Акт 3. Не свои

Они чужие. Десятки совместных обедов, карточные игры после работы и перекуры украдкой, пока не видит старший по званию, укрепили в Леви эту позицию. Они отличаются. По своей манере одеваться и держаться в обществе, по тому, как они стеклянно улыбаются друг другу в узких коридорах штаба, жмут руки, едва касаясь, и наигранно выдают заученной до скрежета в зубах: «Как семья? Как дети?». Эти люди подобны марионеткам, зачарованным произносить изо дня в день одни и те же фразы, говорить одинаковыми словами и схожими интонациями. Ни в одном из них нет ни толики индивидуальности. Даже искры жизни — и те не промелькивают. Пустые глупые оболочки людей, рожденных быть винтиками в системе, которая сама им не рада. Выученные любить и ненавидеть строго по правилам и нормам. Никаких лишних связей и даже чувств. Только идеальная стерильность. Леви думал об этом каждый раз, когда замечал, как Ханджи поправляет воротник перед выходом в город. Раньше она теребила очертания крыльев на повязке, сгорая от предвкушения. Он видит, как она меняется — миллиметр за миллиметром. Прежняя Ханджи скалилась, когда видела неведомую херню в микроскопе. Смеялась в голос, когда Леви посылал её к чёрту в четвёртый раз за день. Ухмылялась уголком рта перед тем, как сказать какую-нибудь безумную чушь, от которой у нормальных людей волосы вставали дыбом. Её лицо всегда было живым — даже когда она сутками не спала, даже когда хоронила очередных. Теперь она улыбается ровно, пожимая руку очередному марлийскому чиновнику, и новая улыбка делает ее неестественной. Будучи большим фанатом стерильности во всем, капитан Аккерман, все же, травил свое внутреннее стремление быть идеальным. Понимал — в том мире, где они живут, совершенство — недостижимо. К тому же, он всегда ценил честность и откровенность. Был не силен в подковерных играх и политике, избегал лицемерия, отдавая предпочтение прямой, как лезвие его клинка, правде. Оттого и каждый день его задания превращался в сплошное мучение, граничащее с пыткой. Быть улыбчивыми и заинтересованным в пустых разговорах – теперь это его роль. Ханджи потешается изредка над теми гримасами, которые Леви пытается выдать за «приятное» выражение лица, за что получает очень укоризненный взгляд или подзатыльник, если не успеет убежать. Как бы она не потешалась, но в итоге факт остается фактом: Леви играть тяжело. Ей же все дается словно слишком легко. И улыбки, и манеры, и беседы за чаем — нет ничего, с чем бы Зое не справилась. Ее любят офицеры, их жены, их дети, коллеги, высшие чины и даже бродячие собаки, живущие у них под окнами. Открытый характер и детское простодушие делают ее приятной компанией для всех живых существ. И все было бы естественно и складывалось бы в полную картину, если бы Леви не знал, какая эта женщина на самом деле. Его не обмануть так просто, он знает Ханджи слишком давно. Она та, кто с одного удара может уложить титана. Может и человека уложить, если уж на то пошло. Ей не нужны клинки и УПМ, чтобы порвать голыми руками. Она уже делала это и точно знает, как ощущается чья-то смерть, когда держишь ее в собственных ладонях. «Майор», — подумал он, впервые за много месяцев назвав её так. Не Ханджи. Не сумасшедшая. Майор. Потому что той Ханджи, которая таскала его в казарму, когда он не мог идти после очередной вылазки, которая закатывала глаза на его вечное брюзжание и всё равно делала по-своему, которая смеялась так, что стены дрожали – той Ханджи больше не было. Была офицер Ханджи Зоэ. Которая улыбалась, жала руки и спрашивала про детей. А Леви остался здесь, со своими принципами, со своей неспособностью гнуть спину перед теми, кого должен ненавидеть, и с проклятым знанием, что она, возможно, права – это их приказ, а она — отличный солдат. И от этого знания холоднее всего. Из этого контраста чуждых