Часть четвертая. Эксперименты.

      «Уважаемый месье Ламбер,       Меня зовут Эмма Харви, я ассистент архивиста в институте Магнуса, Лондон. Вы оставляли у нас заявление о произошедшем с Вами в ночном клубе во Франции в 1977 году. Пожалуйста, не могли бы Вы рассказать о том дне ещё раз? Возможно, Вы сможете вспомнить какие-то новые детали?       Спасибо за сотрудничество!       С уважением,       Эмма Харви, ассистент архивиста,       Институт Магнуса, Лондон»       «Уважаемая мадмуазель Харви,       При всём уважении, я бы предпочел больше никогда и ни с кем не обсуждать то, что произошло тогда. Поверьте, кошмары о том дне до сих пор мучают меня.       Благодарю за понимание.       С уважением,       Рене Ламбер»       «Уважаемый месье Ламбер,       Я понимаю, что Вам нелегко вспоминать о том дне. Работая в институте Магнуса, я сталкивалась со многими странными вещами, о многих из которых никогда никому не рассказывала. Я знаю, каково это, когда по ночам просыпаешься от стука крови в голове и холодного пота, бегущего по спине. Я знаю, каково это, когда в темноте страшно даже вздохнуть. Я знаю, каково быть один на один со своими кошмарами, которые не прекращаются даже наяву.       Пожалуйста, расскажите мне о своих страхах, о том, что тревожит вас по ночам. Поделиться своей историей с кем-то, кто точно поймёт Вас, — кто знает, может, это поможет Вам?       С уважением,       Эмма Харви, ассистент архивиста       Институт Магнуса, Лондон»       «Мадмуазель Харви,       Я пытался. Я ходил к психологу, я рассказывал об этом своим друзьям и даже своей девушке. Рассказать эту историю и заново пережить все события — всё равно что высыпать банку соли на открытую рану. Мне ничего не поможет. До конца жизни эти кошмары будут преследовать меня, и до конца жизни я буду ощущать запах огня на языке и в глотке.       Прошу, оставьте меня в покое.       С уважением, хотя уже иссякающим,       Рене Ламбер.       «Месье Ламбер,       Я понимаю, что Вы чувствуете. Знаю и тот запах огня, который Вы описываете, и то чувство, когда стоишь перед друзьями, ожидая поддержки, а в ответ получает непонимание в глазах и холод. Я Вас понимаю, даже слишком хорошо понимаю. К сожалению, наверное, ведь то, что нас связывает, навсегда травмировало нас обоих.       Я больше не буду настаивать на ответе. Спасибо, что отвечали на мои письма.       С уважением,       Эмма Харви, ассистент архивиста»       «Мадмуазель Харви,       Расскажите о том, что пережили. Расскажете Вы — расскажу и я.       С уважением,       Рене Ламбер»       «Месье Ламбер,       Мне трудно говорить об этом. Прошло так много времени, а я всё ещё помню всё так же хорошо, как будто это было вчера. Подчас я просыпаюсь от того, что мне кажется, будто мой дом горит. Я слышу треск пламени и вижу всполохи огня сквозь веки, но когда открываю глаза, вокруг меня лишь тьма. И долгими ночами я лежу, глядя в потолок и пытаясь восстановить дыхание, уснуть вновь, однако ничего не выходит. А потом звенит будильник, и я иду на работу, смеюсь с коллегами, хожу на свидания с моим молодым человеком, и никто, совершенно никто не знает, что ночью я снова сойду в свой личный ад.       Я… Я попробую рассказать о том, что со мной произошло. Мне страшно, но я попробую.       Когда я была маленькой, я жила на ферме. Я ведь родом из Шотландии, там много полей и огромных пространств, животным есть, где разгуляться. Мои родители держали корову и несколько овец — я помню, как гладила их в детстве, а они смотрели на меня своими печальными глазами и тихо блеяли. Я давала им морковку, и они жевали её, медленно и спокойно.       У нас был большой амбар, где эти овцы и жили. Маленькой я часто прибегала туда с утра, играла с овцами, пока не приходил мой старший брат и не выпускал их пастись. Я любила приходить туда и вечером, когда брат загонял овец обратно, и играла с ними, пока мама не звала меня на ужин. Когда я возвращаюсь мыслями в те дни, я подчас думаю, что это было единственное время, когда я была по-настоящему счастлива.       