Глава 1

Был прохладный вечер ранней осени. Ретт Батлер поднимался по широким ступеням к той громоздкой, безвкусной громаде, которую, к несчастью, приходилось называть своим домом. Он нетерпеливо взглянул на карманные часы. Чёрт. Слишком поздно — политическое собрание у доктора Мида затянулось куда дольше, чем он рассчитывал. Впрочем, если подумать, удивляться тут нечему: уважаемому доктору редко требовалось много поводов, чтобы пуститься в пространную речь о злобных «саквояжниках» и республиканцах, а также о священной необходимости вернуть достойных южных демократов во все кабинеты — от самых высоких до самых скромных — в штате Джорджия. Ретт тяжело вздохнул. У респектабельности были свои неудобства — слушать этого напыщенного старого идиота было одним из них. Но вернуться слишком поздно, чтобы уложить Бонни спать, — совсем другое дело. Хотя, усмехнулся он про себя, зная свою своенравную любимицу Бонни, та, скорее всего, и не думала засыпать. Вероятно, она уже перевернула весь дом вверх дном, ожидая его возвращения и сопротивляясь любым отчаянным попыткам уложить её. Никто, кроме него, не умел справиться с Бонни — ни Мамушка, ни тем более Скарлетт. Но, открыв парадную дверь и шагнув в холл, он с удивлением не услышал сверху привычных возмущённых криков, которых ждал. Вместо этого дом встретил его тишиной. Он сбросил пальто и, небрежно оставив его на боковом столике, поднялся по парадной лестнице — беззвучно и быстро, как привык за долгие годы. Дойдя до верхнего холла, он направился в свою спальню, но она оказалась тёмной и пустой. Его охватило недоумение с примесью тревоги. Где же Бонни? Уже собираясь повернуть к детской, он услышал: — Мама, где папочка? — донёсся сладкий детский голос из комнаты Скарлетт. А вот и разгадка — Бонни была со Скарлетт. Случай нечастый, отметил он с горечью, забыв на минуту, что сам виноват в том, что дочь следовала за ним по пятам, словно тень. Ретт подошёл к полуоткрытой двери и осторожно заглянул внутрь. Скарлетт сидела за позолоченным туалетным столиком, энергично проводя гребнем по густым тёмным волосам. Рядом с ней вертелась Бонни, вся — нетерпеливый клубок энергии в нежной голубой ночной рубашке. — Твой отец ушёл на политическое собрание — к Мидам, кажется. Скоро вернётся, Бонни, — отрезала Скарлетт сухо. — Но я хочу к папочке! Папа всегда рассказывает мне сказку на ночь! Я хочу папу! — возмущённо выкрикнула Бонни. Её крошечные кулачки сжались, чёрные бровки сошлись, и возмущение вот-вот грозило поглотить всю её трёх с половиной летнюю сущность. Ретт отступил за дверь, сдерживая тихий смешок. Он собирался постучать и объявить о своём возвращении, но нет — теперь он просто подождёт. Минутное дело — и Бонни станет совершенно неуправляемой, а Скарлетт впадёт в беспомощную ярость. И вот тогда он тихо спустится вниз, а потом поднимется снова — на этот раз нарочито громко. Уже одно это предвкушение вызывало в груди мелкое, злорадное удовольствие: он видел, как Бонни с радостным визгом выскакивает к нему из комнаты Скарлетт, а сама Скарлетт — в дверях, с лицом, дёрнувшимся от уязвлённого раздражения при виде дочери, бросившей её. Раздражения, которое тут же растает, уступив место вежливо-отстранённому выражению — такому же, какое его собственное лицо носило уже больше года. Он понимал, что это неправильно, но… Жалобные крики Бонни вернули его в реальность. — Папочка! Я хочу папу! И мою сказку! Я хочу мою сказку! — тянула она. — Но, Бонни, детка, папы ещё нет. Перестань капризничать и ложись в постель. Ты… — Не буду! Не лягу! Не без сказки! Хочу сказку сейчас! Мама, расскажи сказку! — Я не знаю никаких сказок. А теперь будь умницей и… О Господи, перестань же ты плакать! Будь хорошей девочкой для мамы. Сказки у меня нет, но вот… дай подумать… я… Сквозь тонкий визг Бонни он различил шорохи и лязг — кто-то торопливо рылся в ящиках. Это был момент, чтобы начать свой