в пространство, наплевав на окружающих. Инга выдержала и его эмоции, и взгляд, Глеб чувствовал ее решимость.       — Проблема в том, — Инга закончила фразу за него, — что ты ищешь в наших отношениях то, чего в них нет и не будет.       — И что же это по-твоему?       — Нормальность! Но мы с тобой оба с припиздью.       Глеб медленно кивнул, словно смирился с этим приговором.       «Ты — мой якорь, — подумал он. — Анна — твое оправдание. А где мое место в этом уравнении?».       — Поехали, — он подал ей руку, ощутил тепло ее прикосновения.       Они шли по больничному коридору, держась за руки, но Сказочник чувствовал, что пропасть между ними становится шире и шире.       Он отвез Ингу в клуб и решил навестить мать — хотелось отвлечься, сделать что-то обыденное, пусть и неприятное. Мать он ненавидел: за слабость и неспособность принять ответственность даже за собственную жизнь; за то, что ее никогда не было рядом с ним, даже если физически она находилась в соседней комнате. Теперь Сказочник точно так же наказывал ее.       Обычно он отправлял к матери кого-нибудь из персонала, но раз в месяц привозил продукты сам, и это тоже был его якорь. Мать зависела от него, нуждалась в нем, а он нуждался в ее зависимости.       Он открыл дверь своим ключом. Открывать замки он мог и без ключей, простым усилием воли, так же, как вламывался в чужие эмоции, в мысли, в головы. Но дверь в свою квартиру и в квартиру матери всегда отпирал только ключами — как подтверждение того, что у него есть право сюда входить, что он ничего не нарушает и не ломает.       Узкая темная прихожая: справа комната матери, слева кухня и ванная, прямо когда-то была его комната. Сказочник, не разуваясь, прошел в кухню, поставил пакеты с продуктами на стол. Снял куртку, бросил ее на спинку стула. Включил свет. В квартире — окнами на восток — после обеда становилось сумрачно.       В мойке горой лежала грязная посуда. В холодильнике — аккуратные свертки в пергаментной бумаге. Сказочник развернул один — бастурма. Значит, Вепхо, старый друг отца, недавно навещал мать. Сказочник подвинул свертки, выложил в холодильник привезенные продукты. Бросил на столе блок сигарет. Открыл воду, перемыл посуду. Порылся в шкафчиках, посмотрел, что есть, чего нет. Мать и простые бытовые потребности находились на разных полюсах бытия. Всю жизнь она играла роль загадочной и беспомощной женщины — свято верила, что ее красота откроет перед ней любые двери, что нужно всего лишь удачно выйти замуж, и мир падет к ее ногам. За отца она выскочила не по любви, а просто сделала ставку и… проиграла.       Сказочник вошел в ее комнату. Мать спала на диване. Воняло перегаром и застарелым потом. Бормотал включенный телевизор. На журнальном столике стоял заляпанный бокал, на полу — пустая бутылка из-под вина. Сказочник поправил сползший клетчато-зеленый плед, поднял бутылку.       В старом серванте, среди останков фарфорового сервиза, пряталось фото отца в коричневой пластиковой рамке. Сквозь пыльное стекло покойный смотрел вдаль. Сказочник совсем не был на него не похож, от отца ему достался лишь рост. В остальном Сказочник — копия матери. Те же рыжие волосы, глаза, нос, губы, такая же агрессивная животная красота. Вот только свою красоту мать давно пропила и часто смотрела на Сказочника с невысказанным вопросом в глазах, словно заглядывала в собственное прошлое и силилась найти там ответ, почему же все вышло именно так?       Сказочник вынул из бумажника, не пересчитывая, несколько крупных купюр, скомкал и положил в грязный бокал. Вышел в прихожую, секунду помедлил и открыл дверь в свою комнату. Последний раз он заходил сюда еще до смерти Артема. Оказалось, мать тоже сюда не заходила, все осталось так, как Сказочник помнил. Кругом лежала пыль, Сказочник шагнул осторожно, стараясь не потревожить ее. Книги в шкафу, стол, одежда на спинке стула, кружка с намертво засохшим внутри чайным пакетиком, в углу — гитара в чехле.       Сказочник почувствовал себя персонажем диорамы. Смотрел и не мог вспомнить, чем жил тогда, о чем мечтал. Словно оказался в чьей-то совершенно чужой детской комнате.       Вернулся в кухню, поставил вариться кофе в турке, вытряхнул из блока пачку сигарет, прикурил от газовой плиты, открыл окно. Через дорогу напротив ветер трепал лохмотья оборванных рекламных баннеров на заборе авторемонтной мастерской. В кармане заворочался телефон на вибрации, Сказочник достал его, взглянул на экран.       — Соскучился, милый? — спросил он ласково и в трубке повисло секундное молчание.       — Метельский, ты допиздишься!       — Обещаешь?       — Гарантирую. Какого черта вам с Ингой нужно от Зои Камышной? Она мне звонила. Я думал, вопрос давно закрыт.       — Смотря какой вопрос. Я неожиданно даже рад, что она тебе позвонила. Расскажешь, что у тебя с ней?       — Я тебя жду у себя.       — То есть ты не отрицаешь, что у тебя с Зоей что-то было?       — Через тридцать минут.       — Хорошо, — томно выдохнул Сказочник. — Полчаса, и я весь твой.       Сказочник не спеша докурил, выпил кофе. В комнате матери зазвенело разбитое стекло, он взял веник и совок. Мать спросонья опрокинула бокал с купюрами и теперь сидела на диване, поджав босые ноги, смотрела на пол, силясь понять, что за мятые бумажки лежат среди осколков.       — Привет, мам. Не порежься.       Сказочник прислонил совок и веник к дивану.       — Ты сигарет взял?       — На столе, — Сказочник кивнул в сторону кухни. — Я поехал.       — Глеб, — мать посмотрела на него внезапно осмысленным взглядом, словно протрезвела впервые за много дней. — У тебя все в порядке?       — Все отлично.       Центральный координационный отдел находился в самом центре города, прямо у площади Победы. Кабинет начальника службы координаторов — Константина Геннадьевича Шелехова — компенсировал внутреннюю скромность убранства видом на Вечный огонь и Триумфальную арку. В приоткрытое окно тянуло призрачным мартовским теплом, орала в кустах обалдевшая от весеннего солнца синица.       У Сказочника с Шелеховым сложились странные отношения, которые и сам Сказочник не до конца понимал. С одной стороны, Сказочник нервировал начальника координаторов одним только фактом своего существования. С другой, Шелехов поспособствовал тому, что Сказочника выписали из больницы, даже после того, что он содеял с Благодарским. Более того: Шелехов не просто закрывал глаза на то, как Сказочник нарушает закон, а молчаливо покрывал его. Например, как прошлым летом, когда Сказочник по-своему кардинально решил вопрос с тремя отморозками в пригородной Успеновке…       Лишь одно Сказочник понимал наверняка — Шелехов преследует свои интересы, и когда-нибудь выставит счет. Вопрос только в том, сможет ли Сказочник расплатиться?       — У тебя новая секретарша? — поинтересовался Сказочник, устраиваясь на неудобном стуле для посетителей.       — Замещает. Временно. Марина в декретном отпуске, — без всякой задней мысли ответил Шелехов и, наверное, тут же об этом пожалел, потому что Сказочник плотоядно ухмыльнулся:       — Крошка замужем? Хотя… зачем я спрашиваю? Мне же до лампочки. Муж — это такая незначительная мелочь… Впрочем, если муж симпатичный, можно и тройничок устроить…       Шелехов нахмурился: ждал, пока Сказочник закончит выделываться. Темно-карие глаза его посветлели, сделались неуловимо прозрачными — начальник координаторов злился. Злость его проявлялась лишь в этом неприметном изменении оттенка глаз, точно так же как и у Нестерова — начальника службы безопасности клуба. Словно кто-то вылепил этих двоих совершенно разных мужиков по одному шаблону, но если сквозь броню Нестерова Сказочник, казалось, мог пробиться, то Шелехов всегда оставался недосягаемым.       — Обязательно вести себя так? — с каменным лицом уточнил Шелехов.       — Не могу удержаться. У меня же «оппозиционно-вызывающее расстройство поведения» и еще там всякие диагнозы, — Сказочник изобразил рукой в воздухе какую-то загогулину, которая, видимо, символизировала его болячки.       — Да нет у тебя никакого расстройства, — Шелехов поморщился. — Тебе просто удобно играть роль королевы сук.       — Благодарский бы с тобой не согласился.       — После того, как ты ему кукушку свернул, его мнение интересует только его лечащего врача, и то лишь в рамках диагностики и лечения. Прекращай паясничать и рассказывай, какие у тебя и Инги претензии к Зое Камышной.       — Ты такой же прямолинейный, как Нестеров… Вас на одной фабрике собирали? Не пойму, почему мы с тобой до сих пор не переспали? Вот у Нестерова ко мне слабость. Ну да ладно… Дай закурить.       — Что ты все время попрошайничаешь? — краткий монолог про Нестерова Шелехов проигнорировал. — Не хватает денег на сигареты?       — О, сарказма подвезли… — улыбнулся Сказочник. — Не в деньгах дело. Я беру то, что ты или кто-то другой держал в руках. Иногда это очень интимно: больше, чем просто прикосновение, потому что люди часто курят в моменты эмоционального напряжения.       — И что ты там видишь?       — Когда как, но в отношении тебя — ничего, а жаль. С тобой как с покойным Корниловым: я могу уловить лишь поверхностные чувства, но понятия не имею, что внутри — даже если обмениваюсь с тобой информацией напрямую. Но Корнилов был аномалией, и никакой магией не владел, а что ты такое, я не понимаю.       — Хорошо, что не понимаешь, — Шелехов удовлетворенно кивнул, выложил на стол пачку сигарет, зажигалку. Поставил серебряную пепельницу с головой охотничьей собаки и уточнил:       — Так что ты наговорил Зое Камышной?       Сказочник медленно закурил:       — А она с тобой не поделилась? Вот незадача… Зоя тебе не доверяет? Или оставляет себе место для маневра? Кто владеет информацией — тот владеет миром…       Шелехов терпеливо молчал.       — Ну что? — Сказочник выпустил дым в потолок. — Ты мне, я тебе? Возьми на себя обязательства Корнилова в отношении меня.       — Что-то ты долго за этим шел, с августа месяца-то. Что, Нестеров не справляется?       — Отчего же… справляется, но я ему не по зубам.       — Ну-ну… Откуда выводы-то? Оттого, что ты спишь с ним? И самоуверенно думаешь, что сможешь пробить его ментальный блок? — Шелехов покачал головой.       — Ты что-то разузнал про блок Нестерова? — Сказочник весь подобрался.       — Да, навел кой-какие справки и знаю, кто его ставил. Поверь — ты обломаешься.       — Расскажешь?       — Нет. Почитай досье, вам же с Ингой все предоставлено, или спроси у самого Нестерова.       — Скучный ты… — теперь уже Сказочник покачал головой.       — Знаешь, — усмехнулся Шелехов. — Может, для тебя это непривычно, но обычно люди разговаривают между собой, а не только трахаются.       — Для разговоров у меня есть ты, — оскалился Сказочник.       — Смешно… — скривился Шелехов. — Чем тебя не устраивает Нестеров? Только давай без этих своих кривляний.       — Тем, что нанять его — это не мое решение, а Инги и Корнилова.       — Не знал, что ты против.       — Меня не спрашивали, поставили перед фактом. И дело не в том, что я слишком самоуверен насчет Нестерова, а в том, что он ко мне чувствует. Я не думаю, что он сможет оставить эмоции за порогом, когда понадобится.       Шелехов достал сигарету, постучал ею по столу, прикуривать не стал, мял в руках:       — Ну, допустим, ты прав. Однако Корнилов занимался только вашими делами: твоими и Инги. У меня нет возможности мониторить тебя в реальном времени.       — Я уверен, ты что-нибудь придумаешь, — Сказочник улыбнулся. — Если я слечу с катушек, разгребать в первую очередь придется тебе, так что это в твоих интересах.       — Много ты знаешь про мои интересы… Тоже ставишь меня перед фактом, без права выбора? Ну ладно, черт с тобой… Так что с Зоей?       — С ней все прекрасно! — Сказочник расплылся в приторной улыбке. — После смерти матери она получит чудный домик в деревне, в комплекте с дрессированными привидениями и всеми проистекающими из этого последствиями и преференциями.       — Преференции… Слово новое выучил? Умничка. Дом — это ни для кого не секрет, давай по существу.       — Иди на хер, Костя, прямо сейчас я не могу сказать тебе больше.       — Вот только цену себе не набивай… Я полагал, что весь шум из-за Андрея Камышного, он же скоро выходит.       — Да кому он нужен? О нем давно все забыли, — Сказочник запрокинул голову, снова выдыхая дым в потолок. — Хотя… Инга запросто может использовать его, чтобы надавить на Зою…       Шелехов в задумчивости выпотрошил так и не прикуренную сигарету в пепельницу. Потер нос серебряной собаке. Нос сиял — судя по всему, Шелехов частенько его потирал. Сказочник не смотрел на Шелехова — все равно на лице начальника координаторов не прочесть ход его мыслей.       Шелехов тихонько потарабанил по столу, привлекая внимание. Сказочник взглянул. Шелехов вывел пальцем на отполированной до блеска столешнице четыре невидимые буквы.       Сказочник улыбнулся и сказал:       — Ты бы еще морзянкой настучал. Но молодец, догадался. Не зря свою зарплату получаешь.       — Мне казалось, Инга оставила эту затею с Анной и ассимиляцией души…       — Тебе казалось.       — А ты не пытался отговорить ее?       — Пытался… Да кто бы меня слушал, когда Зоя Камышная скоро получит дом своей матери, и силы, позволяющие ассимиляцию провести? А уж как надавить на Зою, Инга придумает. В конце концов, Зое есть что терять, а Инга свято верит в то, что Камышные все еще ей должны.       — И что же ей неймется-то? — вздохнул Шелехов.       — Интересный вопрос, узнаешь на него ответ, позвони, — ухмыльнулся Сказочник и встал. — Ну я пошел, не скучай.       Шелехов задумчиво кивнул Сказочнику, уставился на серебряную собаку, снова потер ее нос и взялся за телефон. Номер набрал по памяти.       Сказочник вышел и закрыл за собой дверь.