Глава 4

Яркие солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые сливовые портьеры спальни Скарлетт, но сегодня, в отличие от прочих дней, им не удалось разбудить её. Её пробудило другое — странное ощущение чего-то тяжёлого, прохладного, змеиным кольцом обвившего её горло. Она рывком очнулась и обнаружила ожерелье, застёгнутое у неё на шее. Долгую минуту она смотрела на него с недоверием, бессмысленно вспоминая свой категоричный приказ, отданный прошлой ночью, вспоминая также, как всё — и её слова, и сама ссора — растворилось в том тёплом облаке забытья, что накрыло её потом. «Я ожидаю, что завтра утром оно будет у меня», — сказала она. Что ж, её желание исполнилось. По сути, она победила. Ведь ей нужно было вернуть ожерелье, и Ретт, видимо, уступил. Но в утреннем, трезвом свете это не ощущалось победой. Наоборот, холодная пустота шевельнулась в её груди при воспоминании о минувшей ночи: яростная ссора, её непроизвольное признание о ребёнке, странный блеск в глазах Ретта, когда он потянулся к ней, и затем — ласковое кружение его поцелуев, смывающее всё остальное… Она вспыхнула, вспомнив то, что последовало дальше, и, ощущая холодное полотно простыней на обнажённой коже, потянулась за ночной рубашкой и пеньюаром, которые беспорядочно валялись на полу. Мысли её носились в смятении, то поднимаясь, то рушась, пока она пыталась отогнать воспоминания и удержаться в настоящем. Надо собраться — да, собраться и разобраться в этой странной реальности, в которой она очнулась. Две вещи, во всяком случае, были очевидны: ожерелье теперь у неё, а Ретт, похоже, оставил её в покое. Она должна бы радоваться этому. Но нет, она не была счастлива, не могла быть счастлива после такой сбивающей с толку, пьянящей ночи, которую они провели, — радость не приходила, сердце билось учащённо, толчками, пока она одевалась. Ретта не было рядом, и это жгло её — особенно после той нежности, что он проявил ночью. Она сказала ему о ребёнке, беззащитно обнажила себя перед ним, а он — был так нежен, так не похож на прежнего, будто раскаивался. И она наслаждалась его прикосновениями так, как никогда прежде, даже не в ту безумную ночь, когда он унёс её наверх по лестнице. Тогда это была только вспышка плоти, единение желания, а здесь — что-то совсем иное, более ценное и глубокое. Прошлой ночью в мягком лунном свете она была уверена: он заботится о ней, он сожалеет. Но теперь настало утро, его не было рядом, и ядовитое воспоминание о его жестокости прошлой весной снова ожило, вытесняя сладкие образы. А вдруг всё это — лишь очередная насмешка? Вдруг, о Боже, всё было одной из его гнусных шуток? Она опустила взгляд на ожерелье, и его холодный блеск внезапно обрёл унизительный смысл. Что, если он… что, если он воспользовался ею, а украшение оставил, словно плату — так же, как оставляют её девушкам в доме Белль? Тогда она — глупая, самодовольная дурочка, поверившая, будто он заботился о ней. Она попыталась вспомнить, зачем ей было нужно, чтобы он заботился, но гнев и оскорблённая гордость вытеснили все прочие мысли. И подумать только — она, Скарлетт, вчера почти решилась сказать ему, что скучала! Какое счастье, что не сказала. Теперь он никогда не узнает, и хотя бы достоинство её останется при ней. Она будет холодна и учтива при их следующей встрече, и он ничего не заметит. Следующей встрече. Но когда она будет? Вспомнились те два долгих дня после прошлогоднего злополучного вечера у Уилксов: её бешеная тревога, горькие последствия. О, если… если он опять ушёл к Белль, как тогда! От одной этой мысли её передёрнуло, и она с трудом подавила тошнотворное ощущение. «Не буду думать об этом, — решила она. — Нет, я сейчас не могу». Осторожный стук в дверь вырвал её из мыслей. Должно быть, это Мамушка с завтраком. Её охватила резкая жажда сослаться на головную боль и не пускать её, но благоразумие взяло верх: опыт подсказывал, что откладывать подозрения старой