маленький спектакль. Он уже было повернулся к лестнице, но вдруг его остановил восторженный вздох дочери. — Вот, — сказала Скарлетт раздражённо. — Ну-ка успокойся, Бонни, и веди себя прилично. Если будешь хорошей девочкой, я даже позволю тебе это примерить. Второй раз за вечер его охватило недоумение. Что же могло так быстро усмирить её каприз? Он снова заглянул внутрь. Перед зеркалом туалетного столика стояла его дочь, зачарованно склонившись над изящным ожерельем с сапфирами, лежавшим в её крохотных ладошках. Скарлетт смотрела на неё с той особой улыбкой — смесью усталости и поневоле проснувшегося умиления, которую знают все измученные родители. — О, мамочка, оно такое красивое! — Красивое, правда? — невольно рассмеялась Скарлетт. — Можно мне надеть его сейчас? — потребовала Бонни. Скарлетт скривилась. — Господи, манер у тебя даже меньше, чем у полевого работника, Бонни Батлер! Не «можно надеть сейчас», а «можно ли, пожалуйста»! И да, можно, но только если ты пообещаешь перестать капризничать и скоро лечь спать. Ну, обещаешь? — Ну-у… — Бонни сжала ожерелье, нахмурившись в мучительном раздумье. Ретт с неожиданной болью в горле вспомнил ту же самую гримасу на лице другой упрямой девчонки, когда-то размышлявшей, стоит ли брать зелёную шляпку. И, как тогда, тщеславие победило. — Ладно! — радостно согласилась дочь. При этих словах Скарлетт надела ожерелье на Бонни. Та пискнула от восторга и захлопала в ладоши. Поддавшись её радости, Скарлетт рассмеялась и усадила девочку на мягкий пуфик перед зеркалом, чтобы та могла лучше рассмотреть блестящую драгоценность. — О-о-о! Мамочка, смотри! Голубое! — воскликнула Бонни, восхищённо глядя на своё блестящее отражение. — Да, верно, — кивнула Скарлетт. — Точно как твои глаза. — Она игриво щипнула девочку за щёчку и улыбнулась ямочками. — Какая же ты у меня красавица, прелесть! — А ты тоже! — щедро отозвалась Бонни. Пальчики девочки задумчиво перебирали ожерелье на её тонкой шейке. — Папа тебе его подарил? — Он, — коротко ответила Скарлетт, и губы её внезапно сжались в тонкую линию. — Когда? — Давным-давно, — отозвалась она поспешно. На миг замолчала, и по лицу её пробежала неясная тень. — Давным-давно… в Новом Орлеане, — добавила она тихо. Новый Орлеан. В груди Ретта болезненно кольнуло. Он помнил — всегда помнил. Вот в этом-то и была его беда — воспоминания, острые и яркие, как осколки стекла, застрявшие в сердце. И вот одно из них уже тянуло его прочь — в прошлое, куда он возвращался без охоты… …То было их последнее утро в Новом Орлеане. Почти всё уже было упаковано для долгой поездки поездом, что в тот же день должен был увезти их в сторону Атланты. В их номере лился ослепительный солнечный свет, играя в складках занавесок, колышущихся от лёгкого ветерка. Тёплый луч будто отражал мир и покой, который они — на время — сумели вернуть себе прошлой ночью. Скарлетт с довольной улыбкой осматривала маленькую гору дорожных сундуков и коробок в углу комнаты, а потом повернулась к нему с глазами, светящимися весёлым ожиданием: — О, Ретт, давай не будем проводить это последнее утро в душном отеле. Пойдём куда-нибудь! Он рассмеялся и повёл её вниз, на улицы. Они бродили по вымощенным булыжником улочкам Французского квартала, неторопливо и в полном согласии, позавтракали в крошечном кафе, а потом так же медленно двинулись обратно к гостинице. Тёплый воздух, насыщенный густыми ароматами лета, окутывал их, и они шли в молчании, но в молчании дружеском и тёплом. Скарлетт положила ладонь в сгиб его локтя, и он, глянув на неё сверху вниз, невольно улыбнулся. Сердце его наполнилось тихой, непривычной радостью: в этой прогулке, в утреннем покое — с мягкой улыбкой на её губах и светом в зелёных глазах, — ему хотелось верить. Поверить в то, во что начал верить прошлой ночью, когда разбудил её от кошмара, и она сама потянулась к нему за утешением: что он, быть может, нашёл