Глава 2

На следующее утро, спустившись в столовую к завтраку, Скарлетт с удивлением обнаружила, что Бонни всё ещё в своей голубой ночной рубашке — и с ожерельем на её тонкой шее. Смеясь, она ущипнула дочку за щёку и подумала, какая славная картинка вышла. Устроившись в кресле, она улыбнулась Ретту — улыбкой, в которой сквозили одновременно и удовлетворение, и торжество. Ретт всегда столько шуму поднимал из-за ребёнка, воображая себя образцовым родителем во всём, и, хотя на его лице не отразилось ни малейшей эмоции, Скарлетт надеялась, что нынешнее положение дел — столь выгодно оттеняющее её собственные материнские способности — всё же раздражает его. «Он делает из Бонни центр вселенной и ведёт себя как дурак, носясь ней без конца, — думала Скарлетт. — А оказалось, что обращаться с ней проще простого. Всего-то и нужно — новая безделушка или маленькая уступка, чтобы завоевать её расположение. Господи, если бы я знала раньше, что всё так просто, занялась бы этим ещё годы назад!» Одна эта мысль подняла ей настроение, и весь завтрак она восседала во главе стола с самодовольным весельем, даже не обратив внимания на то, как Уэйд возился со столовыми приборами, и без раздражения выслушивая глупые вопросы Эллы к Ретту о том, откуда берутся сапфиры. Хорошее расположение духа сопровождало её и весь длинный день в лавке, где она принимала новую партию товара и отдавала распоряжения приказчикам сменить витрину. Но когда вечером вернулась домой к ужину, радость её слегка поблекла: Бонни теперь была не в ночной рубашке, а в своём любимом бархатном голубом платьице — и, конечно же, с ожерельем на шее. Позднее той же ночью случилось неизбежное: Бонни устроила настоящую истерику, отказываясь расстаться с украшением перед сном. — Завтра она забудет о нём, и ты получишь ожерелье обратно, — уверял Ретт, баюкая плачущую Бонни на руках. Скарлетт нехотя уступила. Но когда вся эта история повторилась на следующий день, её первое снисходительное веселье сменилось раздражением. На третий день не осталось и следа от былого умиления. Когда-то отсутствие ожерелья на несколько дней Скарлетт даже не заметила бы — разве только в тот момент, когда самой понадобилось бы надеть его на очередной блестящий приём, а впереди их всегда было множество, раскинувшихся перед ней, как пышный ковёр. Тогда жизнь была полна других развлечений — новые люди, новые деньги, новые балы — и прихотям детей не находилось места. Теперь же у неё оставалось так мало отвлечений. Лесопилки были потеряны, а с ними и главный объект её энергии, единственная причина видеться с Эшли вне убогого дома Уилксов. И сам Эшли — её Эшли, её милый, драгоценный Эшли — стал почти чужим. Последствия прошлогоднего скандала словно высосали из него все силы: клеймо позора так глубоко врезалось в его лицо, что даже мягкая, сонная улыбка исчезла бесследно. Теперь на их редких встречах он был холоден — вежливостью, за которой сквозила мучительная вина и самоукор. Вина! Сама мысль, что Эшли способен её испытывать, больно и раздражающе отзывалась в Скарлетт. Она так и не избавилась от чувства, что больше уважала бы его, поступи он иначе: застрели Арчи, скажи всё прямо Мелани и миру. Сделай хоть что-нибудь, объясни, защити их. Но он не сделал ничего, и теперь это гнетущее чувство вины словно уменьшало его, умаляло его в её глазах, тяготило её сердце. Ещё тяжелее, чем вина Эшли, был полный хаос, в который он обратил управление лесопилками. Он принял дело так, словно накинул себе на шею петлю, и теперь Скарлетт видела, как всё, что она с таким трудом выстраивала — годы борьбы, упорной работы, — медленно, но верно разрушалось в его руках. Было мучительно слушать, как Мелли в своей мягкой заботливой манере рассуждала, как многим людям по-прежнему трудно, как Эшли из кожи вон лезет, но контрактов на поставки пиломатериалов становилось всё меньше и меньше. И всё это тогда, когда ещё