Глава 7

      Теперь у Анжелики были развязаны руки, в доме Герберта ее ничто больше не держало. Едва на следующий день он шагнул за порог, она бросилась собирать вещи. Ей раньше приходилось сбегать, в чем была, но она помнила, насколько это неудобно. Маяться от жары в шерстяном платье или мерзнуть в муслиновом, быть готовой стащить любую дерюгу или упиться до смерти дешевым пойлом, чтобы только согреться; надевать то же затасканное, пропитавшееся потом белье, если случиться помыться... Бабка Анжелики была невероятной чистюлей. Неизвестно, чем это можно объяснить, то ли работой белошвейки, из-за которой она приучилась быть аккуратной, чтобы не запачкать заказанные рубашки, сорочки и панталоны, то ли чем-то другим. И не то, чтобы она сильно ругалась, если сыновья долго не меняли рубашки, дочери и невестки плохо чистили платье или внуки садились за стол с немытыми руками, а тем более она никого не наказывала за неряшливость. Этим грешил отец, обзывавший домочадцев свиньями за непротертую пыль или грязь на башмаках. Приучай Анжелику к чистоте только отец, она именно неряхой с удовольствием и стала бы — ему в пику. Но бабка приучала именно наслаждаться: прохладой или теплом воды, ароматом мыла, ощущением чистой кожи, белья, блеском вымытых волос. А заодно внушала, что мужчинам опрятные женщины нравятся больше, в чем Анжелика потом успела убедиться лично. И было досадно, что она отнюдь не всегда могла позволить себе как следует принять ванну.       Поэтому, собирая чемодан, она прежде всего положила туда половину купленного белья, несколько полотенец и пару кусков мыла. Из платья выбрала то, что удобнее всего было носить и что занимало бы меньше места. Порадовалась, что сохранила вещи, которые носила, работая горничной в отеле. Женщина, одетая, как леди, но ищущая работу стюардессы, выглядела бы странно и вызвала бы ненужные вопросы. Что касается сбережений и брошки, Анжелика спрятала их во внутренний карман сорочки, которую, проводив Герберта и поднявшись к себе, надела взамен прежней. Какое счастье, что она могла, переодеваясь, обойтись без помощи горничной! Едва она управилась и придумала, что наврать горничной, если та удивится, куда хозяйка уходит с вещами и не предупредив, в дверь постучали. В гости — вот уж не вовремя! — явился Морис Крейслер. Не принять его, наверное, было бы подозрительно. Спешно задвинув чемодан под кровать, Анжелика направилась в гостиную.       Морис Крейслер ждал ее, сидя в кресле и играя с неизвестно откуда взявшейся кошкой, которую держал на коленях. Подумав, Анжелика припомнила, откуда кошка все-таки: их с Гербертом кухарка прикармливала какую-то приблудную. Даже с разрешения хозяев наливала ей молока.       — Вошла со мной в дом, представляете? — рассмеялся Морис. — Не решился прогнать. Люблю животных, а вы?       Oн игриво улыбался, почесывая кошку за ухом, но Анжелика кожей чувствовала опасность. Oднако пришлось равнодушно пожать плечами:       — Никогда не задумывалась об этом.       — Вот как? Скажу вам, зря: известно, что животные делают наш мир лучше, то есть исправляют вред, наносимый нами. Правда, Бетси? — он приподнял кошке подбородок и заглнул в глаза. — Мне можно называть ее Бетси?       — Вам это надо спросить у нашей кухарки. И я не стала бы идеализировать животных. Чтобы жить, они убивают.       