Однажды я засиделась в амбаре. Мама уже несколько раз позвала меня, а я всё никак не шла. Играла с овцами, гладила их, потом пошла лежать на сене и смотреть в потолок, мечтая о новом платье или о новой кукле — о чем ещё могла мечтать шестилетняя девочка? В тот день, однако, мне надоело мечтать, и я тут же принялась забавляться с одним ягнёнком, заставляя его бегать за мной. Мы носились по всему амбару, и я никогда в жизни больше не смеялась так звонко, как смеялась в тот день, — так мне говорил мой брат.       Всё оборвалось в один миг. Я задела локтем лампу, стоявшую на стоге сена. Мои родители не могли позволить себе провести электричество в амбар, поэтому там приходилось зажигать лампы. У моего папы была керосиновая лампа, которую я брала с собой в амбар по вечерам. В тот день я, очевидно, закрыла её не слишком хорошо, поэтому когда я толкнула её, она упала прямо на сено и открылась. Керосин вытек, пламя вырвалось.       Амбар занялся в один миг. Я даже не помню, как это было. Вот мы играем с ягнёнком — и вдруг раз, всё вокруг горит и пылает, а дым застилает мне глаза, и я кричу, но не слышу себя сквозь треск пламени. Помню жар на коже и сухость во рту, помню, как было тяжело дышать, помню, как блеяли напуганные овцы и как сквозь их блеяние прорывался звонкий испуганный голос моего ягнёнка. Я пыталась добраться до выхода, но пожар, пламя… я потерялась. Так странно… Я столько раз была в том амбаре, столько раз играла там, знала каждый уголок, но в миг опасности я просто заблудилась в пламени. Вокруг был только огонь, и ничего больше. Я не могла найти ни стены, ни двери, ни хотя бы окна, которые находились высоко под потолком. Казалось, пламя охватило весь мир, и ничего не осталось.       Мой брат вытащил меня из горящего амбара. Оказалось, я почти добралась до двери, но в последний момент надышалась дыма и потеряла сознание. Все тогда назвали этой удачей, неимоверным счастьем, что я смогла добраться до двери сквозь это пламя. На мне были ужасающие ожоги, но я выжила.       Все овцы погибли. Мой ягнёнок — один из первых, он находился слишком близко ко мне, когда я уточнила лампу. Амбар сгорел дотла, ничего не осталось.       После такой потери нам пришлось продать ферму и перебраться в город. Моя мама устроилась официанткой, папа — таксистом. Брат так и не смог доучиться — не потянул городскую школу. Сейчас он живёт в сельской местности, работает на ферме и копит на собственный домик. Моя семья тогда потеряла всё, но родители не винили меня. Главное, что я выжила.       А я до сих пор ночами лежу и чувствую пламя вокруг — на лице, во рту, в сетчатке глаз. Везде. Оно повсюду. Этот мир никогда не перестает гореть для меня.       Я… Я чувствую себя опустошённой. Никогда никому не рассказывала о том, что пережила. Прошу, скажите мне, что я сделала это не зря.       С уважением,       Эмма Харви»       «Мадмуазель Харви,       Эмма.       Тот день был такой же, как и остальные. Суббота, вечер. Нам хотелось расслабиться. Мы с друзьями пошли в тот злополучный клуб. Я не особенный любитель, но в нашей глуши он был едва ли не единственным местом развлечений. Поэтому я согласился пойти с друзьями. Надо было отговаривать их любой ценой…       Не знаю, что произошло. Ночь шла, как обычно. Ещё и приехала выступать эта банда… Там были фанаты, некоторые прям с ума посходили, когда увидели их на сцене. Мы с друзьями сидели возле барной стойки, потягивали свои напитки и разговаривали обо всём. Помню, Жан жаловался на то, что у него с девушкой проблемы, Клод говорил, что хочет взять отпуск, потому что уже просто не переносит своё начальство, Виктор говорил о продвижении и о том, что его ждёт повышение — он был самым старшим из нас, уже долго работал, — а Лорентин рассуждал о том, что надо бы закупить всего для ремонта — они с девушкой недавно съехались и хотели сделать ремонт в ванной. У всех были планы… Как много планов, как много надежд…       Огонь всё спалил.       Не знаю, когда всё точно началось. В один миг всё было хорошо — и вдруг раз, откуда-то идёт запах дыма, и люди кричат, и все куда-то бегут. Мы с друзьями соскочили со стойки, кинулись к выходу, но там уже была толпа. Все кричали, некоторые плакали, пытались пробиться к выходу. Люди лезли буквально друг на друга, ломали друг другу хрящи и кости, и всем было плевать. Иногда из криков страха раздавался крик боли, и тогда я понимал, что кому-то отдавили руку или сломали ребро.       