Мамы больше нет

Руки, которые прижимали Кейла к себе поближе, руки, которые трепали его локоны волос, руки, которые грели, которые любили, которые были столь нежны и любимы мальчиком… исчезли. Вот так просто, пропали. В один день он зашел в комнату матери и никого не обнаружил. Рон сказал, что «госпожа Джур Хенитьюз ушла», отец не глядя на него пробормотал что «мама просто уснула», окружающие слуги перешептывались между друг другом так тихо как могли, обсуждая несчастный случай, вот только в оглушительной пустоте поместья их шепот о смерти Госпожи, о смерти мамы, были словно выстрелы. Звучали также громко и оглушительно. Причиняли боль так же сильно, как если бы в Кейла выстрелили, и не раз. Глаза наполнились влагой за считанные секунды. Грудь обожгло осознание, такое тягучее, такое ужасное, что Кейл тотчас же отпрянул от неродных рук Рона, дворецкого, который никогда и не был близок к нему хоть чуточку также, как мама. Слезы капали, капали, капали… А мама не пришла, не успокоила, не пригрела к груди, ее родные руки не обняли его. Она не пришла.    Потому что мертвые не могут прийти и обогреть. Тела мертвецов холодные, а глаза неживые. Они не наполнятся волнением за сына, не посмотрят с нежностью, с озорством, с любовью. Нет больше той любви в сердце Кейла.  Мамы больше нет. Папа? Где же, где? Где же папа? Почему он не приходит? Не утешит? Неужели папа даже не проведает его? Хотя бы на минутку увидеть его, Кейл бы хотел понять, убедиться, что он также утопает в горе как и мальчик. Кейл хочет убедиться в том, что он не один. Что хотя бы папа рядом, что они могут пережить это несчастье, вместе навестить могилу всеми любимой, всеми обожаемой Джур Хенитьюз. Кейл решил, что он будет хорошим мальчиком, спокойно подождать папу будет ему под силу. Он просто дождется, когда папа зайдет к нему, и они вместе… Вместе отправятся в последний раз увидеть землю, в которой захоронена его мама, зарыто ее тело. Вместе поплачут перед холодной плиткой, вместе прочтут имя, родное имя выгрированное на бездушном камне, и дату ненавистного дня, в который и погибла женщина, тоже прочтут. А затем… они обнимутся, горько захныкают от горя, и поймут, что даже если они лишились Джур Хенитьюз, они все еще есть друг у друга.  Кейл ждал. Послушно и тихо. Также тихо и бесшумно закусив щеку до крови, чтобы не зарыдать еще громче, еще больше… *** Рон постучался в дверь спальни своего Молодого Господина. Ответом ему была тишина. Однако дворецкий, бывший ассасин дома Моланов, знал, что ребенок там один, ожидающий своего отца, Дерута Хенитьюз. Рон уже знал, что увидит болезненное разочарованное выражение лица Господина как только войдет. Ведь не его малец ждал все это время.  Когда дворецкий открыл дверь, с удивлением обнаружил Господина Щенка в самом углу темной комнаты, сидящего скрючевшись, словно сжавшись в маленький ком. Спрятался ли Кейл так ради того, чтобы никто не увидел его слез? Было ли это результатом детской истерики?  У этого старика-убийцы до сих пор осталось в памяти то, как Кейл прятался по углам, стоило им с Госпожой Джур начать играть в прятки. Ребенок никогда не прятался за дверьми, не залазил на деревья, не укрывался одеялом, только находил самый неприметный угол, выбрав его в качестве своего убещище. И даже несмотря на то, каким тесным были те места, в которых он прятался, Кейл умудрялся протиснуться, сжаться, стать еще меньше чем он есть сейчас. Рон удивлялся, почему же мальчик всегда выбирал такой способ спрятаться, был ли в этом хоть какой то смысл? Он не знает.  Было тяжело озвучить причину своего прихода для взрослого, который знал, что разобьет сердце семилетнего ребенка в любом из случаев. Рон никогда не считал себя сентиментальным или же чувствительным, но в этот момент, когда Кейл с абсолютно пустыми глазами чуть повернулся к нему, ему казалось что грудь всего на долю секунды заболела в области сердца. — Молодой Господин, этот слуга вынужден расстроить Вас. Граф заперся в своем кабинете и не взыскал желания разделить с Вами трапезу. – Рон склонил голову в знак уважения будущему наследнику Хенитьюз, не увидев того выражения ужаса и страха на лице ребенка.  