✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ♆̕G̕L̽ǍV͝Ä 5 ♆̕ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Тиду сидела на мерзлой плоскости, испещренной бездной трещин. В глубине этих черных разломов копошилась нежизнь — муравьиные скелетики, слепые личинки, существа с лицами свиты, выползающие из щелей в камне. Их уничтожали волнами, но они прорастали снова из самой субстанции разрушения. Никто не ведал, как должен был быть наказан этот поселившийся в них нежный тлен, эта плесневая ласка. Кафель под ней был картой запекшейся крови и ржавых подтеков. Рядом — тело одноклассника. Из его торса, из груди, из бедер торчали обломки заржавленных гвоздей. Их выдрали из досок, прибитых когда-то руками доброго дяди с верхнего этажа, того, кто улыбался детям и запрещал ей ▆▆▆ Тиду сидела с сигаретой, тлеющей в полутьме на холодном и грязном полу. Ее глаза скользили по арматурному пруту, прошившему юношу насквозь. Он совершил поступок, за который была благодарна учительница, и многие другие, тщательно скрывая свою причастность к этому явлению, не близкому, но и не чуждому девушке. Ее взгляд опустился на собственные ноги. Кожа на них была исписана иссиня-желтыми узорами, живыми и пульсирующими. Они складывались в подобие звездных скоплений, галактик из поврежденной плоти. Каждую ночь эти светящиеся точки вылетали из-под струпьев, из кровоточащих ран, и уходили внутрь, под череп, сплавляя ее образ с леденящим трепетом перед Всевышним, с благодарностью за невесомую плату. Трепет, который возникает в одиночестве, когда некому рассказать. Она вдыхала терпкий дым. Дым густел между губами, вытекая наружу медленной, вязкой струйкой. Тиду придвинулась к телу на локтях. Изъяла сигарету. Тлеющий конец приблизился к высохшей коже лица. Оранжевый огонек выхватил из мрака ландшафт высушенных черт: впалые щеки, запавшие веки, складки, застывшие в последнем мгновении. В этой иссушенной пустоте сохранилась девственная сущность бытия. Истинный творец пребывал в этих морщинах, в бездонных глазницах, в узорах запекшейся жидкости. Она отстранила сигарету. Прикоснулась губами к его губам. Холодная, потрескавшаяся поверхность. В долгом соприкосновении что-то дрогнуло. Теплая жидкость потекла по ее щекам тонкими, извилистыми ручейками. Из ее горла поднялся, вырвался хриплый, гортанный звук, оформившийся в мелодичную песнь.

« You peeled off fuzzy skin »

Carved out a piece

And fed your flesh to the

mouths not mine…

Снаружи мир состоял из грязи, перемешанной с перегнившими крошками хлеба. Кровь, стекавшая по ее колену, терялась в лужах, жадно поглощавших любую влагу. Лужи впитывали жизненную силу, извращая деяния того, кто на небесах, еще до их рождения, мучительно и страстно разделывал их сущности. Природа, покрытая инеем, ждала снега, пытаясь согреться собственным тлением. Бог не обращал взгляд, боясь, возможно, узнать прикосновение совести.

Глупость.

Да. Именно так. Глупость.