Наверное, те, кто кричит о любви к животным, никогда не видел аллигаторов. Анжелика невольно повела плечами, вспоминая этих отвратительных тварей, из-за которых было страшно купаться в Миссисипи или отправляться на прогулку по болотам. С виду аллигатора не отличишь от темного бревна, и он этим пользуется. Только и ждет, как бы схватить тебя и нажраться твоим мясом досыта.       Хотя и в том, что ответил Морис, была доля истины:       — Да, но мы-то убиваем по куда меньшим поводам.       "Это намек или нет? Интересно, зачем он вдруг приехал?" Анжелика собиралась спросить его об этом, но он ее опередил:       — Я хотел сообщить дяде о неприятном происшествии: пропала брошка тети Уинифрид. Довольно дорогая. Мы надеялись ее продать и разделить стоимость, а горничная вчера вечером, когда я навестил дом, сказала мне, что брошки нет на месте. Я подумал, може, дядя что-то знает, он ведь там недавно побывал.       "Проклятье. Значит, брошь все оттуда же. Ну конечно, Герберту негде было взять денег, чтобы ее купить". Oднако отказываться от побега уже было выше сил Анжелики. Oна понимала одно: с нее хватит.       Кошка на коленях Мориса внезапно вздрогнула и замерла. Тяжело спрыгнула на пол, неуклюже заваливаясь на бок, кое-как встала, вытянула шею и издавала протяжный стон.       — Фу! — воскликнула Анжелика. — Ее же сейчас вырвет. Какая мерзость. Уберите ее с ковра!       Морис не двигался: видимо, брезговал, боялся, что рвота запачкает его безупречно белые манжеты. Придется самой. Приподняв подол, Анжелика носком туфли пихнула кошку в бок, еще раз и еще, пока не прогнала к самой двери. Ковер туда не доходил. Животное снова застонало, но видно, у него не было сил даже выплюнуть то, из-за чего оно мучилось. Снова завалившись на бок, она еще раз вздрогнула, вытянула лапы и странно замерла.       — Oна... умерла? — догадалась Анжелика, чувствуя, что сегодняшний день для нее уже точно добром не кончится. Морис, присев на корточки около кошки, кивнул.       — Странно, похоже на отравление, — принялся он рассуждать вслух. — Но чем и почему? Когда она за мной увязалась, у нее мордочка была в молоке. Наверное, пришла с кухни. Вам не кажется, что молоко следует проверить?       "Ну конечно. Там найдут яд и вызовут полицию. Вот к чему он клонит. Кажется, у меня есть единственный шанс вырваться. Придется обойтись без чемодана".       — Разумеется. Ступайте на кухню. Я сейчас приду. Простите, мне немного дурно. Боюсь мертвых животных.       Анжелика с выражением ужаса и отвращения переступила через еще не остывшее тельце, закрыла за собой дверь и бегом пустилась в переднюю. Там схватила шляпку и пальто и выскочила на улицу, одеваясь на ходу.       "Куда мне теперь? Поймать кэб? Но заплатить кэбмену нечем, все деньги — в кармане сорочки, до них не добраться... Выскочить на ходу? А что потом? И документы остались в чемодане... Выправить новые? Но где, ведь я никого здесь не знаю..." Анжелика шла, не останавливаясь, но слишком уж погрузилась в свои мысли — потому, видно, и не услышала шагов за спиной. А между тем чья-то рука — как рука Саймона несколько лет назад, на пароходе, в каюте первого класса — сжала ее запястье.       — Спокойно, — раздался рядом насмешливый голос Мориса Крейслера. — Я не причиню вам вреда и прошу вести себя разумно.       Oт неожиданности и испуга Анжелика едва не закричала.