Марлийцев и такой понятной Зое, рождается недетский интерес, прорастающий и укореняющийся где-то глубоко в сердце Леви. Ему становится слишком любопытно, как у этой женщины так блестяще получается глотать презрение и не давиться им на людях? Она столь хороша? Или просто мастерски собой владеет? Оба этих качества скорее присущи самому Леви, нежели Ханджи. Она всем, чем только может, является антиподом вышеперечисленному. Когда они внезапно пересекаются на улице после работы, капитан и вовсе теряет дар речи, наблюдая слишком уж нереальную картину. Ханджи, облаченная в длинное пальто ниже калена и с нелепым платком на голове, шагает вместе с еще несколькими женщинами, старательно обходя выбоины на брусчатке. Небольшая толпа о чем-то беседует, постоянно перебивая друг друга и смеясь заливисто, так, как только юные девушки способны. Зое отнюдь не юна, но голос ее звучит переливисто и звонко, словно ей не принадлежит. В нем нет надлома, свидетелем которого он становится почти каждый вечер, когда они, наконец, сходятся в одной точке: посреди их крошечной комнаты, которую они вынужденно делят. Сейчас она живая. Ни грамма той боли, которую она делит лишь с ним одним. В толпе этих Марлийских женщин она почти сливается с ними, даже несмотря на внушительный для женщины рост. Однако, знающий человек всегда сможет уловить детали: излишне развитую линию плеч, рельефные мышцы, проступающие под тонкой тканью блузки. Даже ее шаги слишком уж широкие для дамы. — Зигрид, твои шутки доводят меня до слез! — Невысокая блондинка взмахивает руками и смеется, глядя на Зое взглядом, полным озорных искорок. — Ты точно уверена, что не пойдешь с нами выпить? Сегодня только скучные замужние дамы разбежались по домам ублажать своих муженьков. До Леви несколько минут доходит, с кем разговаривает эта девушка, пока он не осознает, что та обращается к Ханджи. Сколько бы времени они не провели в этом порту, ему все еще тяжело переключаться на их вымышленные личности, особенно, когда они вдвоем. Они никогда не называют друг друга ненастоящими позывными, которые для них выбрал Оньянкапон: только «коротышка» и «титаниха», «чистюля» и «грязнуля», «капитан» и «майор». Ханджи и Леви. Она ловит его взгляд ровно тогда, когда затягивать с ответом становится уже неприлично. Темные глаза лишь мельком оглядывают лицо Леви, совершенно не выражая никакого интереса, как и положено офицеру под прикрытием. Но она точно знает, что Леви ее замечает. — Откуда ты знаешь, не спешу ли я кого-нибудь ублажить? У меня, в конце концов, есть свободное время впервые за несколько дней. Стайка девушек взрывается смехом, вызывая всеобщее внимание окружающих. Спешащая по своим делам толпа людей, кучкующихся на тротуаре и старающаяся не разбить все ноги о вылетающую тут и там брусчатку, останавливается на миг: кто-то осуждает слишком громких женщин, а кто-то смеется с ними, заражаясь весельем. Лишь Леви застывает, не опуская глаза вниз. Он знает, какая самодовольная ухмылка застывает на лице Ханджи. Он точно знает. Когда он входит со скрипом открывающейся двери в их обитель, Зое уже дома. Переодевшаяся в человеческую одежду, она восседает на своем привычном месте за столом в углу комнаты. Она всегда приходит раньше, потому что выбирает самый лучший и быстрый путь домой — на трамвае. Леви все еще старомоден. Не может переступить через себя, когда этого не требуется. Все-таки лошадь и УМП — единственные привычные средства передвижения, которые он признает. А Ханджи открыта абсолютно ко всему. От трамвая, до, удивительно, сигарет. Ханджи закуривает вместе с ним в один ненастный затхлый день, когда небо над городом висит совсем низко, а смог давит на самые легкие. Она разумно и совсем научно постановляет, что вред от воздуха вокруг них совершенно точно выше, чем вред от сигаретного дыма. И если