женщины — лишь усугублять дело. Лучше уж встретить её сразу и всё выдержать. Она взглянула на своё сверкающее горло. Господи, ни за что нельзя, чтобы Мамушка увидела её в ожерелье! Как это объяснить? — Одну минутку, пожалуйста! — крикнула Скарлетт и стремительно бросилась к туалетному столику. Попыталась расстегнуть застёжку, но тонкий замок упорно ускользал из пальцев. Попробовала ещё раз — безуспешно. Ожерелье упрямо оставалось на месте. Скарлетт нахмурилась. Если задержать Мамушку ещё дольше, та наверняка что-то заподозрит. Что ж, придётся притвориться, будто она и впрямь намеревалась надеть ожерелье. С этой мыслью она села изящно на пуфик у зеркала, подняла серебряную щётку и легко провела ею по волосам. Сосредоточив взгляд на отражении, придала лицу невозмутимое выражение и небрежно позвала: — Входи. Дверь за её спиной заскрипела, но Скарлетт продолжала улыбаться собственному отражению, водя щёткой по волосам. — Поставь поднос на кровать, Мамушка, — сказала она ровно, без тени волнения. — А потом зашнуруешь меня. Я решила надеть сегодня тёмно-синее платье и… Слова застряли на губах, рука с щёткой замерла. В зеркале за её отражением возникла не Мамушка, а высокая фигура Ретта. Прежде чем она успела встретиться с его взглядом, он чуть склонил голову в легком поклоне. — Доброе утро, — произнёс он, и сердце её болезненно дрогнуло. Всё её существо требовало вскочить и броситься к нему, так велико было её облегчение, но она заставила себя сохранить внешнее спокойствие. Осторожно положив щётку на столик, Скарлетт обернулась. — Доброе утро, — ответила она. Если ночные события и тронули его, внешне это не проявлялось. Его лицо было безмятежным, в руке он вертел шляпу. На нём был строгий костюм в коричневую клетку с жилетом того же тона — Скарлетт узнала один из тех неброских нарядов, которые он предпочитал последнее время. Его тёмные глаза оценивающе скользнули по ее сверкающему вырезу, но он ни словом не обмолвился об ожерелье на ее шее. Скарлетт вспыхнула, смутившись и разозлившись на свой небрежный вид рядом с его безупречностью. На язык уже просились колкие слова, но она сдержалась. Он здесь, и лучше подождать, прежде чем ввязываться в ссору. — Сегодня утром состоится собрание акционеров банка, — произнёс Ретт лениво, делая жест шляпой. — Моё присутствие на нём обязательно. Если она и ждала от него слов, то только не таких. Его реплика прозвучала нелепо и неуместно, и в тот же миг её охватил гнев. Ах, она была права: ничего не изменилось. Он стоял перед ней, словно ничего не случилось между ними, и легко объявлял о своём уходе. Ну что ж, если он хочет играть так, она тоже сможет. Скарлетт выпрямилась холодно: — Понимаю. На губах Ретта мелькнула лёгкая усмешка. — Я, впрочем, сообщил, что семейные обстоятельства не позволят мне присутствовать. — О… — только и смогла вымолвить она от неожиданности. — Нам нужно поговорить, Скарлетт. — Поговорить? — Именно. Слова прозвучали легко, просто, будто такие разговоры всегда были обычным делом между ними, а не чем-то невероятным, совершенно новым. Одной фразой он вырывал их из привычного круга ссор и холодного отчуждения — и переносил в незнакомый мир. Скарлетт стояла на его пороге, растерянная, в то же время тревожно-взволнованная. Она вгляделась в него в поисках какой-нибудь подсказки. И хотя лицо его сохраняло привычную непроницаемость, в нём чувствовалась серьёзность, которая каким-то образом успокоила её. — Конечно, — сказала она, стараясь подражать его ровному тону. Она указала на кресла у камина, и ей почудилось, будто всё это происходит во сне. Конечно, она никогда не представляла, что утро обернётся именно так. Она была готова к насмешкам, к холодному отталкиванию, но только не к этому. Нет, это было непонятно и неправдоподобно, и она едва знала, что думать, садясь напротив него. Он небрежно расположился в кресле. Хотя его взгляд сохранил свою безмятежность, а манеры — ленивую