Глава 8

      Неделю спустя       В столовой для третьего класса с утра должно быть прохладно, но множество людей, разом ее наполнивших, так надышало, что этого не чувствовалось. Да и от тарелок с завтраком исходило тепло — и вполне приятно пахло. В кашу, конечно, стоит добавить патоки, благо, и она под рукой, но в целом…       — Отличная тут овсянка, правда?       — Да уж, и картофель в кои-то веки не гнилой.       — Кормят, как на убой.       — Не напророчь!       — Да полно, чего теперь бояться? Шлюпок-то все же достаточно на всех. И учения проводились, все в порядке с ними. Зря те кочегары переполошились.       — Зря? Посмотрела бы я на тебя на их месте! Хотя ты бы туда и не устроился.       — Ну по мне, это не дело: ты вроде понимаешь, куда нанимаешься, а чуть что не по-твоему, бежишь с корабля, как крыса. Зря их отпустили, был бы всем урок, как рейсы срывать! Боитесь, что корабль утонет — ищите работу на берегу.       Берти Фишер, худенький прилизанный клерк, упорно строивший Анжелике глазки, с вызовом оглядел тех, с кем вместе завтракал. Поддержки, однако, он не нашел. Мисс Берк, бойкая рыжая ирландка, которая с первого дня принялась верховодить в их стихийно сложившейся компании, была явно возмущена; у хрупкой белокурой Минни, которую она взялась опекать, тоже был сердитый вид; мистер Фокс, плотный круглолицый работяга, уплетал за обе щеки картофель и копченую сельдь, считая завтрак делом куда более важным, чем любые споры. Анжелика, разумеется, тем более промолчала.       Снова оказавшись в Саутгемптоне — к счастью, всего на одну ночь — она успела услышать, что кочегаров «Олимпика», устроивших весной забастовку из-за шлюпок, судили, но судья оправдал их, заявив, что они, напуганные катастрофой, не понимали, что делают. Хорошо бы, так можно было сказать в оправдание чего угодно, насколько проще было бы жить. Но увы, мечты — мечтами, а пока приходилось иметь дело с суровой реальностью.       Которая заключалась, например, в том, что, хотя Анжелика слышала про «Олимпик» много плохого и была совершенно не уверена, что именно на нем доберется до Нью-Йорка благополучно, ей все равно пришлось сесть именно на этот корабль. Стюардессой наниматься не пришлось, Морис Крейслер купил ей билет в третий класс, но корабль выбрал по своему усмотрению. Может быть, хотел ее напугать напоследок — Анжелика не смогла бы поручиться, что это не так. Но в конце концов, затонуть мог любой корабль, ей не привыкать к опасностям. Если верить, что правило «Сначала женщины и дети» вправду действует, она все равно могла рассчитывать на спасение… Хотя лучше бы ей ехать первым или вторым классом. Еще в начале плавания она попробовала найти, как из кают третьего класса подняться в случае чего на шлюпочную палубу. Во многих местах путь преграждали запертые решетки, а там, где их не было, Анжелику все же развернули стюарды. Чертовы церберы, недаром Саймон был там на хорошем счету, он людей всегда «ставил на место» со вкусом и действенно.       Кстати, наверное, Анжелику обманывало зрение, но пару раз ей показалось, будто бы Саймона она видела. Похожая фигура мелькала среди пассажиров третьего класса столовой, общей комнате, на прогулочной палубе. Разумеется, Анжелика не торопилась подойти и посмотреть, убедиться, неон ли это, в самом деле. Спасся он или нет, почему скрывался до сих пор — это было совершенно не ее дело. Но она вовсе не хотела возвращаться к нему под опеку, жизнь с ним была страницей, которую уже хотелось перевернуть. По крайней мере, так Анжелика выразилась бы, если бы любила читать.       Что ее ожидало в Америке, она пока представляла с трудом. Без помощи Галлоуэя, конечно, открыть свое дело будет куда труднее. Не попробовать ли снова играть? Но Анжелика опасалась, что растеряла навыки. Если бы на ком-то потренироваться… Но не хотелось странно выглядеть в глазах их компании, ведь, пока она рядом с такими людьми, скромными и честными, никто не сомневается в ее полной безобидности и добропорядочности.       