Мы с друзьями пытались пробиться к выходу, потом Клод, который остался позади всех нас, крикнул, что попытается пробиться через пожарный выход. Он убежал вглубь здания, а когда я обернулся, то увидел, что позади нас стена была охвачена огнём. Он кинулся прямо туда, в пожар… Виктор бросился за ним, надеясь вернуть его, и тоже пропал в этом аду.       Позже мы узнали, что пожарные выходы были закрыты на замок, а двери были забиты досками, чтобы никто не мог проникнуть в клуб без оплаты…       Мы с Жаном и Лорентином остались втроём. Пытались пробиться к выходу. Люди вокруг кричали, плакали, некоторые стонали от боли. У меня кружилась голова, и я никак не мог толком вздохнуть. Только потом понял, что меня просто зажало между людьми, и мои лёгкие не могли расшириться достаточно. В клубе быстро стало удушающе жарко, и каждый вдох, который я делал, начинать печь мои органы. Дыма вокруг было столько, что я потерял из вида Лорентина. Обернулся посмотреть, где он, куда делся, и тогда… тогда я увидел его.       Этот человек… Я не знаю, был ли он человеком. Скорее всего, нет. Он стоял совершенно спокойно, один посреди этого горящего здания. Я видел его в холле, он наблюдал за людьми. Дым застилал мне глаза, но я клянусь, клянусь Вам, что он улыбался! Он был одет в какие-то чёрные джинсы и кожаную куртку, у него были чёрные волосы — короткие, кудрявые. Он был худой, но невысокий, даже слишком маленький для мужчины, я бы сказал. На бедре у него болталось что-то — то ли цепь, то ли что-то такое. Я ещё подумал, почему она не расплавилась от жара: он стоял достаточно близко к пламени.       Человек смотрел на толпу людей и усмехался. Не грустно, не печально, а… радостно. Ему нравилось видеть, как люди кричат от страха, как они теряют сознание от дыма, как кричат от боли ожогов и сломанных в давке костей… Он наслаждался этим. Наслаждался страданиями людей.       Мне захотелось вернуться и дать ему в лицо, сказать, что он псих, что он не должен так смотреть на всю эту боль. Я уже был готов это сделать, но тут этот человек вдруг поднял руку, и из неё вырвался столп огня. Я не шучу и не вру! Я клянусь, я видел, как он поджёг потолок! Там были какие-то очень легковоспламеняющиеся фигуры, и они моментально вспыхнули! Мне показалось, я начал галлюцинировать, однако я точно знаю, что я видел тогда. Нам позже сообщили, что причиной пожара тогда стала то ли брошенная спичка, то ли сигарета. Но я знаю, я знаю, что это был тот человек. Это он поджёг клуб, это он убил всех тех людей. Он убил моих друзей.       Если бы не пожар, я бы, может, кинулся к нему и сцепился бы с ним. Всегда бросался в драки даже с оппонентами, которые превосходили меня по силе раз в десять. Но тогда… Стоило мне только захотеть кинуться туда, как из глубины здания вырвалось пламя и обожгло мне лицо. Я закричал от ужаса, бросился обратно к дверям, как ненормальный, распихивая всех на своём пути. Мне было страшно, так страшно, как никогда в жизни, а страх — он меняет всё ваше видение мира.       Жан был близко ко мне, я видел его краем глаза, пока пытался пробиться сквозь людей, но когда наконец прорвался к выходу и вышел на свежий воздух, крича от боли и облегчения, его рядом не было.       Позже я вспомнил, что он кричал мне что-то, протягивал руку, пытаясь ухватиться за меня. Его оттеснили другие люди. Они выжили. Жан нет.       Из всех нас выжил лишь я. Вырвался на свободу из этого адского пламени, спасся. Мне сломали ребро и поставили множество синяков, но я выжил.       Клуб сгорел дотла. Столько жертв, столько погибших… Все члены той группы тоже погибли. И мои друзья, все до единого, погибли вместе с ними.       Я… тоже чувствую себя опустошённым теперь. Знаете, поговорить об этом нисколько мне не помогло. Но… может, потому что я знал о том, что Вы пережили нечто похожее, мне было легче говорить об этом.       Спасибо Вам, Эмма.       