год назад, в руках Скарлетт, мельницы работали, как по нотам, и приносили рекордную прибыль! С этим в ней всё сильнее разгоралось раздражение — огонёк, впервые вспыхнувший при виде покорного лица Эшли. Разумеется, она всё ещё любила его. Но всё чаще любовь её сталкивалась с досадой, пока наконец борьба не утомила её настолько, что она и вовсе перестала сражаться. То, что любовь незаметно перешла сначала в раздражение, а затем и в равнодушие, она не осознавала. Скарлетт никогда не была склонна к самоанализу — и эта перемена прошла мимо её сознания, как шелковый пеньюар, сброшенный на пол перед сном. Она лишь ощущала: что-то изменилось, Эшли изменился, и пустота постепенно заняла место некогда обжигающей страсти. Сбитая с толку, она пыталась отвлечь себя новыми знакомыми, но, к несчастью для Скарлетт, ни утешения, ни веселья они уже не приносили. С тех пор как в декабре демократы вернули себе власть, всё больше её приятелей — из числа «саквояжников» и подлипал — видели, как почва уходит у них из-под ног, и их хлипкие затеи рушатся. Коннингтоны исчезли, как прежде Гелерты и Хандоны, канув в небытие, из которого и явились. Среди оставшихся в её окружении царила нервная тревога. На её вечерах в карты и приёмах в обществе женщины держались всё более натянуто, их блеск был жёстким, смех — резким, сплетни — ядовитыми, а претензии — показными. Это были последние отчаянные потуги людей, знающих, что грядёт крах, и выжимающих последние капли удовольствия, пока ещё можно. Когда-то они казались ей забавными, теперь же были невыносимы. И Скарлетт, не вспоминая былых радостей общения с ними, а только своё презрение, терпела их визиты с язвительным раздражением. Да, теперь она устала от них всех. От пронзительного хохота Мэйми Барт, от мягкого ирландского акцента Бриджит Флаэрти, от бесконечных разговоров о моде, сплетнях и висте. Устала и мечтала заполнять свои дни чем-то большим, чем болтовня этих пустоголовых дур. Но как ни старалась, занять дни чем-то лучшим она не могла. Да, у неё оставалась лавка, но управлять ею стало так привычно, что не вызывало даже искры интереса. Она была уверена, что справилась бы с этим во сне. Поэтому скучая и чувствуя одиночество, она снова пыталась обратить внимание на Уэйда и Эллу, как делала это в то время, когда Ретт уезжал с Бонни. Но успех был лишь чуть больше прежнего. Изредка ей удавалось разговорить Уэйда — скованного, но милого. Иногда Элла переставала тараторить свои глупости и позволяла матери досказать сказку или поиграть с одной из своих многочисленных кукол. Но в основном, несмотря на усилия Скарлетт, дети оставались такими же тихими, как мышки в церкви: напуганные, нервные, робкие — ничуть не похожие на Бонни с её звонким смехом и отважной, дерзкой натурой. Но Бонни… О, именно Бонни была самой тяжёлой частью! Теперь, когда дни тянулись бесконечно, Скарлетт иногда думала, что неплохо было бы проводить их с Бонни. Ведь это её любимый ребёнок, такая очаровательная крошка! Но сердце тоскливо подсказывало: это невозможно. Ей скорее удалось бы превратить Уэйда и Эллу в примерных детей, чем оторвать Бонни от Ретта хоть на минуту. И то, что Ретт занимал в сердце девочки первое место, было для Скарлетт раздражающей занозой — особенно теперь, когда поведение Бонни становилось всё более несдержанным. Было очевидно, что Бонни растёт совершенно избалованной. Уже сейчас Бонни была почти неуправляема, и Скарлетт втайне боялась, что через год-другой даже Мамушка не сумеет её удержать. Но поделать тут было нечего. Скарлетт пыталась воспитывать её, старалась удержать от чрезмерной избалованности, но почти безуспешно. Ретт всегда вставал на сторону ребёнка, как бы нелепы ни были её желания и как бы дерзким ни было её поведение. Спорить с ним было бесполезно. Да и вообще, удерживать ссору с Реттом невозможно — особенно когда речь заходила о Бонни и её прихотях. А когда поведение