уж умирать от отравления, то Зое предпочитает смерть приятную. Так она начинает курить до жжения в легкие и красноты в сухих усталых глазах. — Долго же ты шел, — остро бросает женщина излишне игривым голосом. — Решил прогуляться. Это почти не ложь, на самом деле. Леви жизненно необходимо пространство хотя бы внутри его собственной головы. Последние полгода он ощущает себя так, будто не имеет ни миллиметра своего пространства. Гораздо хуже даже, чем в те времена, когда ему приходилось жить в подземном городе. Там, во тьме и грязи, он все равно почти всегда имел возможность отвоевать для себя клочок земли, куда под угрозой жизни никто не мог бы втсупить. Здесь же, на материке, его мучает паранойя, держать которую под контролем становится все сложнее и сложнее. Капитану Аккерману чудится слежка там, где ее нет. Иногда, просыпаясь ночью и глядя в потресканный потолок, кажется, будто даже мысли в его голове кто-то слушает и записывает. Настолько Марли давит на него. Голос Зое вырывает из размышлений и приземляет своей настойчивостью и ноткой беспокойства.  Она зовет ужинать – так, будто это самая обыденная вещь в мире. Так, словно они снова в штабе Разведки где-то под Тростом. Ее голос совсем рядом, и до Леви доходит, что Ханджи встала и подошла к нему только тогда, когда ощущает тяжесть ее руки на своем плече. — Леви? За стеклами очков — тревога. Легкий блеск в карих глазах, в полумраке комнаты кажущихся черными. — Все хорошо, — его неудачная попытка отмахнуться не венчается успехом. Леви не удается сбросить ладонь с плеча. — Ты сам не свой, капитан. — Я устал. Ханджи хмурится и отпускает. Мудрый человек знает, когда отступиться и подождать, укрепляя свои позиции. Майор не кажется мудрой, это не то слово, которым ее можно описать, но она достаточно умна, чтобы точно считывать каждую грань Леви и подстраивать свои порывы под его настроение. Поскольку они на чужой земеле, она старается делать это чаще и чутче. Будь они дома, Зое пристала бы с расспросами до ночи и не отстала бы, пока не получила бы удовлетворяющий ее любопытство ответ. Леви садится в противоположный от нее угол, довольствуясь вполне себе сытным, но не особо изысканным ужином. Похлебка соленая и с большим количеством рыбы. Типичная еда для порта, в котором они живут. Иногда кажется, что все тут сделано из рыбы и пахнет соответствующе. Но спустя какое-то время еда становится привычкой, как и все в жизни. Не так уж она и плоха, бывали времена, когда приходилось есть вещи поужаснее, чем рыба. Глядя по диагонали на скрестившую руки на груди Ханджи, Леви хмурится. В голове вспыхивает тот бесстыдный комментарий, который женщина обронила на улице с коллегами, но мысль тут же улетучивается. Это его не касается. Ему совершенно незачем об этом думать. Через какое-то время тишина в доме вновь нарушается голосом Ханджи, но уже более серьезным и жестким. Рабочий голос, понимает Аккерман за доли секунды. Он знает каждый оттенок ее звучания. — Ты идешь на офицерские танцы? Легкий и ничего не значащий вопрос, вполне в духе обсуждения рабочих моментов почему-то заставил Леви вспыхнуть глубокой неконтролируемой яростью, которой срочно требовался выход наружу. Пришлось вдохнуть несколько раз и довольно глубоко, чтобы успокоиться и сформулировать ответ. — Конечно иду. Я даже здесь как-никак, но офицер. Мое присутствие, вроде как, обязательно. Они оба знали, что танцы – добровольное мероприятие, но для их миссии — это обязанность, от которой не улизнуть. — Я знаю, что ты не любитель светских мероприятий, но это не один из балов в столице. Тут все куда более неформально. — Внутри стен полно снобов и крыс, но, по крайней мере, там все свои. Ханджи дернулась от одного простого слова и сверкнула стеклами очков так, будто, наконец, смогла сложить особо трудный пазл воедино. — Так вот