С уважением,       Рене Ламбер»       Эмма положила только что вскрытое письмо на стол и откинулась на спинку кресла. Улыбка появилась на её губах, торжествующая улыбка. Она сделала это. Она получила полный рассказ о тех событиях. Рене оставил дурацкое заявление — путанное, без деталей и без особенных подробностей. Про того человека там было лишь вскользь — никакого описания, ничего такого. Зато теперь Эмма получила описание не только внешности, но и способностей. Можно было хвастаться Гертруде.       Эмма встала и стала собираться. Что-то она засиделась. В последнее время она одна работала за всех. Фиона всегда уходила пораньше, пользуясь возрастом, а Эрик теперь уходил едва ли не за час до конца рабочего дня: мол, надо было помогать Мэри, она же беременна! Эмма скривилась, вспоминая о жене своего коллеги. Эта страшная женщина не нуждалась ни в чьей помощи, она могла легко справиться сама, Эмма в этом была уверена. Просто ей наверняка нравилось внимание мужа — то, как он бегает вокруг неё, точно собачка за подачкой.       Эмма фыркнула, выбрасывая из головы мысли о других людях, забрала пальто и направилась на улицу. Уже зима… Как быстро бежит время…       Она остановилась на крыльце, взглянула наверх. Небо было уже совсем тёмным — поздний вечер. Эмма накинула пальто на плечи и, застегивая на ходу пуговицы, направилась вниз.       Нужно было зайти в магазин за продуктами… Думать об этом совершенно не хотелось. Эмма в принципе мало ела — возможно, поэтому страдала от лишнего веса. Постоянные перекусы организму не нравились, и он всегда норовил подкинуть ей пару лишних килограмм. По счастью, ей было ещё очень далеко до комплекции Фионы. Вот кто точно страдал от лишнего веса! Ей порой казалось, что Фиона занимает всю комнату. Но следить за весом всё равно стоило. Хотя чаще всего Эмме было глубоко всё равно.       Погрузившись в свои мысли, Эмма вынырнула из них, лишь когда перед ней загорелся красный свет. Остановившись на перекресте, Эмма прикрыла глаза, наслаждаясь холодным воздухом после затхлых помещений архивов.       И в этот момент поняла, что что-то было не так.       Ничего особенного, просто навязчивое ощущение, что за ней наблюдают. Эмма привыкла к нему за время работы в архивах — там всегда казалось, что кто-то следит за ней. Однако теперь она не была в институте. И всё равно чувствовала это.       Что-то было не так.       Эмма медленно обернулась. Никого. Ни за ней, ни дальше по улице. Слева и справа тоже никого не было. И всё же ощущение не пропадало. Кто-то следил за ней. И у этого кого-то были явно нехорошие намерения.       Эмма чертыхнулась про себя. Зря она так открыто смотрела по сторонам, надо было быть осторожнее. Теперь надо вести себя спокойно, так, словно она ничего не подозревает. Повернувшись к светофору, Эмма уставилась на него, делая вид, что ей не терпится попасть домой и поэтому она считает секунды. На самом деле она скосила глаза, глядя на тротуар. У того, кто следит за ней, должна быть тень. Если тени не будет… вряд ли что-то поможет ей.       Снег на тротуаре был чистым-чистым. Его крохотные кристаллики отражали кроваво-красные блики светофора. Из-за этого казалось, будто весь мир окрасился багровым и пульсировал, точно внутренности огромного животного. Стоило Эмме чуть-чуть пошевелиться, как красные блики начинали бегать по снегу быстрее, будто предвестники опасности. Беги, беги…       Когда на снег упала тень слишком высокого человека, снег стал зеленым от света светофора. Беги.       Бежать было нельзя. Надо было сохранять холодную голову. Бежать значило разбудить хищника за её спиной. Надо было идти спокойно, но быстро, чтобы оторваться, однако не спровоцировать резкими движениями.       Эмма знала, что совершает очередную ошибку. Она бы никогда её не сделала. Но страх — он меняет человека.       Она сорвалась с места и помчалась вперёд.       В то же мгновение за ней послышались тяжёлые шаги. От страха у Эммы помутилось сознание, и она с трудом заставила себя осознать, что всё происходит на самом деле. Она столько раз думала о том, как будет себя вести, если вдруг её на улице начнёт преследовать незнакомец. Она побежит так быстро, как только сможет, бросит сумку, потому что ничто не стоит её жизни, закричит что есть мочи.       