элегантность, в нём было что-то другое, что она не могла до конца понять. Словно что-то двигало им этим утром, какая-то сильная и мощная сила, оттачивающая его сосредоточенность до одной точки, несмотря на все его попытки казаться безразличным. Он молчал несколько секунд, затем прочистил горло: — То, что я должен сказать, прозвучит, боюсь, столь же неожиданно, сколь и запоздало. И то, что это и правда и то и другое — лишь ещё одно обвинение в мой адрес. Скарлетт уставилась на него непонимающе. Что за бред он несёт? Какие «неожиданные и запоздалые» речи? Как в его духе — захотеть поговорить и при этом говорить загадками. Уловив её растерянность, он тихо вздохнул и продолжил: — Я хочу извиниться за своё поведение в тот день… в день того несчастного случая. Хотя одним извинением тут не отделаешься. Там целая вереница грехов, требующих покаяния. Я, конечно, знал, Скарлетт, что ребёнок был моим. Никогда не следовало обвинять тебя в обратном. Но я сделал это, потому что ты казалась такой… — он осёкся, иронично скривив губы, будто поймал себя на старой привычке. — Впрочем, неважно, какой ты была. Я знал, что это мой ребёнок. И я хотел его — так же, как теперь знаю, что и ты хотела. Хотя, Боже, я ни единым словом не дал тебе этого понять. Нет, вместо этого я сказал тебе «не огорчаться: может у тебя ещё будет выкидыш». — Голос его огрубел от горьких воспоминаний. — Эти слова непростительны. Они мучают меня до сих пор. Я не должен был их произносить. А потом ты упала, и это была моя вина — я знал, что моя, — но не сумел подойти к тебе, когда ты болела. Понимаешь, я думал, что ты презираешь меня, и гордость не позволила выдержать этого. Но я должен был прийти к тебе, Скарлетт. Должен был извиниться много раньше, чем сегодня. В общем, моё поведение было отвратительным, и, хотя я не имею права просить, я надеюсь, что когда-нибудь заслужу твоё прощение. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за ту боль, что я причинил тебе? Он говорил искренне — в этом не могло быть сомнений. У Скарлетт пересохло в горле, и она сглотнула, вглядываясь в его глаза. В них было смирение, невиданное прежде, смирение, переплетённое с самоукором. Он извинялся — Ретт, который никогда ни за что не извинялся! Совершалось невероятное. Когда-то она мечтала увидеть его гордыню униженной, мечтала, чтобы он каялся, и держать это признание, как кнут, над его головой. Но теперь такие мысли и в голову не пришли. Его слова задели в ней нечто сокровенное, давно ожидавшее — пусть бессознательно — именно этого момента. Она ждала этих слов, и они легли на её сердце, как прохладная успокаивающая рука. И всё же, несмотря на это тихое утешение, изумление не отпускало её. Она чувствовала, как его взгляд ищет её ответ, а её собственное горло будто наполнилось ватой. И когда она наконец заговорила, то только залилась румянцем и запнулась. — О, Ретт, всё в порядке. Я… то есть, я… — она сбилась, лицо её залилось краской. — Я хочу сказать, что я простила тебя. Я не собиралась говорить тебе о ребёнке таким образом. На его лице отразилось мгновенное облегчение; в каждой линии благородного профиля проступала радость. На секунду ей показалось, что он протянет руку и возьмёт её ладонь, но этого не произошло — и Скарлетт ощутила странное, почти болезненное разочарование. Зато в его глазах снова вспыхнул тот самый странный, глубокий огонь, что она видела прошлой ночью: пламя, в котором угадывалась прежняя внимательность Ретта, но в то же время оно было сильнее и темнее. Он поймал её взгляд, удержал его — и Скарлетт вспыхнула от смущения, дыхание перехватило. В этом взгляде было нетерпение, жгучее, откровенное — оно и пугало её, и опьяняло, заставляя сердце биться всё быстрее. Она поспешно опустила глаза, ожидая, что он заговорит. Но он молчал, и сладкая, томительная минута затянулась, превратившись в хрупкое молчание. Наконец Ретт прочистил горло. Она подняла на него взгляд — его брови были иронично вскинуты, а в тёмных глазах плясали озорные огоньки. Он скользнул взглядом к ожерелью на её шее, словно заметив его впервые. — Какое очаровательное ожерелье у вас сегодня, миссис Батлер. Должно быть, собираетесь на грандиозный приём? Скарлетт невольно рассмеялась, благодарная, что неловкость рассеялась. — Ну не будь дураком, — укорила она его. Лениво вертя украшение пальцами, она вдруг нахмурилась: — А как ты умудрился забрать его у Бонни? — Ах, это, — небрежно махнул рукой он. — Было совершенно просто. Скарлетт подозрительно сузила глаза. — Да ну? Он изобразил страдальческий вздох, хотя глаза продолжали смеяться: — Увы, вынужден сознаться в неприятной правде: дело оказалось довольно непростым, хотя не стану утомлять тебя всеми тонкостями переговоров. Тут могли быть разные способы… Возможно, я разбудил Бонни рано утром и объяснил ей, что ожерелье твоё и тебе хотелось бы его вернуть. А когда её чувство собственности не поколебалось, я, быть может, сказал ей, — совершенно серьёзно, конечно, — что магическая сила украшения перенеслась в её любимую куклу, так что драгоценность ей больше ни к чему. Или же, на крайний случай, прибегнул к небольшим взяткам и обещаниям, которые сделали для неё ожерелье менее ценным… Кто знает? Он лукаво прищурился: — А может быть, в конце концов я просто пообещал ей голубое содержимое твоей шкатулки с драгоценностями. — Ах! — воскликнула она, потом чуть виновато добавила: — Так ты знаешь об этом? — Знаю, — кивнул он. — И должен признать, твой замысел был не так уж плох, Скарлетт. Учитывая, какое отчаянное сопротивление встретил я сам, ты придумала довольно смелый ход. Но теперь, когда я галантно вернул тебе ожерелье, не объяснишь ли ты, зачем оно тебе так понадобилось? Вопрос был вполне справедливым, но Скарлетт не знала, что ответить. Как объяснить, что для неё значило это украшение? Даже сейчас она не могла толком выразить, почему оно было так важно. Она лишь знала: скучала по нему почти так же, как скучала по самому Ретту. Внезапно в памяти всплыл Новый Орлеан: сладкий воздух, ленивое счастье тех дней, словно сон. Если быть честной с собой, ожерелье напоминало ей о медовом месяце — да, это правда. Но сказать это вслух? После всего, что было ночью, — ей показалось неприличным. Она беспомощно пожала плечами. — Это моё любимое ожерелье, — произнесла она наконец. — Понимаю, — отозвался Ретт. В его голосе прозвучала глубокая нота, и Скарлетт поспешно взглянула на него, боясь, что он догадался о её мыслях. Что-то мелькнуло в его глазах, прежде чем вернулась привычная непроницаемость. — Тогда, раз так, уверен, ты очень рада, что оно снова у тебя. — Да, — кивнула она быстро, смутившись под его взглядом и стараясь перевести разговор. — Но, Ретт, с Бонни что-то нужно делать. Ты уж слишком её балуешь — она совсем распустилась. Скарлетт осознала свою ошибку лишь после того, как произнесла слова. Опять — Бонни, их вчерашняя ссора! Но было поздно. Она напряглась, ожидая вспышки его гнева. Однако Ретт не рассердился. Он спокойно посмотрел на неё, потом лениво пожал широкими плечами. — Да, я её балую. Но, видишь ли, я не могу иначе. У меня есть дурная привычка — баловать тех, кого я люблю. Он сказал это всё тем же ленивым тоном, но последние слова прозвучали особенно, отчего дыхание Скарлетт перехватило. Словно завеса спала с её глаз, и перед ней вдруг во всей яркости встали первые дни их брака: Ретт, увозящий её в Новый Орлеан, где они пировали и смеялись, Ретт, осыпающий её подарками — и этим ожерельем тоже, Ретт, строящий для неё великолепный дом, Ретт, окружавший её танцами и весельем, Ретт, утешавший её ночные кошмары обещанием, что с ним она всегда будет в безопасности. Ретт, который сделал всё это и даже больше, чтобы обеспечить ей счастье и безопасность, смягчить мучительные воспоминания о трудностях, лишениях и ужасе, которые преследовали её. Ретт её любит! Конечно, он не сказал