Что было, то прошло

Still praying , hopeless and in vain

Кевин залез зубочисткой в зубы, а после кинул её в сторону мусорки, промазав. — Что ты делаешь? Это не культурно, — заметил Меттью и холодно посмотрел на среднего. — Ну и чего, будто ты мне указ. Всё равно здесь уже никто, кроме нас, не ходит, — было ощущение, что Барнс специально делал нервы. — Скажите ещё спасибо, что на фабрике осталось электричество… И я смог приготовить вам нормальную еду. — Спасибо, — саркастически ответил Кевин. — Я был бы не прочь попробовать человеческое мясо, если ты не знал. Мы буквально пережили саботаж, тела буквально везде, жопой жуй, как говорится. — А разве людей можно есть? — спросил Джек, отодвигая помидор на край тарелки вилкой. — Можно. Всё, что движется, можно есть, нам уж точно. Мы же типа… мертвы. А вот будь я живым, не думаю, что мне бы понравилось есть ВСЁ, что движется… — ответил Кевин. — Но моральные нормы этому противоречат… Я бы никогда не прибегнул к людоедству, будь хоть конец света, — вставил Меттью. Барнс усмехнулся и положил в рот вилку с наколотой едой. — Посмотрим, посмотрим, как ты потом скажешь. Мальчишка оставил тарелку наполовину чистой и ушёл с веранды. Он подошёл к мёртвому взрослому телу и, будто оно ничего не весило, потащил его за ногу за школу. Халлард что-то недовольно буркнул и спросил у Джека: — Чего овощи не ешь? — Не люблю, они невкусные… — Но они полезные. — Знаю… Но не хочу. — Ладно… Тут Кевин мяса оставил, будешь? Мальчишка кивнул, и старший переложил кусочки ему на тарелку. Опять появился Барнс — он будто специально внёс тело с разорванным животом в столовую, бросил на пол у стола. По-животному тот устроился рядом с телом и вначале даже не знал, с чего начать. Он попробовал когтями вырвать кишку и засунул её в рот. Ничем не лучше склизкой жижи, которая среднему даже не понравилась, но чтобы показать себя, он продолжил есть и даже вошёл во вкус. Несмотря на то что он сидел как падальщик близь с тела, в его глазах всё ещё горел детский блеск. Кевин с детства был стрессоустойчивым. Кровь лилась на воротник когда-то постиранного свитера. Джек отодвинул тарелку и опустил глаза, не желая есть под хлюпанье артерий. Когда от тела, которое ел Барнс, почти ничего не осталось, тот просто ногой отшвырнул кости и хрящи за территорию веранды, оставляя мокрый кровавый след на кафеле. Халлард установил зрительный контакт со средним, пытаясь его пристыдить, но тот лишь ухмыльнулся и сел за стол, как ранее. — А если еда закончится? — спросил Айерс, обращаясь к Меттью. — Чего? — переспросил он. — Ну… Чтобы еда была в доме… нужно сходить в магазин, а тут магазина нет и с фабрики мы не уйдём… — Джеку всё же сказали об ограничениях незнакомца, и тот задал резонный вопрос. Старший замолчал. Он пытался хотя бы придумать что-то, чтобы успокоить ребёнка на первое время. — Ну, как что делать? Человечину… Ой, что-то мне плохо, — хотел встрять Кевин, но быстро закрыл рот рукой, отворачиваясь. Меттью рефлекторно закрыл глаза Джеку рукой — и правильно сделал. После волны кашля Барнса начало рвать на кафельный пол. То, что выходило из него, было непереваренным — просто всё, что он заглатывал, может, немного перемешанное в кашу. Из глаз подступили капли крови. Когда рвотный процесс остановился, мальчишка тяжело дышал и почти не глядя пытался найти салфетницу. Пока тот вытирал рот, он собирался что-то сказать, но его перебил Метт: — Может, нам нельзя есть человечину… Иначе я не могу объяснить уже вторую рвоту от этого. — Вторую? Что ты имеешь в виду? Ты что, тоже каннибалил? Юноша начал оправдываться: — Нет-нет… Я просто в-видел… Да, видел. — Видел?.. Ну, окей… Но всё равно интересно же. — Может быть… она заразна? — спросил Джек, снимая руку старшего со своих глаз. — Нет… Я, кажись, понял, — объявил Халлард более громким тоном. — Ну? — Что в нас есть? Мозг — и всё. А как еда переваривается в жизни? Она проходит в желудок, там переваривается и превращается в микроэлементы. Но вот у нас желудка нет… И, как я понимаю, если мы будем есть хоть что-то, то мы будем это… отхаркивать, пока инородное, в данном случае еда, не выйдет из организма. Плюс ты, Кевин, сожрал буквально целого человека. А значит, ты так за раз заполнил организм полностью, значит, ты так быстро и выблевал всё. А вот от маленьких порций еда держится в нашем теле дольше… — А это как объяснишь, гений биологии? — Кевин показал на остатки крови вокруг глазниц. — Просто как мир. У нас нет слёзных желез, поэтому… как я понимаю, мы используем выпитую кровь и любые другие жидкости…они могут быть как слёзы. Рассудок залился нефтью. Час радости слишком ударил по сознанию Меттью. Альтер истерично смеялся в сторонке от осознания победы. Он с трудом ел, еле запихивая в себя еду, оставшуюся в холодильниках приюта, — противный торф, не имеющий вкуса. С пустыми глазами сидел за теми самыми столами, где он когда-то обедал несколько лет назад. В голове плыли мысли. Юноша знал, что всё это закончится, ну… еда — и придется последовать примеру Кевина. Он в сласть обгладывал кости, по-животному сидя рядом с телом. Халлард не мог на это смотреть. На удивление, средний остался таким же, каким и был: трупоедство его не сломало. Это пугало. Юношу самого тянуло в медицинские коридоры. Он трогал стены, его вырывало от запаха, который