Не будет бояться.       Но сейчас Эмма неслась вперёд. Пальцы свело судорогой, они вцепились в тяжёлую сумку. Ноги скользили по снегу, дыхание быстро сорвалось, в лёгких закололо так, словно ей уже всадили нож в спину. И рот был закрыт, губы сжаты в тонкую полоску. Эмма хотела закричать, но не могла. Как бы ни старалась, не могла.       Преследователь нагонял. Она слышала его шаги за спиной, слышала его тяжёлое дыхание. Это мужчина. Он преследует её. Он сильнее её в несколько раз, быстрее, наверняка вооружён ножом или чем похуже. Он преследует её, преследует, и ей не уйти!       Ноги свернули в переулок. Очередная ошибка. Она не знает, куда тут бежать, а он наверняка знаком с районом, раз охотится тут. Насильник? Грабитель? Убийца? От страха она едва не упала, но заставила себя бежать. Резкая боль в боку, она вскрикнула, подумав, что её уже нагнали и убивают. Но оказалось, что она лишь ударилась об угол здания, когда огибала его.       Мелькнула вывеска. «Мясная лавка». Знакомое место. Это…       Это её спасение.       Эмма кинулась дальше. Пальцы болели от напряжения, ноги уже не могли бежать так быстро, как раньше. Она быстро выдохлась, петляя по переулкам и таща за собой эту дурацкую тяжёлую сумку. А преследователь нагонял. Он был всё ближе.       И вдруг Эмма ощутила на коже жар. Что это? Кровь? Не похоже. Но вокруг лишь зимняя улица, откуда тут будет жар? Она обернулась.       Преследователь был огромным. Просто гора мускулов, мчался на неё, словно буйвол. Она хотела закричать, но не смогла. Потому что внезапно поняла: не это самое страшное.       Самое страшное, что жар исходит от преследователя.       Его тело было горячим. Нет, не так. Оно словно горело изнутри. Кожа светилась, будто под ней по венам текла раскалённая лава, а не кровь. Глаза горели, будто угольки, они таращились на Эмму из темноты. И жуткий оскал зубов, которых не было. Вернее, они были. Угольки, а не зубы.       Эмма развернулась обратно и рванула вперёд так, как никогда раньше. За ней гнался не обычный насильник или убийца, а куда более опасное существо. С насильниками и убийцами можно попытаться договориться. От монстров одно спасение: бег.       Да и то призрачное.       «Скорее, скорее! Ты справишься, ты не можешь не справиться!» — кричала на себя Эмма. На лице её застыло выражение дичайшего ужаса, пока она неслась по улицам. Сердце, чудилось, уже давно не билось, и весь организм обратился одними ногами, которые бежали и бежали дальше, ещё дальше от этого чудовища. Она должна была убежать, должна была справиться.       Она не может умереть сегодня!       Эмма добежала до знакомого подъезда и, распахнув дверь, заскочила внутрь. Взлетев по ступенькам на пятый этаж, она забарабанила в дверь. — Пожалуйста, пожалуйста, помоги! — закричала она не своим голосом.       Никто не ответил. Эмма в панике оглянулась. Ей казалось, она слышала, как хлопнула дверь. В подъезде внезапно стало слишком жарко. — Пожалуйста, пожалуйста! — Эмма снова заколотила в дверь. — Герти, прошу, помоги!       Монстр поднимался. Она слышала его тяжёлые шаги. Это последний этаж, отсюда никуда не скрыться. Эмма закрыла глаза, зажмурилась так сильно, как только смогла. И стала ждать конца. — Что случилось?       Эмма осторожно открыла глаза. На пороге стояла недовольная Гертруда в домашнем халате. Обернувшись, Эмма не увидела зловещей тени. В подъезде было холодно, как в морге. — Герти… — Эмма выдохнула.       Её затрясло. Смерив её взглядом, Гертруда молча взяла её за руку и втянула внутрь. Как только дверь закрылась, Эмма прижалась к ней спиной и закрыла глаза, обнимая свою сумку двумя руками. — Что случилось, Эмма? — спросила Гертруда ровным, спокойным голосом. — Ты сама не своя.       Эмме не хотелось плакать, но она знала, что нужно. В этой ситуации нужно дать Гертруде почувствовать себя главной, сильной, надежной. Если Эмма сейчас не заплачет, она выставит её за дверь, решив, что никакая помощь ей не нужна.       