* * *

      Наверное, целую минуту они так и стояли, не двигаясь, друг против друга. На губах Мориса играла глумливая, издевательская полуулыбка, Анжелика гадала, что ей делать теперь. Можно пнуть его, укусить, легонько пырнуть ножом, ведь одна рука у нее свободна… Мальчишка неопытен — и недооценивает женщин, как и его дядя. Но есть ли смысл сейчас открыто сопротивляться? Он может поднять крик, и ее схватят несколько прохожих.       Видимо, он проследил за ней. Она выдала себя, но насколько? Может, еще получится все списать на испуг из-за внезапной смерти живого существа? Ведь она уже сказала, что боится мертвых животных. Жаль, нельзя сейчас сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться — слишком уж дрожат руки и ноги, и губы, может быть, не сразу послушаются… Хотя, если она собирается изображать честную, но нервную особу, страх можно и продемонстрировать.       Итак, Анжелика позволила себе глубоко вдохнуть и посмотреть на Мориса с изумлением и смущением. Да, смутиться надо посильнее: ведь благовоспитанная леди не должна так бурно выражать чувства, верно? Сейчас придется извиниться.       — Простите меня, — пролепетала она как можно беспомощнее и жалобно посмотрела на Мориса. — Я так испугалась…       — Еще бы, — Морис продолжал ухмыляться, не сводя с нее глаз и не отпуская. Видимо, он ей не верил — но Анжелика надеялась, это ненадолго. О чем теперь попросить? «Придется вернуться в дом, ведь мне сейчас, будь я той, за кого себя выдаю, следовало бы лечь и пожаловаться на что-нибудь… На что такие леди жалуются? На головную боль? Сейчас про нее сказать нелогично. Ладно, сойдет и головокружение».       — Я понимаю, что нарушила приличия, но смерть бедного животного в самом деле привела меня в ужас. У меня ужасно кружится голова, и так колотится сердце… Прошу, проводите меня домой, мне нужно лечь.       Чтобы выглядеть убедительнее, Анжелика слегка обмякла, оперлась свободной рукой о стену. Посмотрела на Мориса как можно как можно более просительно, но он не шевелился, только усмехаться перестал. Рассматривал ее теперь с гадливостью, будто бы змею. «Неужели придется все же вырваться?»       — Вы так странно смотрите на меня, — продолжала она лепетать, как ребенок, чтобы не выйти из роли. — Но я не понимаю…       — Да все вы понимаете, — оборвал он ее. — Даже то, как фальшиво и омерзительно сейчас выглядите. Вам не удастся изобразить невинность, даже не пробуйте, вы давно позабыли, что это такое, и безобразно кривляетесь. Лучше, как умные люди, поговорим начистоту.       Он изрядно задел ее самолюбие, и злость захлестнула так, что пришлось опустить взгляд. Анжелика еще немного поколебалась, не стоит ли продолжить гнуть свою линию, изобразить потрясение, непонимание, почему с ней говорят таким тоном, такими словами — но все-таки отбросила эту мысль. Если не получилось сразу убедить мужчину, что ты невинная овечка — не выйдет и после. Может, и правда, стоит… начистоту? До определенной степени, разумеется. И лучше попробовать тоже удивить его.       — Начистоту? Хорошо. Молоко отравили вы? Я на кухню сегодня не заглядывала, кухарка подтвердит.       Когда Анжелика убегала, охваченная паникой, ей и в голову не пришло, что у нее есть алиби. Ну что ж, никогда не поздно про него вспомнить.       — Вы могли туда заглянуть и незаметно для нее.       Она попыталась рассмеяться — вышло деланно.       — Какая чушь! Зачем мне это?       — Чтобы дядя выпил отравленное молоко, и вы получили его деньги, конечно же.       Внутри все сжалось. Обвинение, которого Анжелика так старалась избежать, смертельно опасное для нее и притом совершенно несправедливое, нависло над ней черной тучей, обдавая ледяным холодом. Но сдаваться, предавать себя было нельзя.       — Это глупо. За такие дела скорее получишь петлю, я это понимаю. Так зачем рисковать, если ваш дядя и так ни в чем мне не отказывает?       — Например, в брошке тети Уинифрид?       Далась ему это безделушка! Но можно и его досаду от потери побрякушки — может быть, чем-то ему дорогой — обратить в свою пользу.       — Например, в ней. И потом, — ну что ж, рискнем быть чуть более откровенными, — денег у вашего дядюшки не так много. Даже наследство от тети Уинифрид не особенно поправило его дела.       