chapter 3 : день без сожалений

на следующее утро сакуя выходит из дома, практически не касаясь подошвой кроссовок асфальта. его не волнует ни то, что вчера он получил нагоняй от отца за то, что вернулся домой в сумерках, к тому же, весь с головы до ног перепачканный землёй и соком травы, потому что по пути обратно из планетария был опьянён самой настоящей твёрдой и ясной уверенностью в том, что ничего не потеряно, и чужой гипнотической аурой, совершенно ничего не видел в темноте и даже не пытался быть осторожным, спотыкаясь обо всё, в том числе о собственные заплетающиеся от усталости и сонливости ноги, и падая на ровном месте, зато в самую въедливую грязь, над которой по закону подлости несомненно оказывалась крапива, ни то, что после этого триумфального возвращения его посадили под домашний арест на неделю. выбраться из дома оказывается ещё проще, чем действительно соблюдать правила своего заключения, поэтому уже в восемь утра сакуя, никогда не просыпавшийся летом раньше девяти, вприпрыжку мчится по выученной наизусть дороге через ручей на заброшенный рынок к старому планетарию, а рюкзак при каждом подскоке взлетает следом за своим хозяином и бряцает собачками, карабинами и брелоками. по дороге, которая, вопреки воспоминаниям о первом своём походе по ней, кажется совсем короткой, сакуя прокручивает в памяти события вчерашнего дня и, в особенности, останавливает своё внутреннее внимание на экскурсии по планетарию. рё (в процессе экскурсии сакуя таки выяснил имя этого странного паренька) рассказывал, что они жили здесь с отцом вдвоём с тех пор, как умерла его мама, но не так давно папа тоже «ушёл», и теперь рё живёт один. сначала сакуя подумал, что рё просто бросили, и хотел посочувствовать, но рё в ответ на его виноватый взгляд лишь улыбнулся и помотал головой. «папа меня не бросил. просто у него была мечта. и он решил исполнить её». рё рассказывал, что отец его был астрономом и жил в маленькой обсерватории в башенке планетария, в которую ведёт лестница. «сейчас второй этаж заброшен, там живут только мотыльки и иногда проплывают по воздуху тревожные рыбы, а потом прячутся между книг библиотеки. ещё там стоит папин телескоп с трещиной на стекле, которая появилась, когда он пропал. я не часто туда хожу. только когда очень скучаю по папе. всё равно там нет никаких интересных книг, да и рыбы не любят, когда их покой нарушают». в том шкафу, где лежали стеклянные шары, рё ещё хранит дискеты с шумом моря и полупрозрачные камешки, которые он называет лунными. ловцы солнца развешанные по потолку, действительно нужны для ловли солнечных лучей, но большую часть времени собирают только свет лампы, потому что днём окна всегда закрыты плотными шторами («ловить солнечные лучи можно только на рассвете. солнце не принадлежит кому-то одному, нельзя жадничать и забирать весь его свет»). охота за лучами солнца начинается на закате, и иногда рё удаётся поймать самый редкий — последний — луч, который он всегда завязывает узелком, чтобы тот не сбежал, и прячет в цветную стеклянную бутылку, закупоривая её лунным камешком. «когда я соберу побольше, смогу развесить их под потолком, и у меня будет ещё ярче». иногда в подсобке шуршит фантиками призрак напуганной простыни, который от смущения перед гостем с оглушительным грохотом уронил швабру на железное ведро, когда рё при сакуе полез его проверить, чем едва не вызвал у сакуи сердечный приступ. на вопрос о тёмных стеклянных шарах рё сказал, что сам долго ничего не понимал. «они сами стали появляться здесь, причём в самых разных местах. я только через дюжину-другую дней понял, что к чему. когда у меня получалось поймать последний луч на закате, наутро я находил где-нибудь такой шар. солнце и правда жадное, поэтому просто так свои лучи не раздаёт. но ему нечего было у меня взять, потому что лучи я прячу надёжно, а со всем остальным легко расстаюсь, поэтому оно решило свалить на меня заботу о чужих потерях. оно часто ворует у других то, что им важнее всего, причём в самый неподходящий момент. такой у солнца непростой характер». потом он рассказал, как долго размышлял, что ему с этими шарами делать, пытался их разбивать, вскрывать, обрабатывать по-разному, но понял, что он посторонний и своим вмешательством делает только хуже тем, чьи чувства были украдены. «придёшь завтра утром, ночью я разберусь с твоим шаром, спрошу у рыб нужную книжку и утром расскажу, что нужно сделать, чтобы достать твои пуговицы». когда именно утром нужно прийти, рё не сообщил, поэтому сакуя выскакивает