И Эмма заплакала. Прижав руку к лицу, второй рукой всё ещё обнимая свою сумку, она разрыдалась в коридоре квартиры Гертруды, всхлипывая и пытаясь рассказать обо всём сквозь собственные всхлипы: — Я вышла с работы, шла по дороге, и за мной начали гнаться! Герти, он был огромным, просто огромным, и он гнался за мной так быстро, так быстро! — Эмма.       Голос Гертруды, спокойный, уверенный, заставил Эмму замолчать. Достаточно представления. Гертруда купилась на её эмоции. Она отняла руки от лица и робко посмотрела на свою начальницу. Гертруда смотрела на неё в ответ своими стальными серыми глазами. — Хочешь чаю? — наконец нарушила тишину она.       «Нет ничего на свете, что не сможет исправить чашка горячего чая», — говорила Эмме в детстве мама. А потом всегда поила маленькую Эмму чаем с молоком и мёдом. Эмма любила этот вкус. Он напоминал ей о том удивительном чувстве первооткрывателя, исследователя, которое ощущает каждый ребёнок, когда познаёт мир. — Да, — тихо сказала Эмма.       Они с Гертрудой прошли на кухню, и Робинсон забрала у неё сумку, чтобы поставить на стул. Затем молча указала ей в сторону коридора: — Иди умойся. Я пока поставлю чай.       Даже сейчас она ей командовала, словно они все ещё были на работе. Но Эмма не стала спорить, на автомате развернулась и направилась в ванную. Она не первый раз была в квартире Гертруды, поэтому без труда нашла комнату. Руки дрожали, пока она открывала кран и пыталась поймать кусок мыла в мыльнице. Всё-таки погоня ударила по ней больше, чем она была готова это признать.       Поверила ли ей Гертруда? Или решила, что она все придумала? Что приняла простого прохожего за убийцу или насильника, а то и вовсе паранормального монстра? Эмма прикусила губу. Теперь она могла выбирать, какую версию представить, она не знала, что лучше. С Гертрудой сложно было сказать, что повлияет на неё больше всего, хотя за столько лет Эмма узнала пару вещей, которые можно было использовать, чтобы манипулировать ею. Но в этом конкретном случае… Во что Гертруда больше поверит? Что отзовется в её душе? Монстр или обычный насильник? «Посмотрю по её реакции», — решила Эмма.       Она вытерла руки и аккуратно, чтобы не испортить макияж, который, по счастью, нисколько не потёк от её слёз, промокнула лицо полотенцем, которое всегда висело на небольшом крючке для неё, затем подняла голову, чтобы посмотреть в зеркало. Однако тут что-то привлекло её внимание.       На сушилке для белья висели длинные чёрные носки. Нахмурившись, Эмма взяла один, рассматривая его. Носок был старым и потрёпанным, но к счастью, чистым. Эмма с неверием уставилась на него. Неужели у Гертруды такие большие ноги? Этот носок был размером с её руку по локоть! Или же…?       «Или у неё появился мужчина, глупая, — сказал ей голос. — Это мужские носки!» Эмма в ужасе распахнула глаза. А если этот мужчина здесь? А она ворвалась к Гертруде, когда она была готова провести с ним время? Вот почему она так долго не открывала — возилась с одеждой, шла к двери из спальни! Эмма испортила ей вечер — и теперь Гертруда точно запомнит это! — О нет, нет, нет… — зашептала Эмма.       Это же испортит всё годы налаживаний отношений с её начальницей! А значит, поставит под угрозу идеальную среду, которую она создала для своих психологических экспериментов!       Эмма сжала носок в руках, представляя, что это шея того загадочного мужчины. Кто же мог знать, что у Гертруды появился партнёр! Как неудачно, как не вовремя! Эмма резко разжала руку, повесила носок обратно, словно ничего не трогала и вышла из ванной.       На миг у неё мелькнула мысль пойти посмотреть в спальне. Любопытство буквально ело её. Кто этот мужчина? Каким образом ему удалось пробиться сквозь стальную броню Гертруды? Однако Эмма сдержала себя. Если Гертруда увидит её в спальне, будет ещё хуже. Нет, лучше выспросить всё у неё прямо, узнать, как она теперь относится к Эмме.       Зайдя на кухню, Эмма робко присела на стул, наблюдая, как Гертруда выкладывает на тарелку бисквит. Заметив её, Робинсон лишь коротко кивнула: — Лучше? — Да, спасибо, — пробормотала Эмма.       