Бонни становилось совсем невыносимым и Скарлетт уже готова была высказать Ретту всё, её всегда останавливала память об одной его усмешке, о старом оскорблении, до сих пор жгущем душу: «Да кошка — и то лучшая мать, чем ты». С тех пор Ретт больше не упоминал о её материнских качествах — ни в плохом, ни в хорошем смысле, вообще не вспоминал ничего из их прошлого. Но та давняя колкость жила, и даже её гордость не могла полностью заглушить горечь обвинения. Ведь и впрямь: попытки сблизиться с Уэйдом и Эллой не дали плодов, а Бонни неизменно предпочитала Ретта ей. Иногда, размышляя обо всём этом — об Эшли, посеревшем и отдалившемся; об Уэйде и Элле, всё так же пугливых в её присутствии; о Бонни и Ретте, счастливо укрывшихся друг в друге, — Скарлетт чувствовала краткий укол печали, и мысли её возвращались к недавнему прошлому, к его горькому следу — к ребёнку, который так и не родился. Это тревожило её. Она не понимала, почему не может вычеркнуть из памяти эту потерю так же, как забывала о других. Но не могла, и подчас её охватывала тихая, безнадёжная тоска. Как хорошо было бы иметь ещё одного ребёнка — теперь, когда у неё были и деньги, и время, чтобы посвятить себя малышу! Ребёнка, которого она могла бы баловать, который наполнил бы её долгие дни любовью, любил бы её так, как Бонни любит Ретта, и доказал бы всем, особенно ему, что она, в конце концов, хорошая мать. Но ребёнка не могло быть. Это всё теперь в прошлом. И всё же утрата жила в ней фантомной болью: то вспыхивала внезапно, то затихала, исчезала, словно и не было. Именно это странное, зыбкое движение чувства тревожило её сильнее, чем сами мысли о малыше. Она смутно чувствовала: её недовольство собой уходит куда глубже одной этой утраты. Проблема была сложнее — и охват её ускользал, словно она видела только размытые призрачные контуры картины, но не богатые её подробности. Пытаясь разобраться в происходящем, она находила лишь одно сравнение — то же странное сочетание скуки и растерянности она знала в другое время, очень давно: в те месяцы после поспешного замужества и вдовства в самом начале войны. Как странно, что вспоминается именно это! Тогда её сердце разрывалось от внезапной измены Эшли, она терялась под тяжестью материнства и скучала до слёз от неподвижности округи.Но то было другое время — словно целая жизнь назад, совсем не похожая на нынешнюю! Теперь у неё всё ещё был Эшли, пусть и всё реже видимый. Были и друзья, как бы они её ни раздражали. Были развлечения, какие только может купить золото. И всё же — и всё же теперь, как и тогда, она остро ощущала, что из её жизни ушло всё, что придавало ей силу, вкус и полноту, и не вернётся никогда. Когда-то она ненавидела Тару, а теперь ненавидела и её великолепный особняк. Её глаза уставали от густого красного ковра, который раздражал их каждый вечер, она ненавидела тяжёлую резную мебель, отбрасывающую зловещие тени, и сливовые бархатные портьеры, превращавшие дом в полумрак даже в ясные дни. Да, она ненавидела свой особняк — с необъяснимой яростью, которая сама её удивляла, как и многое другое в последнее время. Но даже если Скарлетт и надеялась отвлечься от этих мыслей, передышки не было, по крайней мере пока. Пыльный воздух позднего лета сменился первым осенним холодом, и над Атлантой повисли тяжёлые, свинцово-серые тучи. Из них обрушились холодные, сердитые дожди, превратившие аккуратные улицы города в реки чёрной жижи. Женщины спешили укрыться в домах, мужчины ругали небо, пробираясь по делам. Её зелёный, ухоженный двор за одну ночь превратился в месиво из луж и мокрой листвы. Нахмурив брови, Мамушка, осматривая это с крыльца, решительно заявила, что «ни к чему маленьким детям шлёпаться по этой грязи». Пока не установится сухая погода, детям предписывалось играть только в доме. Именно эта вынужденная перемена и довела ситуацию с ожерельем до предела. Бонни влюбилась в него без