Но Тиду понимала эту глупость изнутри, всем составом своего существа. Она переживала собственный уход с болезненной тщательностью, словно этого ждали все. Она не знала внимания. Не знала смерти как явления со стороны. Ее существование могло принести пользу лишь внутри ее сознания, в реальности, где тот, кого она считала неудачником, не мог быть увиден. Но как осознать то, чем не владеешь? Тело Тиду — владело. Большие пальцы уперлись в края глазных орбит. Надавили. Раздался тихий, влажный хлюп. Шары, освобожденные, проскользнули вглубь, ударились о основание черепа, покатились вниз, к челюсти. Рот открылся. Ее губы вновь прильнули к его губам в поцелуе, лишенном воздуха, наполненном поиском. Язык проник внутрь, нащупывая сгнивающие остатки. Извлек их. Облизала зубы, один за другим, с животной интенсивностью. Приступила к трапезе. Внезапно — тишина сверху. Крики оборвались. Цветные огни погасли. По батарее пробежал легкий, металлический стук. Тиду застыла. Озноб, острый и дробный, пронзил позвонки. Зрачки сжались в булавочные головки. Дыхание стало прерывистым, грудная клетка вздымалась рывками. Взгляд забегал по стенам, по потолку, выискивая источник. Она попыталась подняться. Ноги, лишенные чувствительности от долгого холода, не слушались. Они были тонкими, как спички, сквозь просвечивающую кожу виднелась сеть мелких, тонких сосудов, пульсирующих в тщетной попытке согреть носителя этих рудиментов. Она выкатилась в коридор. Инфекция, полученная с плотью, уже путешествовала по кровотоку. Каждая клетка отзывалась глухим, внутренним звоном. Нервные окончания в голове подверглись некрозу, отмерли, превратились в безжизненную паутину. Нога посинела, распухла от множества тромбов, забивших капилляры. Сосуды, не выдерживая давления, лопались. Из-под кожи на разных участках конечности сочились темные, почти черные струйки. В тусклом свете ее глаза блестели влажной пленкой. Дыхание рвалось из горла клочьями пара. Она заковыляла по темному коридору, но тело предательски сложилось, рухнуло на пол. Забилась под деревянную лавку. Дрожащие, не слушающиеся пальцы нащупали в кармане обрывок ткани. Грубая материя, узоры кричащих цветов. Узоры зашевелились. Их линии оторвались от основы, стали режущими, острыми. Они поползли по ее лицу, оставляя на коже светящиеся, жгучие полосы. Обволакивали голову, сплетаясь в кольцо, в спираль, в сложное, непостижимое плетение. Они направляли ее внимание, вели взгляд изнутри. Затем собрались у макушки, сформировав нимб из чистой, сконцентрированной боли. От нимба потянулись тончайшие, светящиеся щупальца — ризоиды. Они вошли в кожу на висках без сопротивления. На шее мгновенно проступила яркая, извилистая, как молния, сеть сосудов, будто выжженная изнутри. Она была готова. Из-под соседней лавки резко, со свистом разрезая воздух, вытянулась рука. Длинные пальцы вцепились в ее лодыжку, выдернули тело на открытое пространство. Высокий силуэт с пустыми глазницами. В левой руке — длинный, отполированный до зеркального блеска нож для разделки рыбы. Светящиеся узоры на ее коже взорвались тихим, беззвучным фейерверком и рассеялись пеплом. Из ее горла вырвалась вибрация, крошащая ткань голоса, распыляющая твердь гортани. В выдохе — хрустальный звон ломающихся позвонков, шипение ускользающей материи, свист разрезанного воздуха и глубинный стон души в миг ее растворения Лезвие двинулось по шее. Оно шло точно по яркой, светящейся сети сосудов, как резец по нарисованной линии. Перерезало каждый путь, каждый канал. Теплый фонтан ударил в потолок, разбился на миллионы медных капель в тишине.

Тишина

Ее лицо в области скул начало двигаться. Кожа и плоть отделялись от костного каркаса медленно, с мокрым, чавкающим звуком отслоения. Они удерживались лишь на нескольких тончайших нитях мышц и сухожилий. Образовалась полость, темная и пульсирующая. Тиду повернулась к силуэту, пустым взглядом она всматривалась в еле различимые черты темного лица. Руки Тиду схватили ее верхнюю и нижнюю челюсть и стали растягивать свой рот, открывая в глубине своего пищевода маленькие огоньки с маленькими крылышками. Они взглянули на силуэт в ночи, а затем, с резким хлопком, плоть вернулась на место, встала обратно. Тиду откачнулась из-за отдачи, а потом вновь посмотрела на человека впереди нее. Но не успела она поднять глаза, как по ее голове начало разливаться приятное тепло, а к ее глазам начали приближаться капельки хрустально-красной крови. Она упала на пол. Зажглись огоньки, за окнами начал падать снег, вокруг раздавался детский смех. Над ней появился образ, он всеми силами старался помочь встать Тиду. Она смотрела на него пустым взглядом, а затем взяла нож, что оставил тот человек, и пять раз ударила себя в живот; вокруг нее кружились образы маленьких ангелочков, круживших вокруг петли. Тиду существует... - Но и есть то, ли нет наше безумное благоговение пред божеством, — произнесли они.

Тиду вновь услышала их голоса, они доносились противно и визгливо; думая об этом, она постаралась больше не дышать.