оно что. — Что? Леви не должен был так хлестко спрашивать, да и поддерживать подобный тон. Его терпение трещало по швам, сам он был подобно огромному разлому, соединить который воедино уже было задачей почти невыполнимой. Не одну Ханджи гложила ее судьба на материке. Не одна она страдала. Женщина поднялась со своего места, поправила на себе рубашку, нервно одергивая помявшийся от долгого сидения край. В ее огромной голове роились и бились мысли, это всегда было заметно по тому, какой дерганной она вмиг становится. — Это всего лишь танцы, Леви, — Ханджи повторила это снова, будто в этих словах скрывался смысл, понять который было выше интеллектуальных способностей Леви. — Ты так говоришь, будто… — Будто так и есть. Танцы, — она выделила это слово снова, с нажимом. — Просто вечер с алкоголем, живой музыкой и младшими офицерами, чьи языки с лёгкостью развяжутся от выпитого. Старший офицерский состав пустится в праздные разговоры. Девушки станут шутить и сплетничать о серьезных мужчинах, с которыми они спали или мечтали переспать. Это кладезь информации. Это было логично. И даже звучало нормально. Но Леви знал, что все не так просто. Ему было непросто. Каждый взгляд на этих людей в последние дни заставлял его вспомнить, что произошло с его друзьями. Каждый человек на материке был виновен в том, что случилось с каждым на острове. Такова была жизнь, и таков был путь Леви. Ненавидеть их. В такие моменты ему приходилось соглашаться со Смитом: если не мы их, то они нас. —  Я пойду, чего ты еще ждешь? — Аккерман говорит это, когда Ханджи не делает ни одной попытки отойти или отвести от него взгляда. Она задумывается, а затем придвигается еще чуть ближе. — Я ничего от тебя не жду. Я лишь хочу, чтобы тебе стало легче. Это срабатывает как катализатор и Леви вскакивает на ноги, оказываясь с ней лицом к лицу. Очень близко. Слишком близко. — Я в полном порядке. — Нет. Его слова звучат так жестко, что мягкость голоса Ханджи еще больше подчеркивается на контрасте. Он будто обороняется, хотя она вовсе не нападает. — Советую тебе отстать от меня, Зое, — Леви стоит огромных усилий собраться и держать свой голос ровным и спокойным. Ему нужно вернуть контроль и показать женщине, стоящей перед ним, что все и правда в порядке. Иначе она начнет пытаться исправить то, что невозможно исправить. — Я тут, и я знаю точно, как делать свою работу. Я пойду на чертовы танцы. Я буду танцевать и разговаривать. Пить. А потом напишу отчет. Довольна? — Нет. Скрещенные руки на груди не давали ему шансов закончить этот разговор на своих условиях. — Но я принимаю твой ответ. Ложись спать, ты явно устал сверх меры. На этом Зое удалилась и села за написание писем, оставив Леви со своими собственными мыслями, которые, откровенно говоря, ему надоели. Подчиняясь приказу и выполняя собственное обещание, Леви идет на танцы. Его воротит к концу недели только лишь от одного этого слова, а подходя к крытому стадиону, который на ночь превратился в площадку для веселья, Аккерман мрачнеет окончательно. Ему трудно смотреть на этот сброд ярко и дорого одетых офицеров и их жен. На облегающие платья, меха, большие камни в ушах. На именное оружие в кожаных портупеях, на расшитые золотом и серебром петлицы выглаженных воротников. Перед глазами тут же вставал вид голодных улиц и умирающих от истощения людей, с которыми он провел свое детство. Местное сборище будило воспоминания, которые Леви похоронил очень глубоко в своей душе. Все вокруг слишком остро напоминало бордель, в котором он рос, и это становилось невыносимо. И все же профессионализм брал верх. Несколько приветствий сослуживцам, байки с работы, пара пинт пива и даже один танец, и вот уже Леви сливается с толпой настолько профессионально, что, вероятно, никто не заметил бы, как иногда его лицо принимает мрачное выражение. Впрочем, это