из дома, как только просыпается, толком не собираясь. по пути он вспоминает, что стоило бы позавтракать, но все магазины до девяти закрыты, так что ему приходится тайком влезть в чужой огород и сорвать пару огурцов с помидорами и горсть смородиновых гроздей, от которых на штанах потом так и не отстираются красные пятна (всё же, впопыхах запихивать их в карман было не лучшей идеей). рё приветливо улыбается запыхавшемуся гостю, выглядывая из гамака. он говорит, что поспать совсем не успел, но совсем не выглядит уставшим, и простодушно радуется добытым сакуей на завтрак дарам природы, хваля его за предусмотрительность и смелость, и даже не пытаясь пристыдить за воровство. пока они жуют бутерброды с помидорами и красной смородиной, параллельно нарезая другую партию с колбасой и огурцами в дорогу, рё рассказывает сакуе о своём отце, и тот запоздало вспоминает, что пару лет назад он действительно слышал, что по телевизору около двух недель крутили сюжет о пропавшем хозяине планетария, но в итоге его так и не нашли, и дело замяли, вот только ни о каком сыне, оставшемся в одиночестве, в этих репортажах не упоминалось, но задавать вопросов не собирается. сакуя сам от себя не ожидал, что так легко примет чужие правила игры, но ему понадобился всего один вечер, чтобы и привыкнуть к странным событиям в планетарии, и беспрекословно верить всем историям рё про духов цветочных полей, похожих на китайских драконов, и странных светлячков, которые иногда высвечивают ему сигнал о помощи азбукой морзе, и заранее легко согласиться на любые действия, которые придётся выполнять, чтобы вернуть свои пуговицы. сакуя очень ясно представил, как рё говорит ему, что для этого придётся научиться запрыгивать на верхушку сосны, а потом договаривается с какими-нибудь орлами, чтобы они помогли сакуе с этим заданием. — ты должен прожить один день без сожалений. рё так резко произнёс это, пока они упаковывали бутерброды в рюкзак, что сакуя вздрогнул от неожиданности. — что? — ты должен прожить один день без сожалений. ни о чём не жалеть с рассвета до заката. и тогда солнце отдаст тебе твои чувства. и пуговицы, конечно. сакуя ненадолго склоняет голову набок, направляя взгляд куда-то вверх в процессе осмысления. потом выпрямляется и кивает, заранее пытаясь представить, на что будет похож такой день. — не переживай, я помогу тебе в любом случае. — я не переживаю. мне просто интересно. они выходят из планетария нагруженные рюкзаками с провиантом и всякой всячиной, которая может понадобиться для предстоящего приключения — от спичек и оберегов до запасных курток и водного пистолета («им будет гораздо проще отбиться от возможных неприятелей! и вообще, не тебе же его нести») — и пробираются по тропинке к площади, пихаясь локтями и запинаясь обо все выступы и кочки, а дальше рё поворачивает с дороги, ведущей в город, и сакуя следует за ним через лес в неизвестном направлении, совсем не переживая о том, что его могут завести даже просто в болото, коих у них в краю было более чем достаточно. путь, видимый только для рё, приводит их к другой окраине города, где стоит старый гаражный массив. рё подходит ко внутренней стене одного из разрушенных гаражей, который, судя по обуглившимся изнутри кирпичам, когда-то сгорел, а более-менее целые его части были растасканы окрестными жителями, и легко взбирается по выступам на крышу соседнего, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, последует ли сакуя за ним. сакуя, в детстве с трудом забиравшийся даже по обычной лестнице на горку, без вопросов и колебаний лезет следом, пачкая ладони и одежду в неосыпавшемся угле. потом они долго бредут по крышам чужих гаражей в тишине, ловя запахи последних капель утренней росы и умывая лица прохладным северо-западным ветром. ветер смахивает с их лиц усталость и оставляет в складках одежды в подарок пляжный песок из далёких краёв на прощание, а рё с улыбкой рассказывает сакуе, что в прошлый раз этот ветер подарил ему едва позеленевший лист клёна глубокой осенью, просунув его в окно. после обещания показать этот листик по возвращении рё замолкает, но совсем ненадолго, а потом останавливается и поворачивается в сторону виднеющегося вдалеке центра города с несколькими пятиэтажками, вынуждая сакую повторить его действия, и говорит: — нам нужно туда, — неопределённый взмах рукой в сторону населённого пункта, — и тебе придётся сделать три вещи, пока мы будем там. — какие? — на самом деле, сакуе не важно, что он должен будет сделать, но он просто по привычке