памяти. Она носила его без перерыва и не позволяла снимать даже на ночь — ни Ретту, ни тем более Скарлетт. К раздражению матери, девочка называла украшение «своим ожерельем Бонни Блу» и бесконечно гордилась им. Ради него она охотно променяла игры в индейцев на кукольные чаепития и принцесс — лишь бы показать сверкающий дар. Чем больше крепла эта страсть, тем напряжённее становились нервы Скарлетт. Она не знала, как вырвать ожерелье из детских рук. Она ведь вручила его Бонни лишь потому, что первым взглядом наткнулась на синее среди изобилия драгоценностей в своей шкатулке. Теперь же горько жалела, что поспешно, ради минутного спокойствия, отдала девочке любимое украшение. Да, у неё были и более дорогие украшения, но ни одно не хранило таких дорогих воспоминаний, как это. Новый Орлеан казался ей тогда удивительным, полным блеска и очарования местом, и ожерелье стало символом тех дней. За все эти годы оно напоминало ей о медовом месяце. Скарлетт всё ещё могла воскресить в памяти каждую деталь той поездки, словно всё случилось вчера, — особенно то утро, когда Ретт преподнёс ей ожерелье. Ах, как же ясно она помнила этот миг! Ах, как ясно она помнила тот миг! Восторг неожиданности, его глубокий смех, тёплый блеск глаз, силу его рук, прижавших её к себе, и наплыв поцелуев — один за другим, пока не закружилась голова и не перехватило дыхание… Да, она помнила всё, и даже румянец вспыхнул на её щеках при воспоминании. Она помнила и то, как позже задремала в объятиях Ретта в вагоне поезда, что вёз их в Атланту. И как, наконец, спустя бесконечные часы, они сошли на станции: она — усталая, с помятым платьем, но с сапфировым ожерельем, сияющим на груди; он — в идеально сшитом костюме, гордый и уверенный. Ретт аккуратно помог ей сойти с поезда — и от его прикосновений она почувствовала прилив гордости, что её видят рядом с ним, точно также, как впервые в Новом Орлеане. Как же она ждала тогда, что среди встречающих окажутся старые друзья или, ещё лучше, старые враги, чтобы увидеть, какую великолепную пару — Ретт в своём безупречно сшитом костюме, а она в своём роскошном украшении — они составляют! Теперь было странно вспоминать это. Их нынешнее холодное сосуществование делало невероятным то, что между ними когда-то существовало — пусть недолгое — счастье. Как и когда всё разрушилось, она до конца так и не понимала. Во время медового месяца и большей части их пребывания в отеле «Националь» они жили дружно, мирно. Но едва они въехали в новый дом, едва вокруг Скарлетт собрались её новые знакомые, как между ними вспыхнули резкие ссоры. Думая об этом теперь, ей казалось, будто Ретт чего-то ждал — она не знала, чего именно. Но, не дождавшись, изменился сам воздух между ними. Нет, их отношения не были в порядке с того самого переезда. И, по правде сказать, стало только хуже после её требования о раздельных спальнях пару лет назад. Слабое сожаление о том решении никогда её полностью не покидало. Но даже если она и сожалела, исправить было невозможно. Да и не хотелось, добавила она поспешно. Ведь слишком хорошо помнила весну прошлого года и его гнусное поведение после дня рождения Эшли. Слишком ясно вспоминала и день его возвращения после долгого отсутствия — как сердце подпрыгнуло при виде мужа и как быстро радость рухнула под его жестокими, хлёсткими словами. Слишком ясно помнила его издевательский смешок, собственный отчаянный рывок — и внезапное, ужасное падение… Скарлетт вздрогнула и отогнала мысли прочь. Она ненавидела вспоминать тот страшный день и мучительный месяц выздоровления, оставивший её обессиленной телом и истощённой душой. И особенно не любила вспоминать, как её недуг переменил Ретта: он словно перестал быть прежним, превратился из знакомого ей, дерзкого циника в кого-то иного — холодно-доброго, чужого. Теперь, конечно, Ретт обращался с ней учтиво. Но эта учтивость была равнодушной, и именно это ранило