дорогу в её упрямое сердце, что теперь в нём есть маленький уголок, принадлежащий только ему… Так они шли, пока вдруг Скарлетт не ахнула, вырывая его из дум. Перед ними оказалось витринное окно ювелирной лавки. На бархатной подушке лежало ожерелье — из мелких сапфиров, тянущихся, словно листья по виноградной лозе, к крупному центральному камню. Драгоценность была искусной работы — необычная и дорогая. И — удивительное дело — почти лишена той кричащей вычурности, к которой обычно тяготела Скарлетт. — О, Ретт, ну разве не прелесть? — почти по-детски восхищённо воскликнула Скарлетт, крепко сжимая его руку. Не дождавшись ответа, она чуть склонила голову и взглянула на него из-под длинных ресниц: — Можно я примерю? Он усмехнулся краем губ: — Нет. — О! — лицо её сразу потухло. — Но почему? — Потому что не хочу, чтобы ты привязалась к вещи, которую не получишь. — Ну Ретт, не будь противным! — капризно протянула она. — Оно такое стильное! Почему бы нам не зайти и не взглянуть? — Моя дорогая, твоя страсть к безвкусным побрякушкам уступает только твоей способности не слушать. Забыла, что я сказал тебе прошлой ночью? Она недоумённо нахмурилась, а он, блеснув глазами, добавил: — А, значит, не помнишь? Что ж, я и не сомневался. Тогда позволь напомнить: я сказал, что ты можешь иметь украшения, но выбирать их буду я. У тебя, моя дорогая, вкус просто отвратительный. — Это неправда! — вспыхнула она. Ретт вопросительно вскинул чёрные брови. Поняв, что спорить бесполезно, Скарлетт изменила тактику, опустила глаза и мягко улыбнулась: — Тогда, может, ты выберешь для меня вот это ожерелье? Он рассмеялся: — Ни за что. Это разрушит весь смысл моего выбора. Придётся тебе обойтись без этой глупой безделушки. — Ретт, ну будь же милым! — надула губы она. — Хоть раз в жизни! — Говорит женищна, у которой уже два сундука с тряпьём отправлены в Атланту и ещё куча чемоданов ждёт в нашем номере. Не спорь, Скарлетт. В его глазах мелькнула такая мальчишеская насмешливая радость, что она не выдержала и рассмеялась: — Ах, ну и болтун же ты! — весело бросила она и показала ему язык. Он предложил ей руку, и они продолжили путь к отелю. Там он оставил её в номере, сославшись на необходимость оплатить счёт. На деле же вернулся в ту самую лавку, окрылённый мыслью преподнести ей ожерелье в подарок. Он понимал, что это глупое, сентиментальное увлечение, но впереди был отъезд из Нового Орлеана, и ему вдруг захотелось оставить у неё память об этих скоротечных, но удивительно сладких двух неделях. В конце концов, он усмехнулся, он не умел отказывать ей в том, чего она по-настоящему желала. Дом, который он пообещал построить вчера вечером, был тому доказательством. Да и это ожерелье, как он уже признал про себя, вовсе не так безвкусно, как он подшучивал. Даже любопытно — он ожидал, что Скарлетт выберет что-то с крупными камнями, возможно, изумруды в тон её глазам, что-то нарочито броское. И всё же она умела удивлять его — загадками, маленькими тайнами, новыми неожиданностями. И он, черт побери, хотел открывать их всю оставшуюся жизнь. Когда он вернулся, спрятав свёрток в нагрудный карман пиджака, Скарлетт уже была в раздражённой суете: — Великое небо, Ретт Батлер! Где тебя носит? Поезд через час, а ты… О, Ретт, какой же ты хороший! — мгновенно сменила она тон, заметив подарок. — Для меня? — она приняла коробочку с сияющими глазами. — Нет, для другой очаровательной миссис Батлер, что прячется где-то в этой комнате, — съязвил он. — Конечно для тебя. Открывай. Скарлетт послушно сняла крышку и ахнула от радости при виде сапфирового ожерелья. — О, Ретт… — выдохнула она тихо и счастливо. Он улыбнулся. Украшение обошлось в целое состояние, но было того стоит — ради этого взгляда, полного благодарности. Его сердце затрепетало, но лицо осталось невозмутимым. — Я подумал, тебе нужен сувенир, чтобы помнить прекрасный город Новый Орлеан, — сказал