Как и в Бате, она сказала, что вдова, и ей поверили. Мисс Берк звала ее помогать на ферме, которую держали ее родственники, Минни — попытать счастья в услужении. Ферма была вовсе не тем, на что Анжелика согласилась бы, а насчет услужения она крепко раздумывала. Может, с этого стоит начать, чтобы обосноваться? Если, конечно, к концу плавания она не заведет себе нового любовника, на которого можно будет положиться. Берти Фишер, конечно, не в счет, но пара ирландцев и один итальянец тоже посматривали на нее с восхищением, а один француз, бойко, впрочем, болтавший по-английски, на прогулках просил разрешения вести ее под руку и советовал, что выбрать, когда они были в столовой. Еще он показывал Анжелике карточные фокусы, напомнив этим Рене на их первых свиданиях. Стоило к нему присмотреться: если он тоже шулер, не нужна ли ему напарница? Хотя демонстрировать ему свои навыки Анжелика все еще не торопилась.       Наверное, если бы собственное будущее меньше ее занимало, плыть было бы изнуряюще скучно. Снова тоже безделье, что в Бате, только ты еще и не можешь погулять вволю, меряешь шагами клетушку, где у тебя койка, или смотришь на море. Та же пустыня, ни зданий вдали, на кораблей, ни гор, ни деревьев; ни одной приметы, которая отличала бы местность. И как только моряки не сбиваются с пути? Говорят, ориентируются по звездам… Как-то Анжелика со своей компанией и с присоединившимися к ним французом и итальянцем вышли поглядеть на ночное небо. Все разразились восхищенными восклицаниями, и сама она привычно подделалась под общий тон, хотя недоумевала, что тут прекрасного. Просто много блестящих белых точек по черному фону. Разбросаны они совершенно хаотично, и странно, что среди них кто-то может рассматривать фигуры и узоры, запоминая, как созвездия. Или выделять среди этих точек те самые, особенные, что служат знаками верного пути.       Вернувшись тогда в каюту, Анжелика поскорее забралась под теплое одеяло. С отоплением на «Олимпике» было скверно; третий класс, разумеется, никто не подумал обеспечивать электрокаминами. Что до системы отопления, насчет нее как-то всем пояснял неожиданно разговорившийся мистер Фокс; Анжелика ничего не поняла, но выходило, что так же мерзнет и второй класс тоже. Наверное, в этом можно было черпать утешение, если бы до других ей когда-нибудь было хоть малейшее дело. Но хотя бы можно было согреться под одеялом на отдельной койке с чистым бельем, думать о том, что тебя хорошо кормят, что здесь, в конце концов, приличная уборная… Анжелика вспомнила, как Саймон рассказывал, что в первом рейсе «Олимпика» некоторые пассажиры третьего класса, не сумев воспользоваться унитазами, справляли нужду в любом темном уголке. Когда разные джентльмены вроде конструктора корабля об этом узнали, то пришли в восхитительный ужас. Анжелика с удовольствием посмотрела бы на их рожи, на эту великолепную брезгливость, на то, как маска доброжелательности с них спадает и обнажается искреннее отвращение к тем, кто не настолько богат, чтобы позволять себе дома удобства получше выгребной ямы. И сегодня разбирал смех, когда она думала об этом. Да, сейчас она цеплялась за любой повод посмеяться. Когда-то бабка рассказывала ей, что раньше бедняков везли в трюме, на общих нарах, похлебку и вино — точнее, дрянное пойло — притаскивали в ведрах, а мыли помещение из пожарных брандспойтов. Нечего было тогда и думать о том, чтобы даже умыться как следует — не то, что постирать белье, поиграть на фортепьяно, как в общей комнате третьего класса по вечерам — хотя Анжелика только слушала, как играют другие, ведь сама она этого не умела. Нечего было надеяться на медицинскую помощь, а здесь даже пассажиры третьего класса могли обратиться к врачу. И все же это место, где приходилось беспрекословно подчиняться чужим правилам, чересчур строгим, а порой как будто бессмысленным, где следили за каждым твоим шагом и ставили на пути решетки, казалось походим на тюрьму. Впрочем, не весь ли мир — тюрьма для таких, как Анжелика и некоторые из ее родственников? Всего им мало, и живыми они себя чувствуют, только когда рискуют, когда играют своей или чужими жизнями. Лично она предпочитала чужие, но и свою хотелось строить по своему усмотрению, а вечно не удавалось.       