Они стали привлекать внимание прохожих, которые были вынуждены обходить их по мостовой. Заметив это, Морис взял Анжелику под руку и тихим шагом направился с ней к дому Герберта. "Считать ли это за добрый знак?" Она решила пока не обнадеживать себя. Морис снова заговорил:       — Ну что ж, я подозревал, что с деньгами у дядюшки не так уж хорошо. Но мне ведь известно, что убивают и за сравнительно небольшие суммы. Или могут, например, надеяться получить страховку...       Анжелика навострила уши. Ей вспомнились и внезапная встреча с Морисом в Бате, и колеблющаяся гардина в доме тети Уинифрид перед его появлением, и подозрения Герберта насчет племянника... "Может, у меня есть шанс оправдаться? Парень не из полиции, да и Галлоуэя можно не называть".       — Страховку можно получить, и не рискуя своей шеей. Если, например, один из супругов имитирует несчастный случай, нарядив в свой костюм труп какого-нибудь бродяги, а другой его опознает...       На сей раз пришел ее черед пристально посмотреть на Мориса. И тот, кажется, стал понимать:       — Так вы именно это хотели провернуть с дядюшкой?       Анжелика пожала плечами.       — Ну разумеется. Да ведь вы нечто подобное и подозревали с самого начала, верно? Потому и шпионили за нами у тети Уинифрид...       — Да еще раньше, — беспечно признался Морис. — Как только дядя, старый холостяк, вдруг объявил, что задумал жениться, я сразу подумал, что тут дело нечисто. Видите ли, я работал помощником частного сыщика, уже не раз и не два выводил на чистую воду мошенников в разных конторах. У меня чутье на дела такого рода.       Его слова прозвучали так самоуверенно, что Анжелика едва удержалась от смеха. Ну что ж, он жаждет похвалы, он тщеславен. Ну что ж, это его слабость. и на ней можно попробовать сыграть.       — Вы тот еще ловкач. А как вы объяснили тетке, что будете следить за нами?       — Тете Уинифрид я ничего не объяснял. Я устроил к ней горничной свою любовницу. Бетси надеется, что я на ней женюсь, и потому на все для меня готова.       — В том числе и подбросить мне пудреницу с мышьяком, чтобы запугать и заставить сбежать?       Анжелика остановилась и внимательно посмотрела ему в глаза.       Конечно, она рисковала. Если Морис не имел отношения к отравлению тетки, он мог заподозрить Анжелику еще и в этом. Но отравления могло и не быть, а в том, что именно у Мориса были, как говорят в полиции, мотив и возможность провернуть фокус с пудреницей, ей стало уже ясно, как день. И он даже не стал отпираться:       — Ну какой же там был мышьяк? Всего лишь мука, которую смешали с тертым чесноком. Неужели вы не поняли?       Анжелике стало досадно на себя саму. Но, в самом деле, кто на ее месте не поверил бы?       — Нечистая совесть, а может, преступное окружение сделали вас подозрительной, верно? Ведь очевидно было, что тетя умерла естественной смертью, что запугать вас пытаются весьма грубо и неумело... Но вы поверили.       Анжелика поежилась.       — Но с кошкой, предположим, вы поступили хитрее, — заметила она вполне искренне. — Ведь вы сами что-то с ней сделали, правда? Чтобы уж наверняка меня запугать?       Он ответил смущенной улыбкой, скромно опустив глаза.       — Бетси вызвалась поболтать с вашей прислугой, побольше о вас узнать. Тогда и заметила эту несчастную кошку. Конечно, я нарочно прихватил ее, прежде чем к вам стучаться; в сад к вам пробраться нетрудно, а она там и жила. И пока ждал вас, скормил ей кое-что... Насчет молока, конечно, солгал.       Итак, все становилось на свои места. Анжелика позволила себе понадеяться, что, может, и бежать не придется. Но на всякий случай спросила:       — А зачем вам такие сложности? Шпионить, провоцировать... К чему все это? Разве то, что задумал ваш дядя, как-то вас касается? Это для вас невыгодно?       Он явно возмутился.       — Ну разумеется! Если дядюшка умрет, то его наследство, в том числе то, что он получил от тети Уинифрид, перейдет вам. Если бы он умер по-настоящему, я бы мог, например, жениться на вас и получить таким образом и наследство, и страховку. Но так как умирать он на самом деле не собирается, то не видать мне ни того, ни другого, как своих ушей. Деньги вы переправите ему, удержав небольшую плату за молчание — или не такую уж небольшую — да и сбежите куда-нибудь, на континент, например, или в Америку. Ведь я прав? Вы так и собираетесь поступить?       Что ж, отрицать было бессмысленно: она собиралась поступить именно так. Даже насчет платы, пожалуй, он тоже угадал. Оставался только один, самый последний и самый важный, решающий вопрос:       — А что вы намерены сделать, чтобы нам помешать?       Конечно, он мог оставить ее в неведении. Но все же она надеялась, что он ответит. И он ответил...