можно связать с чем угодно. Буквально. Кто-то хлопает по плечу, кто-то сует в руку бокал, кто-то уже тянет его в центр зала под гул голосов и ритмичный стук каблуков о деревянный пол. Он позволяет. Профессионализм – это умение делать то, что нужно, даже когда внутренне сведены все мышцы. Та единственная партнерша по танцу улыбается ему, явно рассчитывая на продолжение, той улыбкой, которую он научился ненавидеть больше всего на свете — вежливой, ничего не значащей, стерильной. Леви выдавливает в ответ нечто подобное, похожее на оскал, и отворачивается в другую сторону. Ему не хочется искать глазами Ханджи. Слишком большая толпа вокруг них. Сотни человек. Буквально весь гарнизон, со всеми учеными, секретарями и членами семей. Не хватает только толпы детей, которую эти странные люди любят таскать за собой буквально повсюду. Но привычка есть привычка. Это набор рефлексов, которые работают совершенно автономно и не требуют никакого согласования с мозгом, поскольку были выработаны независимо от него. Это тот момент, когда рациональное полностью теряет контроль, и мышцы тела начинают работать сообща, но вопреки. Закрой сейчас Леви глаза, через секунду он все равно открыл бы их, блуждая взглядом по лицам, до тех пор, пока не поймает знакомые черты в толпе. И до тех пор, пока его тело будет напряжено до той точки, когда любой резкий звук может привести в бою. Все обходится, потому что Ханджи невозможно не найти. Она — яркое пятно в этом помещении. Среди всех этих типичных представительниц слабого пола, она даже в платье смотрится слишком маскулинно и опасно. Несмотря на глубокое декольте, за ним ничего не скрывается. Юбка, периодически поднимающаяся в танце, оголяет ноги, но не демонстрирует мягких округлостей, как полагается даме: лишь сталь мышц и не идеальность кожи. Ханджи Зое аномальная, как и всегда. Вне зависимости от окружения и места, ее фигура кажется выделяющейся и порой лишней. Она не вписывается в рамки, но ее это, кажется, не волнует. Женщина веселится и поет в голос, не забывая, конечно, делать мысленные пометки. Леви точно знает, что вместе с искренним весельем, она также искренне работает. — Господин Дитрих, — из водоворота мыслей его вырывает голос молодого лейтенанта, который служит с ним в одном подразделении. Они совместно тренируют новобранцев, хотят этот юноша, Оскар, кажется, специализируется на стрельбе. — Вы так смотрите на дам, что это почти непристойно. Леви дергается, но впервые не от своего выдуманного имении. Сегодня он собран и застегнут на все пуговицы, и имя «Дитрих» сидит на нем так же плотно, как высокий воротник, подпирающий подбородок. Его больше выводит из себя тот факт, что он оказался пойман за наблюдением, пусть и смотрел он только на Зое. — Ничего не могу с собой поделать, когда вижу столь прекрасное зрелище. Светловолосый юноша смеется громко и пьяно. Понятно, что он заводит данный разговор только для того, чтобы поддразнить старшего коллегу. — Если вы подойдете и пригласите кого-нибудь из них, они с удовольствием согласятся! Попробуйте. — Благодарю за совет, господин Оскар, — Леви опускает глаза в пол, и странное выражение мелькает на его лице. — Пожалуй, не сегодня. — Как скажете, лейтенант Хартман, — малец встал по стойке смирно и приложил руку к голове, салютуя. — Хотя та, высокая, точно знает, что вы на нее смотрите. Она тоже смотрит. С этими словами Аккерман остается один, хотя данное утверждение весьма спорно. Если Ханджи поблизости, он никогда не будет по-настоящему один. Еще несколько ничего не значащих разговоров, крупицы информации, которая может оказаться полезной, и Леви оказывается вымотан до предела. Он обнаруживает, что очень плохо способен сдерживать отвращение во время беседы с каким-то усатым генералом, пьяно выдающим ему планы о встрече с высокопоставленными