Рон совладал эмоциями лучше кого бы то ни было, ведь патриарх семьи Молан с самого детства обучался искуству скрытного шпионажа и убийств, поэтому он проговорил эти жестокие для ребенка слова без доли сожалении в голосе. Однако он не сдержал едва слышного вздоха, когда посмотрел на эти красные глаза, блеклые следы на щеках, оставшиеся от дорожки слез, эти подрагивающие плечи и обиженный взгляд. Губы Кейла поджаты а поза всё напряженней с каждой секундой, Рону казалось, что еще одна секунда, и ему стоило бы подготовить платочек и теплый чай, чтобы успокоить ребенка от очередной истерики.  Кейл молча сглотнул. В тот вечер никто не слышал его голоса, его плача. *** Прошло больше месяца со смерти мамы. И почти столько же времени с того момента, как ее захоронили. Кейла ни разу не пустили к ее могиле, он не навестил ее, не пришел. Отец игнорировал его, отказывался от трапезы с ним, избегал пересекаться с ним глазами, и казалось, вздрагивал каждый раз, стоило ему взглянуть на его красные волосы. Может, папа его возненавидел? Может, если он отрежет и перекрасит свои волосы в такой цвет как у него, все будет как прежде?  В своем привычном одиночестве Кейл разглядывал позолоченные потолки, такие величественные и большие, такие тяжелые, как будто могут придавить его маленькое тельца своим весом. И к чему все эти богатсва и роскошь, если нет того, кто дорог? Если рядом вообще никого нет. Каждая его попытка наладить общения с отцом заканчивались сокрушительным провалом, Кейл слышал как трескается стекло каждый раз, когда от него отворачивались, когда было видно лишь спину мужчины, отдалявшиеся все дальше и дальше. Когда от него отказались, в конце концов, стекло треснуло в последний раз, осыпавшись на мелкие осколки, и этими осколками была детская наивность мальчишки. В тот же день Кейл пустил последнюю небольшую слезинку в уголке глаза, от осознания своей ненадобности отцу, пообещав себе больше никогда не лить слезы ради кого бы то ни было. Ему было восемь. Кейл перестал быть ребенком, когда окружил себя острыми шипами, огромной кирпичной стеной, огородившись от окружающего мира и людей. Когда перестал цепляться за штанину Рона, когда перестал называть отца «папой», когда перестал надеяться на разговор с матушкой хотя бы во сне, Кейл понял простую, но жестокую, жалящую в самую душу правду, от которой никуда не убежишь. Пустые надежды губят, отравляют изнутри, убивают душу и отбирают силы бороться за что-то более стоящее. (А станет ли он бороться?) Кейл понял, что все то, о чем грезил и о чем мечтал — пустые надежды. А слова Рона о том, что «Граф  скоро обратит на Вас внимание» — пустой, ничего не стоящий треп. Вранье. (От этого не стало легче) Он больше не выглядел жалким в глазах дворецкого, не попадался на глаза отцу, не беспокоил взрослых, издалека наблюдая за тем, как отец потихоньку оправляется от потери, в отличии от него. Издалека смотрел, как Виолан, женщина на которой отец женился спустя год во второй раз, неспешно излечивает его раны. Изделека смотрел на то, как Госпожа Виолан вместе с ней прибывшим сыном Басеном окружают Графа Хенитьюз любовью и смехом. И Граф подарил им свою радостную улыбку. После смерти Джур Хенитьюз, это был первый раз, когда Кейл увидел своего отца с улыбкой на лице. На душе было гадко от мысли о том, что не он стал причиной нового счастья отца. Ком застрял в горле, а неприятная горечь на языке словно издеваясь над ним, доставляла все больше неудобств. Кейлу хотелось кричать, но он запихнул свои эмоции и чувства еще глубже, в самую затаенную часть своего сознания, обещая себе, что когда-нибудь он выплеснит эти эмоции. Когда нибудь.