уточняет, чтобы сделать вид, что он прочитал всё пользовательское соглашение перед тем, как поставить галочку об ознакомлении с ним. — когда придёт время, я скажу, что нужно делать. сейчас рано. солнце ещё не слишком бодрое. ему нужно окончательно пробудиться. пойдём. нам нужно успеть дойти до города, потом у нас будет не больше полудюжины часов, прежде чем солнце начнёт собираться на покой. окольными путями наугад они за полчаса добираются почти до самого центра города и сакуя кажется сам себе туристом, потому что, вообще-то, ходит по этим улицам, сколько себя помнит, но рядом с рё, ещё и в поношенной одежде и с раздутым от вещей рюкзаком за плечами, он чувствует, что и внешне, и внутренне является больше туристом, чем коренным жителем этого маленького северного городка, окружённого болотами и лесами. город перестаёт казаться сакуе серой пустыней в коробках домов и бессмысленных жителях, двигающихся по тяжёлому воздуху, словно продираясь через плотную невидимую текстуру. он оживает, начинает дышать окнами и дверями, смеяться детскими играми на площадках и лаем бездомных собак, плакать брызгами речной воды и улыбаться радугой бензиновых луж на дорогах, на смену серости приходят все цвета разом, ослепляя своим разнообразием и насыщенностью, а воздух вдруг становится не просто пригодным для дыхания, а сладким и опьяняющим жизнерадостностью. сакуя плетётся позади рё, совершенно сражённый открывшимся ему зрелищем, не узнаёт знакомые улицы, машинально держится за лямку чужого рюкзака, чтобы не упасть и не потеряться ненароком, и впитывает, впитывает сразу всё глазами, ушами, носом и ртом, ступнями сквозь подошву, всем своим существом. он даже не замечает сразу, когда рё вдруг останавливается, и возвращается в реальность, только уткнувшись грудью в его набитую вещами сумку. рё смотрит на сакую понимающе и одобрительно, а потом, наконец, озвучивает первое задание: — тебе нужно сорвать цветок и подарить его первому встречному. я не считаюсь! и знакомые люди тоже, только те, кого ты видишь впервые в жизни. сакуя оглядывается, изучая местность, и обнаруживает единственный цветок одуванчика, проросший сквозь асфальт прямо посреди проезжей части. как он умудрился ни разу не попасть под колёса и расцвести в таком месте, так и осталось загадкой в том числе и для самого одуванчика, который оказывается с особой осторожностью сорван у самого основания стебля и перенесён с дороги на тротуар. потом сакуя по наставлению рё сам выбирает направление и неуверенными шагами впервые за этот день идёт впереди него, оглядываясь по сторонам в поисках людей. вскоре наперерез им из двери магазина выскакивает мальчик, на вид, младшеклассник, и почти сбивает сакую с ног. он быстро и путанно извиняется, смотря только себе под ноги, и, кажется совершенно не ожидает, что в ответ на свои действия он получит протянутый рукой незнакомого подростка пушистый жёлтый одуванчик. — это тебе, — сакуя несколько неловко улыбается, чуть склонившись вперёд так, чтобы быть примерно на одном уровне с ребёнком. шустрый мальчишка тут же расплывается в улыбке, берёт цветок и осторожно вставляет его себе в волосы, а потом роется в кармане шортов, достаёт оттуда что-то маленькое и тянет к сакуе раскрытую ладонь. — возьмите! это называется лунная слеза. мама говорила, такие слёзы не грустные и приносят удачу, — с этими словами мальчик вкладывает в руку сакуе небольшой белый камушек и убегает дальше по своим неотложным ребячьим делам, бережно придерживая рукой цветок в волосах. — повезло, — рё удовлетворённо улыбается, — настоящие лунные слезы мало где встретишь. мои лунные камни все самоделки, а тебе досталась настоящая редкость. они и правда приносят удачу, так что постарайся не потерять. сакуя укладывает белый полупрозрачный камень во внутренний карман рюкзака и застёгивает его на замок, чтобы подарок точно не выпал и не затерялся в недрах сумки. он замечает, что руки его при этом слегка подрагивают от волнения. — второе задание — тебе нужно обнять первого встречного, — они успевают пройти примерно два с половиной квартала, петляя по внутренним дворам многоквартирок, прежде чем рё вновь нарушает тишину и прерывает сакую в процессе впитывания вновь открытого для его взгляда мира, — условия те же — знакомые не считаются. только объятия должны быть искренними и не двухсекундными! сакуя беспомощно оглядывается в поисках людей, но на улице среди частных деревянных одноэтажек ни души — очевидно, все давно на работе, — кроме одной сиротливо мяукающей бездомной