Слишком часто усилия шли прахом. Даже брошку тети Уинифрид пришлось отдать — таково было одно из условий, поставленных Морисом, без которых он не позволил бы Анжелике забрать из дома его дяди вещи и тем более не купил бы ей билет до Нью-Йорка. Другим условием оказалось присутствовать при, скажем так, семейной сцене. Морис дождался дядюшку и, когда тот явился, заявил, что игра проиграна.       — Я разгадал ваши планы, дядюшка. К большому сожалению, вы забыли обо мне позаботиться, а я такого не могу ни допустить, ни простить. Вы не оставите меня без денег. Ваша жена сейчас вас покинет, но на развод не подаст, ей некогда возиться. Сообщницы у вас больше нет. А чтобы закрепить успех, завтра мы с вами отправимся к нотариусу, и вы напишете завещание, по которому я становлюсь единственным вашим наследником. Вы согласны?       Другой человек на месте Герберта Салливана попробовал бы сопротивляться, блефовать, изворачиваться, но тот только сжался и кивнул, почему-то жалобно глядя на Анжелику. Он не знал, почему она его выдала. Может быть, подумал, что его смазливый племянничек соблазнил ее и вырвал признание… Он мог думать, что угодно, Анжелику это больше не интересовало. Лишь бы не вздумал жаловаться Галлоуэю, пока она не покинет Британию. А то ведь влюбленные, когда рушатся их надежды, способны на любую подлость. Потому, может, и лучше, что у них не получилось провернуть то, что они собирались. Вдруг Герберт не захотел бы ее отпускать. Кажется, в последние дни даже намекал, что не хочет с ней расставаться и будет рад, если она после получения страховки останется вместе с ним. Она, конечно, нашла бы способ отделаться от него, но к чему лишние хлопоты?       Поделом ему, что провалился. Где речь о деньгах, чувствам места нет. Сентиментальный, а тем более влюбчивый мошенник — это просто смешно. Себя Анжелика за провал не упрекала: ну да, если бы она верила Герберту больше, то не запаниковала бы… Но кто знает, что бы Морис еще тогда придумал. Кошку он убил с легкостью — кто знает, было бы ему труднее убить дядю и свалить на нее… Он, похоже, сродни Шону Галлоуэю, хоть и иного полета птица. От таких людей лучше держаться подальше — а если не удалось, слушаться и ни в коем случае не переходить дорогу. И даже если выпал шанс бить в спину, сто раз подумать, взвесить, сумеешь ли: если ударишь не насмерть, они тебя сожрут с потрохами.

* * *

      «Олимпик» упрямо шел вперед. Пускай его называли восставшим из ада или из морской пучины, близнецом проклятого корабля, пускай костерили на чем свет стоит его владельцев, призывая все кары на их головы — но он по-прежнему плавал туда-сюда, а судоходная компания набивала карман. Определенно, и у бездушной машины, и у изнеженных богатых джентльменов иногда стоит поучиться.       Нью-Йорк был уже близко. Анжелика позаимствовала у Минни и француза буклеты, обещавшие работу эмигрантам, и устроилась на корме. Настало время наконец определиться, что же ей делать, когда она наконец ступит на твердую землю.       Она и не заметила сначала, когда кто-то сел с ней рядом. Не сразу поняла, что человек этот ей знаком — не то запахом, обильно напомаженных волос и почему-то корицы, не то ощущением, когда они касаются друг друга локтями, не то несколько тяжелым, прерывистым дыханием. Он не уходил, как будто посматривал на нее, и это с каждой минутой сильнее тревожило. Но Анжелика из неосознанного упрямства не поднимала головы. И наконец раздался его голос:       — Так-то ты встречаешь любимого, вернувшегося с того света!       Голос его спутать ни с чьим другим она бы не смогла, как бы ни хотелось. Руки на минуту ослабели, буклеты разлетелись по палубе. Разумеется, они не подумал их поднимать.       — Значит, решила перебраться в Нью-Йорк? Я бы советовал тебе не торопиться. Посмотрим сначала, отпущу ли я тебя. Надо подумать.       Анжелика заставила себя встряхнуться, выйти из оцепенения. Игра еще только начинается. «Думай, милый, о чем хочешь. Когда доберемся до суши, попробуй найди меня. Правда, сперва надо узнать, на каком ты положении и что ты мне предложишь». И она наконец подняла голову и послала снисходительную улыбку ухмылявшемуся Саймону.