он, беря ожерелье. — Позволь мне, Скарлетт. Я застегну его на тебе. С яркой улыбкой она повернулась к нему спиной, и его пальцы коснулись прохладной кожи на её затылке. Он, с усмешкой, подумал, что любовь жены к платьям с глубоким вырезом имеет свои преимущества. Когда застёжка защёлкнулась, Скарлетт обернулась. — Ну, как я выгляжу? Его дыхание на миг перехватило: глубокие синие камни сверкали на белой коже, изящно повторяя линии её фигуры. Никогда ещё она не выглядела прекраснее. — Очаровательно… и почти со вкусом. Возможно, я ещё сделаю из тебя леди, Скарлетт, — поддразнил он, но в голосе его звучало тепло. Скарлетт пропустила шпильку мимо ушей и приблизилась, зелёные глаза сияли радостью: — О, Ретт, ты такой добрый! Он тихо рассмеялся: за эти две недели он успел понять, что её благодарность всегда будет простой — О, Ретт, ты хороший… ты добрый… ты мил со мной. Но эти слова были его, только его. И он бы не променял их ни на какие, даже самые пышные признания. — Нет ничего приятнее для меня, чем быть милым с тобой, моя дорогая, — протянул он мягко, с ленивой шелковистой насмешкой. Большой палец легко скользнул вниз, лаская дорожку сапфиров, охватывающих её шею. — Считай это ожерелье обещанием: наш брак будет не только весёлым, но, если ты будешь хорошей девочкой, моя кошечка, — ещё и полным восхитительных сюрпризов вроде этого. Она ничего не ответила, лишь подняла взгляд из-под тёмной вуали ресниц. Потом чуть наклонилась и застенчиво коснулась его губ невинным поцелуем. За недолгую историю их брака она сама инициировала близость всего несколько раз — и теперь лёгкий поцелуй её тёплых губ оказался для него роковым. События, последовавшие за этим, едва не стоили им поезда — а потом Скарлетт ещё настояла на том, чтобы распаковать один из сундуков в поисках голубого дорожного платья, подходящего к её новой драгоценности. Часами позже, когда поезд, скрипя и стона, неумолимо двигался в сторону Атланты, спящая Скарлетт прижалась к нему, устроив голову на его плече. Он крепче обнял её, но взгляд оставался мрачным: думал не о радостях дня, а о том вечере двухдневной давности, что едва не свёл его с ума от ярости. Потому что, несмотря на почти идиллическое тепло их медового месяца, призрак Эшли Уилкса уже успел вклиниться в их брак. И теперь они возвращались, оставляя позади Новый Орлеан с его зачарованным очарованием, возвращались в Атланту — Атланту, которая таила в себе нависшую угрозу, обретшую форму безвольного Эшли Уилкса. Поезд резко дёрнулся, металл пронзительно заскрежетал о рельсы. Они ехали домой, и он был бессилен это изменить. С каждой тряской, приближающей их к Атланте, ему казалось, что Скарлетт отдаляется всё дальше от него. Он понимал, что это нелепо — вот же она, в его руках, спит, безмятежная, ничего не подозревающая, — но лишь крепче прижал её, мучительно желая удержать, не отпустить, сохранить своей. Он верил: теперь хотя бы крупица её принадлежала ему. Прошлая ночь и сегодняшний день это доказали. А вернувшись в Атланту, он просто удвоит усилия, чтобы завоевать её полностью. Конечно же, тот самый большой дом, о котором она мечтала, сблизит их, тронет её щедростью и вниманием, откроет ему ещё один кусочек её ускользающего сердца — так же, как это сделало ожерелье. Он посмотрел вниз: на её тонкой шее в полумраке вагона тускло мерцали сапфиры. Наклонившись, он нежно поцеловал её в лоб и мысленно пожелал им безопасного возвращения домой… …Шипение газовых рожков в коридоре вернуло его в реальность. Колеблющееся пламя высекало золотистые искры в золочёных рамах зеркал, висевших на стенах, вытягивало длинные тени от резных консольных столиков, стоявших вдоль ковровой дорожки. Он огляделся, сузив глаза: тёмные стены с тяжёлыми обоями, густой красный ковёр, высокие потолки, уставленные зеркалами и стальными гравюрами в массивных рамах — всё это было лишь вычурной демонстрацией того, что