Сонет 52 (Уют)

Робин и Сандею недавно исполнилось пятнадцать. Теперь у нее своя новая комната, односпальная кровать под розовым балдахином, личная гардеробная с разномастными платьицами, зона для занятий вокалом и акустическая система. Вся мебель подобрана со вкусом, на ремонте не поскупился господин Древ. А вот в их с Сандеем старой детской, где брат остался один, все по-прежнему. Там теперь царит порядок — даже стерильный, — но в остальном это все еще выглядит как их общая комната или даже, скорее, вторая комната Робин. Поэтому она решает, что пора уже что-нибудь поменять. — Давай выберем тебе новые шторы, — Робин вваливается в комнату к Сандею с огромной охапкой отрезов разноцветных тканей, которые притащила из местного ателье. Сандей, уже заранее поставленный в известность о предстоящих изменениях, словно трагический герой лежит на кровати, скрестив пальцы на груди. — Мне нравятся старые, — скорбно тянет он. Робин смотрит на старые шторы и шумно сопит носом. — Они розовые. Ты не любишь розовый. — Почему не люблю? — Сандей садится, будто бы оскорбленный таким замечанием. — Люблю. Весь его вид говорит: «я все люблю, что любишь ты». — Сандей! — Но она-то знает, что в глубине души он терпеть не может все эти розовые сердечки, рюшечки, хоть и с детства привык с ними мириться ради нее. — Они уже слишком старые. Какие тебе нравятся из этих? Она сердито вываливает отрезы на кровать, погребая Сандея под ними. — Мне нравятся все, — приглушенно доносится из-под тканей. Он даже не посмотрел! Просто соглашается, потому что эти ткани подобрала она. — Сандей, — Робин начинает терять терпение. Двумя резкими движениями она раскапывает голову обратно улегшегося на кровать брата. — Напрягись. Он печально поджимает губы и, с ее протянутой рукой помощи, выбирается из-под отрезов. Задумчиво приподнимает двумя пальцами то одну тряпочку, то другую. Сначала совсем безразлично, машинально сортируя ткани по цветам и аккуратно складывая каждый отрез, но в процессе в его взгляде появляется что-то похожее на робкий интерес. — Ладно… — особенно сильно Сандей зависает на темно-синей ткани, вышитой золотой нитью, — тогда давай такие… О матерь всех звезд! Он выбрал то, что ему нравится! Наконец-то. Робин не знает, что он выбрал этот образец только потому, что тот напомнил ему ее старое платье, но это уже и неважно. Она с радостью бежит звонить в ателье, чтобы им отправили свежие шторы. Потом Робин сразу же возвращается — продолжать свое нелегкое дело. — Кукольный домик тут совершенно не смотрится, — она останавливается в углу комнаты, где на высоком круглом столике стоят ее старые игрушки. — Давай оставим его на месте, — ворчит Сандей. Пока она уходила звонить, он уже закончил с сортировкой тканей и уложил все аккуратно в коробку. Ладно, про домик решить можно и потом. Надо начать с чего-то поменьше. — О, моя старая шкатулка, — Робин поднимает с подоконника пластмассовую шкатулку — всю поломанную, даже покусанную и пожеванную когда-то в далеком детстве. — Она давно не работает и выглядит странно. Давай уберем хотя бы ее. — Нет. Она дорога мне как память, — Сандей отбирает шкатулку у нее из рук и ставит на место, продолжая брюзжать. — Но, Сандей, здесь должно быть хоть что-то лично твое! — Вот мой синтезатор, — он указывает двумя руками в другой угол комнаты. «Ага, который тебе подарила я», — мрачно думает Робин. — Ты даже не играешь за ним. Ты накрыл его стеклянным кубом. Синтезатор действительно больше походит на экспонат в музее, чем на инструмент, которым пользуются. Впрочем, если по-честному, все в этой комнате напоминает экспонаты музея имени Робин. — Я хотел защитить его от пыли, — Сандей, словно вспомнив, что давно не чистил стекло, вооружается пипидастром и принимается стряхивать с витрины пылинки. — Иногда ты просто невыносим. В такие моменты Сандей ведет себя как какой-то старикашка. — Плакат Лесли Дина я точно сниму, — она решительно ставит табуретку к стене, чтобы забраться повыше и снять древний выцветший плакат. — Даже не вздумай мне препятствовать. — Но он ведь тебе так нравится… — Вот именно. Он нравится мне. Поэтому я повешу его у себя. Робин, конечно, врет. Плакат она безжалостно сомнет и выкинет, но, разумеется, не на глазах у Сандея. — Дети, — из коридора доносится голос господина Древа. Он предупреждающе стучит в комнату, прежде чем открыть дверь. — Вам тут посылка. На одной руке у него уже, перекинутые, висят новые шторы, а в другой