стоял там, от воспоминаний. Теперь тот проводил больше времени один. На руках будто ползали опарыши, черви. Пошли галлюцинации, но только была проблема… Меттью взял личинку, которой логично не было, и положил в рот, проглотил не жуя. Уголок рта задергался, он засмеялся. Беззаботно и по-доброму, как всегда, но теперь с капелькой натянутости. В темноте тот нащупал стену дрожащими руками, ноги тоже почти не держали. Халлард ударил кулаками в стену, потом и вовсе головой. Хохот был единственным звуком в пустующих коридорах. Он ударился еще раз, ноги подкосились. Сознание терялось в коридорах. Вдруг послышались шаги — наверное, оставшийся человек или очередной экстремал, как-то прошедший через всё. Рука юноши сама потянулась ко рту и вытянула обычные зубы в четыре клыка. - убивай..или будь убитым,хорошая философия - подумал он, вспоминая Кевина, и направился на звук шагов. Вот, вправду, человек, весь в ранах. Скорее всего, незнакомец пытался найти лекарства. В темноте, в свете фонаря, появилась длинная фигура с окровавленным лицом — он успел раскусать себя. Глаза помутнели. Меттью впервые почувствовал свободу, и будто какая-то ниточка в его сознании оборвалась. Рот наполнился приятной кровью, он нашел свое признание. Парнишка не ощущал себя как Кевин, он ощущал, что и вовсе перестал быть собой. Среди животного чавканья и звуков, когда тот лицом елозил по разорванному животу взрослого, Халлард бормотал что-то про приют, наслаждаясь трапезой. Наконец-то его могут принять таким, какой он есть, не нужно даже краситься. Он может выразить месть всей этой чертовой фабрике. Когда от трупа остались лишь кости, тот почувствовал ненасытность, будто алкогольную зависимость. Хотелось еще вкусить чужих страданий через плоть, попробовать разные виды, испить больше крови. Юноша посмеивался, теперь… смех был другой, совершенно другой. Он зачесал волосы назад и впервые распустил их. Второй поход был на тех же костях. Сознание поплыло еще больше. Он не виделся с младшими и избегал их, не давая им видеть себя во всей красе. Новый труп был почти на том же месте, но был повешен у стеклянной стены. Тепло костра, благословение из глаз… Воздух в коридорах был густым и сладким, с примесью тяжелых женских духов. Это не просто надоедало… Этот запах — суть распада, воплощенная в смраде. Парад шел во мраке, оставляя о чем подумать. Шатающейся походкой Халлард зашел за угол, волосы лезли в лицо, а глина буквально расходилась по швам на руках и ногах. В руке лениво болталось отпущение — молот, ставший чем-то большим. Со склада фабрики тот вынес тесак. Чистый, белый, новый. На лице стояла улыбка проводящего. Цветущий свет, лежавший на каменной плитке, уже давно перестал быть человеком. Плоть трупа приобрела цвет заплесневелого гипса, местами отливая сине-зеленым и черным, как смоль. Кожа, натянутая и лоснящаяся от внутренних газов, лопнула в нескольких местах, обнажив темную, зернистую массу внутренностей. Пальцы, дрожа, вонзились в разложившуюся ткань на плече. Раздался не хруст, а тихий, влажный щелчок блаженства, и рука погрузилась в нее почти по запястье. На мгновение его охватила инородная, истерическая мысль, что плоть теплая, дышащая и живая, но это была иллюзия — ее согревали мириады существ, кишащих в доме. Меттью вытащил комок осклизлой, темной массы, испещренной белыми точками — зародыши будущего поколения. Он поднес ее ко рту, и его горло сжалось в спазме, но воля, сломленная и перекованная в нечто иное, заставила прожевать. Настоящий молил о пощаде, но сейчас не в моде здравый смысл. На язык хлынул вкус, который невозможно было описать: горечь меди, приторная сладость гниющей вкусности и едкая кислота уксуса. Текстура была отвратной, но уже любимой — нечто желеобразное, но с резиновыми, непережевываемыми волокнами. Юноша делал это, глотая комки, давясь от радости момента, чувствуя, как по его подбородку течет бурая жижа. И тогда движение привлекло стеклянный взгляд Меттью. Из норы на груди, куда он запустил руку снова, выползла личинка. Толстая, белая, абсолютно милая… Она извивалась, ее сегментированное тело блестело на свету заурядных больничных ламп. За ней потянулась другая. И третья. Мальчишка смотрел на них, завороженный, с кашей из мертвой плоти во рту. Голову немного наклонил на бок. Они были даже похожи, гости, делившие трапезу. Метт был частью этого пиршества, всего лишь еще одним падальщиком в этом вынужденном… Муха, отяжелевшая и зеленая, села ему на щеку, очищая лапки. Он не смахнул ее. Она не доставляла такого уж дискомфорта. Чувства и ощущения не значили ничего. Халлард чувствовал, как под его пальцами, в самой плоти, что-то шевелится — целая компания переносчиков смерти, которую он вместил в себя. Это было не поедание… просто закон выживания, который ему пришлось принять как данность. Он яростно принимал любых насекомых, осознавая, что те движутся теперь и в нём, не давая покоя. Пластилин был весь в рубцах, где-то вообще конечности висели на ниточках. Меттью вытер кровь с лица и шатающейся походкой вышел из темноты больничных коридоров, улыбка не покидала его лицо. Парнишка понял, что теперь ему будет слишком тяжело есть человеческую еду и смотреть, как кто-то ест чужое мясо без зависти… Нет, не при Джеке. Все равно это когда-нибудь достигнет всех. Он знал это.