можно купить за деньги. Говорят, что только оглянувшись назад, начинаешь ясно видеть ошибки. Для него это было правдой. Теперь всё казалось очевидным — болезненно, глупо очевидным: всегда, с самого начала, сердце Скарлетт грел не щедрый замысел его подарков, а жадный блеск того, что он мог для неё приобрести. Она никогда не хотела его. Он взглянул на лестницу, и сердце сжалось от холодного воспоминания. Она никогда не желала ничего, что было его. Это было истиной. — Но-леан! — звонкий голос прорезал его мысли, прохладным бальзамом пролившись на сердце. Бонни. Слава Богу за Бонни. Он потерял так много из-за Скарлетт, но у него всё ещё была дочь. Бонни — его радость и утешение. — Но-леан! — повторила Бонни, и Ретт вернулся к происходящему. Девочка подняла сияющие глаза на Скарлетт: — Папа и меня в Но-леан брал! На лбу Скарлетт мелькнула морщинка. — Да, — сухо ответила она. — Брал. В её голосе прозвучала едва уловимая горечь, но, прежде чем он успел это осмыслить, резкая нотка исчезла. Скарлетт глянула на разукрашенную драгоценностями дочь и коротко рассмеялась. — Ну-ка, — сказала она. — Я позволила тебе примерить ожерелье, а теперь пора в постель. — Но, мама! Оно такое красивое… Я не хочу снимать его, чтобы ложиться спать. — Ты обещала пойти в постель, Бонни. Довольно этих глупостей. Будь хорошей девочкой — и если послушаешься… ну, мама позволит тебе спать в нём. — Правда? — Правда. — Ну… — задумалась Бонни. — Ну что? — Ну… я всё-таки хочу его надеть, так что, думаю, могу идти спать. — Бонни широко улыбнулась, будто делает великодушное одолжение. Потом она продолжила виноватым тихим шёпотом: Я правда хочу надеть его, чтобы спать. Правда! Но я ещё совсем не устала. — О, Бонни! — вздохнула Скарлетт, закатив глаза. — Хотя бы честно призналась. Ретт из-за двери наблюдал, как Скарлетт в досаде прикусывает губу, явно пытаясь придумать, как убаюкать их чрезмерно оживлённую дочь. Ожерелье могло заманить Бонни в спальню, но заставить заснуть — никак. Скарлетт взглянула на дочь, устроившуюся на пуфике перед туалетным столиком и беззаботно болтающую ножками. На столике лежала серебряная щётка — Скарлетт взяла её, и на губах заиграла лукавая, ослепительная улыбка. — Бонни, — пропела она сладким, приторным голосом, — давай мама причешет тебе волосы. В мире было мало вещей, которые Бонни Блу Батлер ненавидела больше, чем расчёсывание волос. Девочка тут же скривилась. Рет нахмурился, прячась за дверью. Как же глупо! Попытка расчесать волосы Бонни была самым быстрым способом вызвать у девочки истерику. Даже такая невнимательная мать, как Скарлетт, должна была это знать. Возможно, этого было достаточно, подумал он. Возможно, лучше просто объявить о своём присутствии и сам уложить Бонни спать на ночь. Он протянул руку к дверной ручке, но внезапный звук тихого звонкого смеха заставил его замереть. Заглянув внутрь, он увидел Скарлетт с широко раскрытыми глазами и невинным выражением лица, её ямочки были видны на изящной улыбке, ресницы дрожали, будто её охватило возбуждение. Она весело рассмеялась: — Ну что ты, Бонни! Ты ведь хочешь в нём спать? — Хочу… но… Скарлетт легко положила руки на маленькие плечи Бонни и наклонившись заговорила тихим голосом, будто посвящала в тёмную тайну ребенка: — Когда я была маленькой и и не могла уснуть, Мамушка расчёсывала мне волосы, пока я не засыпала. Бонни заколебалась, но её хмурый взгляд чуть смягчился. — Обещаю, это усыпит тебя, моя милая. А потом только подумай! О, Бонни, как ты будешь хороша! В этом чудесном ожерелье, с блестящими, гладкими волосами… Ты будешь, как королева! Разве это не прекрасно — уснуть такой? Она задала последний вопрос, затаив дыхание, улыбаясь дочери через зеркало туалетного столика, и хмурое выражение лица Бонни стало ещё более неустойчивым. Хотя очарование Скарлетт О’Хара никогда прежде не использовалось, чтобы усыпить маленького ребёнка, сегодня