этого прямо — говорил вроде бы о Бонни, но смысл был очевиден. Он любит её! И от этой мысли Скарлетт охватила радость, тёплая, жгучая. Она радовалась, хотя и не понимала, почему. Всё происходило слишком стремительно, словно вращался волчок, и она не успевала разобраться, что чувствует сама. Она чувствовала на себе его взгляд – испытующий, жадный, – и залилась румянцем, не зная, как ответить. Она только знала: его признание не было ей неприятно. — Я… — начала она и осеклась. Щёки её покрылись ещё более густым румянцем, веки дрогнули. — Приятно, когда балуют. Но… постарайся быть благоразумнее, Ретт. — Твой совет весьма ценен. Постараюсь принять его близко к сердцу, — ответил он, и последнее слово прозвучало с лёгким акцентом, от которого сердце её забилось бешено. Он откинулся в кресле с ленивой грацией. — И пока мы об этом говорим, признаюсь: вся эта история с ожерельем открыла мне глаза на неприятные истины. Неохотно признаю, но ты и Мамушка в чём-то были правы. Бонни становится неуправляемой; теперь я это вижу. Возможно, ей действительно нужна более твёрдая рука. Так или иначе, меня больше не устраивает нынешнее положение дел. Скарлетт молча впитывала его слова. В любой другой день она бы просто возблагодарила Бога за то, что Ретт наконец-то проявил здравый смысл в отношении Бонни. Этого одного чуда вполне хватило бы, чтобы удовлетворить её. Но слишком многое — сказанное и несказанное — уже успело прозвучать этим утром, и её мысли лихорадочно метались, пытаясь уловить суть происходящего. Что он имел в виду, говоря, что нынешнее положение вещей его больше не устраивает? Речь шла лишь о том, что Бонни нужна более строгая дисциплина? Или в этом скрывалось нечто большее? Неужели он устал от того холодного отчуждения, в котором они жили так долго? Разумеется, так оно и было, если он её любит. Но что, если всё сказанное относилось только к Бонни? Ах, почему он всегда говорит такими запутанными намёками! Сегодня впервые ей удалось хоть немного заглянуть в его мысли, увидеть, что скрывается за завесой его уклончивых речей, но полного понимания ей всё же не хватало. Ей отчаянно хотелось задавать вопросы, требовать ответов, но, не будучи уверенной в твёрдости почвы под ногами, она приготовила спокойный, сдержанный ответ. — Да, Бонни и правда слишком своевольна. Так больше продолжаться не может. — Значит, наконец-то мы в чём-то согласны, — усмехнулся он. — Конечно, я не обещаю мгновенных результатов, Скарлетт. Тут придётся пройти через ошибки и пробы, но со временем всё наладится. А когда наладится… — его голос прозвучал низко, гулко, — это принесёт новое, более подходящее устройство для нас всех. Его тёмные глаза сверкнули тем же странным, насыщенным блеском, который она видела в них раньше, и она опустила голову в порыве волнения. В его последних словах был несомненный подтекст, заставивший её сердце трепетать, хотя багровый румянец прилил к лицу. — Я была бы рада, — прошептала она. — И я тоже, — тихо ответил Ретт. — Но есть ещё одна вещь, которую я должен сказать, Скарлетт… — Папа! — раздался пронзительный детский голос из коридора. — Папочка! Где моё новое платье? Ты же обещал! Ретт вздохнул с лёгкой досадой, уголки губ опустились: — Вижу, Бонни вернулась к своей обычной форме. — Он поднялся и направился к двери. — Мне стоит позаботиться о ней. — Конечно, — автоматически кивнула Скарлетт и тоже встала. Это было не то завершение разговора, которого она ждала, и её охватило лёгкое разочарование. Она последовала за ним. Ретт открыл дверь, и она уже готова была подумать, что он уйдёт, но он задержался на пороге, посмотрел на неё сверху вниз, взял её руку и мягко поднёс к губам. — Пойдём, — сказал он с улыбкой. — Посмотрим, что там у нашей дочери. Скарлетт улыбнулась ему в ответ — яркой, счастливой улыбкой, в которой уже угадывалось нечто новое, ещё едва осознанное. И они вместе вышли в коридор, ожерелье ярко сверкало на её шее.