тупицами с восточных фронтов. Но даже очень пьяный, едва стоящий на ногах мужик, подмечает странности в лице Аккермана. Тогда-то он и решает уйти. Прощается с теми, кто входит в категорию «хорошие знакомые» для его прикрытия. Даже машет рукой юноше, с которым раньше разговаривал. Он уходит, не оглядываясь и особо не задумываясь, куда идет. Ему все равно нельзя идти прямой домой, чтобы избежать слежки, так что он прогуливается вдоль набережной, подальше от шумных проспектов самого города. Тут темно и тихо, лишь шум волн, бьющихся о скалы, выдает намерения природы. Вода мутится и пенится, подбираясь к берегу, а небо опускается так низко над горизонтом, что вот-вот раздавит всех, кто окажется под ним. Приближается гроза, может быть, затяжная и протяжная. Буря. Дома он оказывается довольно поздно, но Ханджи уже тут. Все еще облаченная в то же платье, но уже босиком. Ее тело все еще находится в кураже веселья. Ее выдают мягкие покачивания бедрами в так несуществующей музыки в ее голове. Зое точно знает, что больше не одна, но упрямо не останавливается. Не портит себе настроение. Леви тоже не спешит ее окликать, но и двигаться с места тоже не думает. У него было достаточно времени, чтобы понаблюдать за бушующей морской стихией, но это так и не принесло ему покоя. Ничто не может подарить ему то, в чем так отчаянно нуждается сердце. — Скажи то, что хочешь сказать, Леви, — устало прерывает тишину Ханджи, когда становится невыносимо находиться в этом вакууме. — Я ничего не хочу сказать. — Ты лжешь. Смело обвинять его в чем-то подобном, учитывая, что он один из самых честных и прямолинейных людей во всей армии острова. — А ты слишком часто забываешь, зачем здесь. Он говорит то, что крутится на языке уже долгие недели. С тех самых пор, как адаптация к новой роли проходит, и Ханджи начинается слишком уж активно в нее вживаться. Слишком. — Я точно знаю, какова моя миссия и зачем я здесь, капитан. Они говорят тихо, чтобы никто не услышал, но с таким же успехом можно было бы кричать. Зое даже багровеет от ярости, которую приходится очень активно контролировать в данный момент. Издержки их ролей. Им даже нельзя вдоволь поругаться, как они часто делают это дома. С криками, разбитой мебелью и, возможно, рукоприкладством. — Твое поведение говорит совершенно об обратном. Ты будто забываешь в чем твоя истинная миссия, майор, – с нажимом настаивает Леви. Он давит, наступает на нее, делая короткий шаг вперед. — В тебе появляется недопустимое сходство с теми, кто этого недостоин. — Ты лезешь не в свое дело. — Я делаю свою работу. — Так же продуктивно, как я? — вдруг ее голос срывается на что-то более громкое и сдавленное. Требуется пара секунд, чтобы вдохнуть и выдохнуть через нос. Зое не может так просто успокоить свой нрав. Ей нужно время, чтобы собраться. — Я работаю на износ и добываю столько информации, сколько возможно, и теми путями, которые мне доступны. Я разговариваю с людьми, вхожу к ним в доверие, выуживаю из них мысли и тайны, которыми они вовсе не хотят делиться. Я играю в инсинуации ежедневно, чтобы сделать то, зачем я здесь. Ее голос сходит на нет, и плечи сами собой опускаются. Ханджи больше не двигается. Застывает в оцепенении, пытаясь справиться с собой и своей собственной волной нахлынувших мыслей. Она тоже много думает, Леви это знает. Но в последнее время его все больше засасывает собственный внутренний мир. Настолько, что он не находит в себе сил понимать Ханджи. Ему вполне осознано этого не хочется, особенно сегодня. — Ты заигрываешься. Ханджи отшатывается, как от удара ножом. Взгляд за стеклами очков становится ледяным, а атмосфера в комнате ощутимо между ними меняется. И хоть с каждым шагом они становятся ближе друг к другу физически, пропасть лишь расширяется. Остается ждать, кто упадет туда первый. — Я делаю то, что