оно действовало в полной мере, и Бонни оказалась совершенно неспособной сопротивляться его притяжению. Через мгновение она сдалась, надев слегка надутый вид. — Ладно, — пробормотала маленькая девочка. — Только не дёргай, как Мамушка. — Не буду, — сухо сказала Скарлетт и принялась за неуправляемые чёрные волосы Бонни. Видимо удовлетворённая текущим положением дел, Бонни с радостью болтала несколько минут, а Скарлетт время от времени невзначай вставляла свои задумчивые «ммм». И вскоре бурная болтовня Бонни замедлилась до слабого журчания, а затем вовсе замерла, её маленькая завитая головка наклонилась под внезапной тяжестью сна. Скарлетт закатила глаза, подходя, чтобы взять ребёнка на руки, и тогда Ретт наконец отступил обратно к лестнице. Он только что закончил обход верхней ступени, когда Скарлетт вышла из своей спальни в верхний коридор, с синей спящей фигуркой Бонни, уютно укутанной в её объятиях. Увидев его, её изящные тёмные брови сдвинулись в видимое раздражение, и на мгновение его кровь заиграла дерзкой искрой при мысли о возможной ссоре — неожиданном возвращении к старым временам споров и остроумных ответов… Но ему придётся разочароваться. — О, Ретт. Наконец-то дома, — произнесла она холодно-вежливо. Он слабо улыбнулся: — Вынужден извиниться. Доктор Мид слишком разговорился. — Понятно. — Скарлетт неловко перехватила ребёнка. — Давай, я понесу. — Он легко взял Бонни, и заметил мелькнувшее раздражение на лице Скарлетт — уже не такое сладкое. Но, к его удивлению, удовольствия это не принесло. Он молча посмотрел на неё сверху вниз. Скарлетт столь же невозмутимо встретила его взгляд, и их окутала неловкая тишина. Он негромко кашлянул, разрывая чары, и вновь обратил внимание на дочь, уютно устроившуюся в его руках. Он приподнял тёмные брови в притворном удивлении, глядя на сияющее голубое украшение на шее Бонни. — Хм… Что это тут у нас? Это слишком нарядно для сна. Скарлетт пренебрежительно фыркнула, словно ей было неприятно быть застигнутой за материнским жестом. — Ах это… ничего особенного. Бонни не хотела успокоиться, так что я сказала ей, что, если она будет вести себя хорошо, сможет носить его во сне. При таком не возмутительном пересказе приятной сцены, свидетелем которой он был, уголки его рта невольно выгнулись в старую ухмылку. На мгновение на кончике языка у него возникла мягко произнесённая колкость: Ювелирные украшения давно доказали свою эффективность для укрощения строптивых женщин. Но он сдержался, просто кивнул и лениво поднял широкие плечи. Скарлетт открыла рот, будто собираясь что-то добавить, но затем сомкнула губы. Она подняла на него взгляд, и в её глазах сверкнула та же неуловимая искорка, что он видел ранее, когда она говорила о Новом Орлеане — тот странный отблеск чего-то, чего он не мог определить, что появилось и исчезло так быстро, что его впечатление было таким же расплывчатым, как мягкий полутеневой свет вокруг них. И всё же этого было достаточно, понял он с лёгким раздражением на себя — достаточно, чтобы пробудить из сна остатки той старой страстной жажды, которую он так долго лелеял. Его лицо не изменилось, но он едва заметно сжал руки вокруг Бонни и старался отодвинуть прошлое туда, откуда оно поднялось. Ведь так же, как здесь, в этом коридоре, надежда окончательно умерла, так и эти пережитки прошлого, был уверен он, скоро рассеются. От Скарлетт больше нечего было ждать и получать. Бонни была всем, что осталось. Она была единственным нетронутым пятном их брака. И с этой мыслью он холодно поклонился жене. — Спокойной ночи, — тихо сказал он. — Спокойной ночи, — ответила она. С последним кивком Ретт бесшумно развернулся и направился к своей спальне. И в полумраке коридора, когда Скарлетт наблюдала, как муж уносит их спящую дочь в постель, она и представить не могла, что ожерелье, сверкающее на шее Бонни, вскоре станет источником нового, горького конфликта.