её самолюбие — тем более, что рядом с Бонни он отдавал себя всего, без остатка. И хотя она старалась не признавать, нынешняя ситуация обнажала факт, о котором она ненавидела даже думать: она ревновала к собственной дочери. Ревновала! Больно было признаться в этом, но да — ревновала. И, сознавая этот унизительный факт, Скарлетт изо всех сил пыталась скрыть обиду, притворялась безразличной в истории с ожерельем. Но тщетно. Всё больше в ней кристаллизовалась одна-единственная мысль: это ожерелье принадлежит ей. И она его вернёт. Как именно она собиралась это сделать, Скарлетт не знала. Дело было тонким: Бонни упрямо вцепилась в ожерелье, а Ретт, конечно же, встанет за неё горой, стоит лишь попытаться отнять вещь напрямую. Но ведь именно она, Скарлетт, сумела очаровать девочку и вначале заманить её этим ожерельем — значит, сумеет и отвлечь, лишить его притягательности. «Я просто подберу другую глупую побрякушку, что понравится ей больше, — думала она с презрением, — и на этом всё закончится». Итак, на следующее утро Скарлетт приступила к осуществлению своего замысла. Дождалась, пока Ретт уедет в банк, отправила Уэйда и Эллу из детской в гостиную — с кучкой книг и строгим наказом читать до обеда. Бонни, слишком довольная тем, что осталась хозяйкой в детской без брата и сестры, увлечённо устраивала чаепитие куклам, когда Скарлетт вошла, вооружившись своей ослепительной улыбкой. В руках у неё был серебряный поднос, доверху уставленный синими безделушками из её шкатулки: брошь из ярко-голубого стекла и жемчужных зёрен, серебряный гребень с аквамаринами, тяжёлый золотой медальон с сапфирами и гранатами — и всё, что только удалось наскрести синего оттенка. Она опустилась рядом с дочерью, поставила поднос перед ней и, одарив весёлой улыбкой, промурлыкала: — Бонни, тебе не наскучило это старое ожерелье? Хочешь, я дам тебе вот эти красивые вещички вместо него? — Нет, — сказала Бонни и прижала ожерелье к груди. — Но оно уже совсем запачкалось, милая. Ты носишь его несколько дней подряд, посмотри — всё в пятнах. Тебе нужен наряднее. Ну хотя бы вот этот медальон? — Нет. — А брошь? — Нет. — Может, браслет? — Нет! Полчаса ушло на то, чтобы вся арсенальная мощь обаяния Скарлетт разбилась о детское «нет». Она уговаривала, дразнила, предлагала заманчивые обещания, смеялась, показывала ямочки на щеках, но всё было напрасно. Терпение её лопнуло. В ней закипела досада, и она сорвалась: — Довольно, Бонни! — крикнула Скарлетт. — Это мамино ожерелье, ты играешь с ним, и сейчас же отдашь его мне! Она дёрнула дочь за руку — сильнее, чем хотела. Бонни вздрогнула, а затем тут же залилась слезами. Истерика разразилась стремительно, неукротимо. Лишь сквозь рыдания и всхлипы Скарлетт поняла настоящую причину, по которой Бонни не расставалась с ожерельем. Оказалось, на днях девочке приснился страшный сон, и Ретт успокоил её, сказав, что ожерелье волшебное: пока она носит его, никакая беда не подкрадётся во тьме. Скарлетт остолбенела от неожиданности — и пришла в бешенство. Все её надежды забрать украшение рушились. Если оно стало для Бонни талисманом против ночных страхов, то можно считать, что оно пропало навсегда. «О, чёрт бы побрал Ретта! — думала она, тщетно стараясь усмирить рыдающую девочку. — Зачем он сказал ей такую нелепость? Он мог успокоить её сотней красивых слов, Бонни и так боготворит его и поверила бы всему. Но нет, он непременно втянул в её фантазии именно моё ожерелье!» И тут её охватила новая волна злости: «Конечно! Он сделал это нарочно. Знал, что для меня значит это ожерелье, и специально обернул всё против меня!» Она явственно представила, как его тёмные глаза вспыхнут от злорадства, как он будет смеяться над её вспышкой. Нет, она не позволит! Никогда не даст ему увидеть, что ей небезразлично ожерелье. Она едва не попалась в его ловушку, но ещё могла повернуть игру себе на пользу. Прошёл почти час, прежде