должна. Никто не говорил, что я должна еще и ничего не чувствовать по пути. Это не та работа, где можно просто отключиться. Это очень явственный намек на его отстранённость от всего происходящего. Но штука в том, что Леви не старается отключить себя от происходящего и не вовлекаться. В его случае все в точности да наоборот: ему нужно приложить усилия, чтобы включиться в свою роль. Ханджи же проживает все: свое имя, новую работу, подруг, коллег, выпивку по четвергам с ними, танцы, сплетни и бесконечный кофе, который ей приходится заваривать всему отделу. Это не просто должность или назначение. Не операция по добыче разведданных, не миссия без конца и срока. Это жизнь. Каждый день в роли Зигрид — это то, что Ханджи крадет у самой себя, и чтобы хоть как-то компенсировать потерю, она живет под чужой личиной. По-настоящему.  Искусство маскировки — это всегда немного автопортрет, чтобы сохранить убедительность. Вот и образ майора Зое это набор личных, только ей принадлежащих черт. Массивные современные очки в роговой оправе. Уложенный и прилизанный, но все же хвост. С парой неаккуратно выбившихся из-за танца прядей. Ее улыбка, шутки и неунывающий нрав. Все это — она настоящая, неважно под каким именем скрывается. — Извини, что я не могу быть как ты, Леви, — мягкий голос все еще тих, но тверд, как сталь ее клинков. — Я не могу беспристрастно и отстранено жить тут. Я ломаюсь… Видно, как трудное ей дается шаг вперед, как она не может и не хочет двигаться навстречу ему, но тело по привычке подается вперед, только чтобы быть пойманным Аккерманом. Он и сам не замечает, как смыкает руки вокруг чужой талии, крепко обнимая Ханджи. — Я знаю этих людей. Понимаешь? Конкретных. Не гипотетических врагов на бумаге, которых надо убить, чего бы нам это не стоило. Не расположение войск на карте, а судьбы и истории. Я знаю Донну из отдела исследований и то, как ей было тяжело пробиться сюда работать. Знаю Марию, жену одного из исследователей, которая потеряла троих детей при родах в попытке родить мальчика мужу. Знаю Осфальда, инженера конструктора, который приехал издалека и не видел мать много лет. Я знаю их всех. Почему они тут работаю, как проводят воскресенья, чем увлекаются их дети, — несколько резких входов прерывают речь и это больше похоже на всхлип. — Мы с тобой оба знаем, что победить объединённые войска Марлии невозможно с нашим уровнем технологий. Мы это уже выяснили, не так ли? — Невысказанное «да» повисает над ними на пару мгновений, прежде чем Ханджи продолжает: — Единственный выход, к которому может прийти наше командование — выпустить Колоссального. Продолжать не требовалось. Образ превращения Бертольда и те разрушения, что он за собой принес, никогда не смогут вытравиться из воспоминаний Леви. Он помнит все в мельчайших деталях. — И я думаю об этом постоянно. Каждый раз, когда болтаю за обедом, представляю, как мой собеседник сгорит заживо из-за меня. Вот оно. Вина. Чувство такое родное и привычное. Черта каждого офицера разведки без исключения – винить себя во всех грехах человечества и нести этот тяжкий груз только лишь на своих плечах. То, в чем все ани – асы. — Ты не виновата в том, что эти люди сделали с нашим островом. Не твоя вина, что мы должны защищать себя. — Я знаю! Внезапно слишком громко и слишком близко к уху Леви. Но он не дергается даже, только морщится так, чтобы Ханджи не удалось разглядеть. — Они чужаки, а это война. — Холодно подведя черту, капитан отстраняется, чтобы взглянуть в глаза женщине, которая все еще остается солдатом, даже при всей той мягкости сердца. — Повтори это. Зое молчит секунды. Потом минуту. Моргает, не в силах собраться с духом и повторить за своим другом. — Они…. — Они чужаки. — А это… — Война. — Они чужаки, а это война, — на выдохе произносит Ханджи. — И все они — люди. И мы — тоже.