кошки у одного из пошатывающихся низких заборов. когда-то бело-рыжая, — видно даже сквозь многолетние слои пыли, грязи и чужих пинков в исхудавшие бока, — и явно выброшенная кем-то нерадивым и жестоким, кошка проявляет обычную для таких животных натуру: зовёт к себе, но при приближении начинает шипеть и топорщить шерсть на загривке. сакуя вопросительно оглядывается на рё, и тот кивает, одобряя затею, поэтому сакуя достаёт из рюкзака один из бутербродов, вытаскивает из него кусок колбасы и протягивает кошке. она, привыкшая к предательствам, не спешит принять угощение, но его соблазнительный запах, особенно после двух голодных дней, о которых сакуя не догадывается, в конце концов, одолевает её, и она сначала лижет пару раз на пробу, а потом жадно вгрызается в розовый кружок. после этого она разрешает себя погладить, и сакуя осторожно прикасается к её всё ещё мягкой шерсти, а потом, повинуясь внутреннему порыву, поднимает на руки мгновенно зашипевшую вновь кошку и прижимает её к себе, поглаживая и капая на её спину слезами, пока она гневно мяукает, извиваясь и царапая его плечи. постепенно кошка понимает, что ей не причиняют зла, и медленно успокаивается в кормивших её колбасой руках, а через пару минут и вовсе начинает урчать. сакуя поворачивается к рё с заплаканным лицом и беззвучно шепчет: «я её здесь не оставлю». рё читает по губам и согласно кивает, на ходу доставая свой пакет с бутербродами, чтобы достать ещё пару кусков колбасы для их новой питомицы. дальше они идут уже втроём — сакуя переживает, что кошка отстанет или передумает идти с ними, и всё время оглядывается, а она на бегу доверчиво бодает его в щиколотки и мяукает, отвечая на его беззвучные вопросы. — последнее задание на сегодня, — рё выводит сакую на уже знакомую ему окраину города к старым гаражам и помогает ему взобраться на крышу одного из них, чувствуя через протянутую ладонь чужую усталость от впечатлений и блужданий, — ты должен сказать правду. неприятную правду. ту, о которой в любой другой день ты бы пожалел. сакуя замирает, впервые за этот длинный день прекратив молчаливое следование за рё. рё и кошка тоже останавливаются и оборачиваются на него. поняв, что без выполнения задания здесь и сейчас сакуя не сдвинется с места, рё подходит к нему и задаёт тот вопрос, который, на самом деле, появился у него ещё с момента, когда он с утра обнаружил стеклянный шар с пуговицами внутри прямо в своём гамаке. — зачем тебе билет на тот поезд? сакуя медлит с ответом. лицо его становится непроницаемым, а взгляд стеклянным и каким-то совсем пустым. потом он мотает головой, словно вытряхивая из волос упавшие на них листья, и начинает хмуриться. все те мысли, что оставили его, когда он впервые переступил порог старого планетария, почуяли момент его уязвимости и без предупреждения хлынули в его голову, затмевая всё то, что сакуя узнал и понял за эти два дня рядом с рё в его странном, но уже почти не чужом для сакуи мире. рё легко считывает изменения по выражению чужого лица и впервые за эти два дня по-настоящему пугается. кошка, кажется, разделяет его чувства, — она большими глазами смотрит на своего спасителя, а шерсть на её загривке вновь встаёт дыбом. сакуя успевает лишь слегка приоткрыть рот, чтобы сказать то, что ни в коем случае не должен был говорить, но рё останавливает зарождение опасных звуков, прижимаясь своими губами к чужим и не давая воздуху выйти из горла. проходит пара секунд, прежде чем он отстраняется, но сакуе они кажутся вечностью. в голове его перегорает какой-то важный полупроводник, и мысли, — как полезные, так и губительные чёрные, — отключаются, переставая мигать неоновыми вывесками и выть сиренами. он так и не выходит из ступора, даже когда рё отступает на шаг, и продолжает смотреть на него широко раскрытыми глазами. а взгляд рё бегает по его лицу, но не от смущения, а от страха, даже почти от ужаса, он держит сакую за плечи и нервно сжимает их пальцами. — ты почти начал жалеть, почти сказал то, что нельзя было. я едва успел… — успел… что? — голос у сакуи становится непривычно высоким и звенящим. — забрать у тебя сожаление. если бы я не успел, пришлось бы начинать всё заново. но ты так далеко зашёл! я не мог позволить тебе пожалеть и об этом тоже. — я… я хотел исчезнуть. — что? — рё, не ожидавший такой резкой смены эмоционального настроя, осёкся и уставился на сакую удивлённо и настороженно. — билет. я хотел накопить на билет, потому что хотел исчезнуть. — …хотел? — да. хотел. — а сейчас? — сейчас я запутался.