чем Скарлетт успокоила Бонни. Девочка наконец перестала плакать — но дорогой ценой. Стиснув зубы, Скарлетт пообещала: «волшебное» ожерелье остаётся у Бонни, а в придачу будут огромные порции мороженого сегодня и завтра — при условии, что девочка будет паинькой и, главное, не расскажет отцу об их ссоре. Последнее обещание давалось ей с трудом, но выбора не было. Рисковать, что Ретт узнает об этом, она не могла — не теперь, когда уверилась в его злой насмешке. К счастью, Бонни, успокоившись с ожерельем на шее, сдержала слово, и два следующих дня прошли без происшествий. Внутри Скарлетт клокотала, но внешне она вела себя образцово. Щедро одаривала дочь улыбками за ужином, смеялась её нелепым историям про «волшебное ожерелье», и, главное, сохраняла безупречное спокойствие, когда оказывалась рядом с Реттом и Бонни вместе. Это было тяжело, изнурительно, но к концу недели Скарлетт с мрачным удовлетворением признала, что справилась. Она надеялась вскоре обрести и неожиданного союзника. Дожди отступали, серые тучи, окутывающие город, наконец-то отступали, а сквозь серую мглу пробивались просветы. Вот-вот и Бонни снова выбежит во двор, лазать по деревьям и бросаться камнями, забыв о своём ожерелье. Думая об этом, Скарлетт с облегчением улыбнулась, сидя вечером у туалетного столика, расчёсывая длинные волосы. Погружённая в свои мысли, она не заметила, что дверь в её спальню осталась приоткрытой, пока не услышала шаги Ретта и вслед за ними лёгкий топот Бонни на лестнице. Сквозь щель доносился их смех, и Скарлетт насторожилась. — Папа, Мамушка говорит, завтра будет хорошая погода! — Да, милая. Завтра будет солнечно, как в июне. И ты сможешь пойти с папой на его политическое собрание после обеда. — Ой! — восторженно вскрикнула Бонни. — Да, ты пойдёшь и будешь сидеть у папы на коленях и махать всем, кто проходит мимо… — И надену моё ожерелье? — Разумеется, дорогая! — засмеялся Ретт. — Твоё ожерелье будет сверкать на солнце, и все восхитятся тем, какая ты прелесть! — Но, папочка… — голос Бонни стал неуверенным. — Мама сказала, что нельзя надевать ожерелье на улицу — я его испорчу. — Ты наденешь его, сокровище моё, — протянул Ретт лениво. — Не обращай внимания на слова матери. Я с ней поговорю. В этих словах Ретта безошибочно звучала откровенная насмешка, и они ударили Скарлетт, как пощёчина. В ней вскипели негодование и унижение. Негодование и унижение охватили её. Это было слишком! Как он смеет распоряжаться её вещью и выставлять её ничтожеством! Как смеет игнорировать её волю, словно она — пустое место, препятствие, которое можно легко смести! Что ж, она ему ещё покажет! Нет, она этого не стерпит! Она живо представила завтрашнюю сцену, если Ретт всё же добьётся своего: Бонни — на коленях у Ретта, а Старая гвардия Атланты — Мерриуэзеры, Элсинги, Миды и многие другие — улыбаются с одобрением, мол, какой снисходительный отец капитан Батлер, позволил дочери разгуливать с материнской драгоценностью! Все умиляются, какая миленькая Бонни, такая умная, уже наряжается в серьги и ожерелья. А если бы сама Скарлетт вышла в свет с таким украшением? Холодные поклоны, приподнятые брови, злые шепотки за спиной: «Какая вульгарная демонстрация богатства у Скарлетт Батлер!» Жгучие слёзы подступили к глазам. Нет, она не вынесет! Это выше её сил. Она с яростью швырнула щётку для волос, рванула дверь и резко распахнула её. Но тут же резко остановилась: коридор был пуст. Чёрт побери, слишком поздно! Ретт уже унёс Бонни в свою спальню, чтобы уложить её. Теперь оставалось ждать, пока девочка уснёт, а муж выйдет за привычной ночной рюмкой. Сколько она прождала, Скарлетт не знала. Минуты тянулись бесконечно, мучительно, растягивая её нервы до предела, раздувая ярость, как бурю. И вот, когда она уже не могла терпеть, дверь тихо скрипнула, и лёгкие шаги Ретта зазвучали в коридоре. Скарлетт стремительно выбежала в холл, вслед за мужем.