О монстре она уже не вспоминала — не раз сталкивалась с подобным. Только откуда он взялся? Почему на улице? И почему именно она? Эмма не боялась огня или чего-то такого, но монстр всё равно побежал за ней. Так что же это было? — Надеюсь, я ничему не помешала, — робко проговорила Эмма. — Я не была занята, — ответила Гертруда ровным голосом.       И не скажешь, то ли умело скрывает, то ли и правда не была ничем занята. Раньше Эмма могла бы поверить во второй вариант, но теперь склонялась к тому, что Робинсон умело лжёт. — Точно? Мне очень неловко, что я к тебе вот так… ворвалась, — пробормотала она, пытаясь удержать тему.       Гертруда перестала наливать чай, повернулась к ней и молча смерила её взглядом. Эмма никогда не чувствовала себя неловко, но тут ощутила что-то похожее на смущение. — Эмма, я не была ничем занята. Но даже если бы была, ты моя подруга. Я бы ни за что не бросила тебя в беде, — серьёзно сказала Гертруда.       Эмма знала о том, что Гертруда считает её подругой и что они достаточно близки. Ей Робинсон доверяла самые важные секреты, самые важные тайны. Они много времени проводили вместе. Но всё равно Эмме было очень приятно услышать, что Гертруда считает её своей подругой.       Эмма тоже считала её гораздо более близким человеком, чем просто начальница. Наверное, подруга — насколько у неё вообще могут быть подруги. Вероятно, именно поэтому она никогда даже не думала ставить над ней свои эксперименты. — Спасибо, — опустив взгляд, проговорила Эмма.       Гертруда повернулась и вновь занялась чаем, словно ничего и не случилось. Однако когда она заговорила, по спине у Эммы побежали мурашки: — Так кто гнался за тобой?       В воспоминаниях сразу же всплыли глаза-угольки монстра. Эмма вздрогнула. Надо сосредоточиться, выбрать правду, какая будет лучше… Но страх решил за неё. Прежде, чем Эмма смогла взять эмоции под контроль, она выпалила: — Я не знаю. Похоже, какой-то монстр. Я обернулась и увидела его. Он… был огромным. По-настоящему огромным. И его глаза… Они светились изнутри. И его вены тоже светились изнутри. Это было так жутко…       Она оборвала себя на этом. Хватит истерики. Достаточно сказала. А что, если Гертруда ей не поверит? Что, если решит, будто она выдумывает? У Эммы сжалось сердце — не от страха, от напряжения. Подруга должна поверить подруге, верно?       Гертруда задумчиво хмыкнула, задумчиво постучала пальцем по подбородку. Потом поставила тарелку с бисквитами и чашки на стол и села рядом с Эммой. Ничто на её лице не указывало на то, о чём она думает. — Над чём ты сейчас работаешь, напомни мне? — вдруг спросила она. — Над заявлениями о пожаре во Франции, — ответила Эмма и тут же вспомнила о своём достижении. Тему лучше перевести, чтобы замять этот неловкий разговор. Похоже, Робинсон ей не поверила. — Точно! Герти, мне удалось получить описание того человека! Оно в портфеле, я могу его показать! — Как тебе это удалось? — вскинула брови Гертруда. — Насколько помню, он не выходил на контакт. — Я могу быть достаточно убедительной, когда хочу, — Эмма приложила палец к губам, слегка подмигнув Гертруде. — Любой расскажет всё, что угодно, если будет думать, что его понимают.       Робинсон какое-то время внимательно смотрела на неё, потом вдруг хмыкнула и подпёрла подбородок рукой: — Что придумала на этот раз? — Девочка из Шотландии, едва не сгорела в пожаре, погибли её любимые овцы! — Эмма театрально приложила руку ко лбу. — Какая трагедия! Теперь малышка всё время чувствует запах огня! — Ловко, — усмехнулась Гертруда. — И он всё выложил? — Да. Рассказал немного и о том человеке, который привлёк наше внимание. Я получила полное описание внешности и ещё немного деталей о способностях.       Эмма уже была готова рассказать обо всём, как вдруг Гертруда резко выпрямилась и внимательно посмотрела на неё. Могло показаться, что в стальных глазах мелькнула тревога, однако Эмма была не из тех, кто обманывал себя. Железная леди Гертруда Робинсон никогда ни за кого не переживала. Ей было глубоко всё равно на людей вокруг. — Подожди, — Гертруда нахмурилась. — Человек из клуба, так? Ты расследуешь дело о пожаре в клубе во Франции. Эмма, это ведь Разорение.       Эмме потребовалась секунда, чтобы понять. Она прижала руку ко рту. — Хочешь сказать?.. — Тебе следует быть осторожнее, Эмма, — медленно сказала Гертруда. — Похоже, что ты привлекла внимание культа.       