предусмотрительно взятая стремянка. Господин Древ ласково улыбается, заглядывая внутрь. — Спасибо! — Робин поспешно забирает шторы, а Сандей стремянку. — Помощь не нужна? — Не, мы сами справимся! — Какие самостоятельные детишки, — господин Древ треплет Робин по голове и с улыбкой уходит, чтобы не мешать. Вместе Сандей и Робин принимаются сначала за шторы, а потом после ее долгих и аккуратных уговоров убирают с видных мест и старые игрушки, и пришедшие в негодность вещи, и даже заново красят одну стену — ту, что под проектор. Вместо кукольного домика на столике появляется граммофон, на стеллаже вместо детских книжек — пластинки с классической музыкой и приключенческие книги, которые до этого были аккуратно сложены в другом шкафу на задних полках. Все памятные вещи они складывают в большой сундук, который легко будет спрятать под кроватью и так же легко открыть при необходимости, чтобы поностальгировать. Закончив уже вечером, Сандей и Робин уставшие садятся на кровать. Осталось одно пустое место — у окна, — которое Робин так и не придумала, чем занять, но, в любом случае, теперь комната выглядит все же как комната Сандея, а не их общая детская. Синие шторы с золотыми звездами радуют больше всего и, почему-то, напоминают Робин не столько небо, сколько море, отражающее свет далеких звезд. Не хватает только штурвала — аккурат у окна. В комнату опять стучат. На сей раз Сандей сам идет открывать Древу, за спиной у которого на подставке для транспортировки стоит фортепиано из его личного кабинета. — Я так понял, вы затеяли тут ремонт, — Древ входит внутрь и довольно оглядывается, отмечая про себя изменения. — Так что, мой юный друг, как насчет еще одного нового предмета интерьера? — Господин Древ, это… Сандей с неуверенностью смотрит на фортепиано. Им пользовались только в самых особенных случаях, поскольку это была реплика какой-то древней реликвии, сама, между прочим, такая же древняя, и отличающаяся при этом изумительным качеством звука и превосходным состоянием. — Не стесняйся, — господин Древ, управляя транспортировочной подставкой, завозит фортепиано внутрь. — Я немного настроил его, но ты, если что, поправь под себя. Думаю, нехорошо такой вещи и дальше стоять без дела, когда у нас растет юный пианист. Громоздким дубовым штрихом в комнате Сандея впервые появляется что-то, что связывает его не только с Робин. Почему-то на сердце от этого на мгновение становится… тревожно. Но Робин гонит от себя странные мысли и улыбается, довольная проделанной работой. В комнате стало еще уютнее, чем было раньше, а Сандею и правда нужно побольше практиковаться, так что, раз уж он планирует хранить синтезатор как реликвию, пусть играет хотя бы на… реальной реликвии. Господин Древ снова уходит, чтобы не стеснять их, Сандей принимается возиться с настройкой, а Робин перебирает нотные листы, решительно собирающаяся выпросить у брата сыграть что-нибудь. — Вот. Как насчет этого? У Сандея вся музыка — тихая, нежная и спокойная. Иногда немного печальная. Робин ставит перед ним Павану на смерть инфанты — одно из своих любимых произведений. Длинные тонкие пальцы трогают клавиши, наполняя комнату тихой мелодией. В льющемся из окна потоке света плавают воздушные пылинки, Робин стоит рядом, и ей на мгновение кажется, что они и правда плывут на корабле сейчас, мерно качаясь на волнах музыки паваны. Тревога отступает, вытесненная теплом и покоем. — Похож я на скупого богача: лишь изредка любуясь блеском клада, — тихо говорит Сандей. Это строки одного из шекспировских сонетов. Он не любит петь сам, но стихи под музыку читает охотно. — Он достает его из-под ключа; ему мила запретная отрада. Не потому ль рад празднику народ, что несколько лишь ярких дней веселья… Приходится на весь рабочий год. Робин слегка удивлена выбором сонета, но через еще несколько строк ей становится понятен смысл, поэтому она улыбается, смотря на брата сверху вниз. — Ведь крупных перлов мало в ожерелье… Как мой сундук ревниво стережет — красивейший наряд для воскресенья, — скупое время жадно бережет нечастых встреч последние мгновенья. Сандей с улыбкой вздыхает. Из-под пальцев его рождается особенно красивый перелив. Да, теперь они живут раздельно, но не становятся ли моменты близости от того лишь еще более желанными и трепетными, как сейчас? Робин сама прекрасно знает ответ на свой безмолвный риторический вопрос. — И я, мой друг, всегда с тобой живу — иль в золотых мечтах, иль наяву.