Эмма ощутила, как сердце её сжалось, но не от страха, а от возбуждения. Она вообще мало чего боялась. Однако перспектива того, что за ней открыта настоящая охота, возбуждала её интерес. Померяемся силами. Посмотрим, кто кого. Кто победит в этом эксперименте. — Я буду осторожнее, — пообещала она, не выдавая своих мыслей. — У тебя дома есть телефон? — Есть. — Будешь звонить каждый раз, когда будешь приходить домой и выходить из дома, — сурово припечатала Гертруда.       Эмма тихо рассмеялась, и это больше походило на нервный смех. — Хорошо, мамочка Герти, — мило улыбнулась она. — Пей чай, — фыркнула Робинсон, но Эмма могла поклясться, что увидела её скупую улыбку за чашкой.       Какое-то время они сидели молча. Казалось, наконец наступила долгожданная пауза, спокойствие среди суеты и страхов дней. Однако Эмма никак не могла отпустить ту тему. Кому принадлежат те носки в ванной? Кто смог пробиться в сердце Гертруды?       Любопытство сгубило кошку — так ей всегда говорили. Эмма с детства была любопытным ребёнком. И пока что ей это приносило лишь радость и триумф. — Почему ты сказала звонить тебе? — вдруг спросила Эмма. Она поняла, как сможет вырулить на нужный ей ответ. — У меня ведь есть родители. — А родители знают, с чем ты имеешь дело на работе? — спросила Гертруда, откусывая бисквит.       Эмма прикусила губу. Туше. Она не говорила родителям ничего — не хотела их волновать. Не сомневалась, что они поверят ей, даже несмотря на паранормальные феномены, однако не хотела, чтобы они переживали за неё. Это доставило бы ей массу неудобств — а неудобства Эмма не любила. В некомфортной среде сложно ставить эксперименты. — Нет, — покачала она головой. — И никто не знает: у тебя ведь никого нет, — безжалостно продолжила Гертруда.       Эмма невесело улыбнулась. Робинсон отличалась полным отсутствием эмпатии и сочувствия — ей было плевать, что чувствовали люди, она лишь выдавала сухие факты. Факт был в том, что у Эммы не было никого. А то, что она при этом ощущала себя одинокой и несчастной, — это второстепенное. — А у тебя? Кто-то есть? — горько хмыкнула Эмма. — Кто-то забеспокоился бы, если бы ты не пришла домой? — Нет, — сухо ответила Гертруда. Слишком медленно для лжи. Она не врала. — Неужели? — надавила Эмма. — А носки в ванной говорят об обратном.       Пусть думает, что она обиделась, вот и пытается ужалить в ответ. Рука Робинсон с бисквитом замерла на полпути. Раздражённо выдохнув, она посмотрела на Эмму: — Он опять оставил их там. Надеюсь, белья там не было? — Я не рассматривала, — вскинула руки Эмма. — Герти, у тебя кто-то появился?       Гертруда молча посмотрела на неё стальными глазами. Затем медленно сказала: — Нет. — А носки?.. — Это друг. Остановился у меня на время. Скоро съедет. — Да ладно, — хмыкнула Эмма. — Друзья вот так не останавливаются.       Она бы поверила, если бы носки были женские. Но мужские? Тут что-то нечисто. — А этот останавливается, — Гертруда встала, показывая, что разговор окончен. — Ты будешь ещё чай? Если нет, я постелю тебе в гостиной. Мой друг сегодня не придёт, вернётся завтра к полудню, нас с тобой уже не будет.       Эмма промолчала, отпив из своей чашки. Она хотела надавить на подругу, но вдруг какое-то странное чувство — точно кто-то открыл её черепную коробку и положил ей в мозг это знание — подсказало ей, что Гертруда не лжёт. Загадочный мужчина действительно был лишь другом. Какие бы отношения их не связывали, они точно не были любовниками. — Эмма? — А? Да. Да, в гостиной было бы отлично. Спасибо, Герти.       Робинсон развернулась и ушла. Эмма поставила чашку на стол, готовая следовать за ней, чтобы помочь. Она смогла узнать всё, что хотела. Стала участницей охоты, которая в скором времени превратится в эксперимент. Вот только…       Вот только любопытство никак не могло утихнуть в её душе. Нужно больше. Ещё больше. Она должна начать ставить более масштабные эксперименты. Она готова к этому.       Эмма улыбнулась, обнажив белые зубы. Её отражение в чае сверкнуло большими, точно две чёрные вдовы, глазами.