Глава 3

Скарлетт стремительно вышла в коридор. Она позвала Ретта по имени, заставляя себя говорить тихо — ведь дверь в спальню, где спала Бонни, всегда оставалась приоткрытой. Хотя, будь её воля, она с удовольствием заорала бы изо всех сил: ярость так и бурлила в ней. Он уже стоял на лестничной площадке, собираясь спуститься вниз, но, услышав её голос, остановился и повернулся. Лицо его на миг стало маской спокойного недоумения. Но, заметив наклон её зелёных глаз и упрямо выдвинутый подбородок, он презрительно опустил уголки губ. Скарлетт, не будь она так взбешена, возможно, заметила бы перемену и обдумала более осторожный план атаки. Но в пылу гнева она бросилась в бой без оглядки. — Ретт, эта нелепица с ожерельем должна закончиться! — яростно прошипела она. — Ты прекрасно знаешь, что я запретила Бонни носить его из дома, а теперь ты хочешь позволить ей щеголять в нём на политическом собрании? Ради Бога, она же такая неосторожная — непременно его испортит! — Ничего подобного я не знаю, — ответил Ретт спокойно, лишь слегка приподняв брови. Он посмотрел на неё, словно решая, стоит ли нарушать их холодное перемирие и вступать в очередную схватку. Потом лениво вздохнул и произнёс: — Не могу представить себе сценария, при котором Бонни сумеет испортить безделушку, сидя тихо у отца на коленях. Скарлетт с трудом сдержала горячие слова, готовые сорваться с её языка. Всё шло не так, как она рассчитывала. С Реттом спор всегда оборачивался иначе — и как она могла забыть это? Она поспешно сменила линию атаки. — Маленькой девочке вовсе не к лицу носить такие дорогие украшения! Ты же выставляешь себя посмешищем, позволяя ей… — Я не посмешище, а гордый и любящий отец, — перебил он. — Нет ничего дурного в том, что она носит это ожерелье. Пусть радуется. А тебе я советую проявить хотя бы крупицу терпения, которого тебе так не хватает. Через неделю она и не вспомнит про эту сапфировую побрякушку. — О, ты же знаешь, что это неправда! Если Бонни что-то втемяшится в голову, она не уступит ни за что. Но ты мог бы заставить её слушаться, если бы захотел! Если бы ты только перестал потакать ей… — И не собираюсь переставать. Особенно в этом случае. — В его глазах сверкнул холодный огонёк, хотя голос оставался ровным. — Удивительное дело: твоё безвкусное ожерелье каким-то чудом успокаивает Бонни и прогоняет чудовищ из-под её кровати в темноте. Так что, видишь ли, от твоего сомнительного вкуса всё-таки нашлась хоть какая-то польза. — О! Да ты… ты просто мерзавец! — Кроме того, — перебил он, не замечая её возмущения, — вернёмся к твоему доводу. Неужели ты забыла, что Бонни — всего лишь ребёнок? А у детей нет той пугающей силы, с которой взрослые способны питать свои навязчивые идеи. Нет, через неделю или две — ну, месяц от силы — она забудет про ожерелье. — Господи! Целый месяц! — Почти вечность, разумеется, — хищно усмехнулся он, и в его глазах заиграли искры. — И ради чего, скажи на милость, тебе нужно вернуть его прямо сейчас? Кто-то из твоей стаи умирающих гиен снова затеял приём, миссис Батлер? Но уж точно не Коннингтоны — их и след простыл. — Я не обязана объясняться перед тобой, — вспыхнула она, и волна раздражения подступила ещё выше. — И мне не нужен повод, чтобы хотеть вернуть себе собственное ожерелье! — И ты его получишь — если сумеешь быть благоразумной. — Я и так благоразумна, предельно благоразумна! А ты просто хочешь позлить меня. — Позлить? Как всегда, твои рассуждения столь же эгоистичны, сколь и нелепы, — усмехнулся он. — Скарлетт, попробуй хоть раз быть разумной. Наконец-то нашлось то, что уберегает Бонни от ночных кошмаров, и будь я проклят, если отниму это у неё только ради твоего каприза. Разве ты не видишь, что ожерелье её успокаивает? Скарлетт не хотела видеть. Не хотела быть разумной. И более всего не желала продолжать этот разговор — слушать спокойные, хладнокровные доводы, рушащие её план. Ярость и отчаяние смешались в её душе, и она выпалила, не думая: — Да плевать, что оно её успокаивает! Это моё ожерелье, и я хочу его назад! Её слова громко разнеслись по тихому коридору. И тут же её охватил ужас: она закричала почти рядом с дверью, где спала Бонни. Ужаснувшись своей оплошности, Скарлетт осеклась. Несколько мгновений они с Реттом стояли неподвижно. В спальне раздался лёгкий сонный вздох, зашуршали одеяла… и вновь воцарилась тишина. В глазах Ретта зажёгся жёсткий блеск. Он положил лёгкую руку ей на локоть и тихо сказал: — Если хочешь продолжать, по крайней мере убавь голос, чтобы не разбудить Бонни. Скарлетт резко втянула воздух. Он мастерски загнал её в ловушку. Не успела она опомниться, как он перенёс поле битвы туда, где она не могла и не хотела воевать — к Бонни. Уже одно воспоминание о старом его упрёке в её материнстве жгло душу, и грудь сдавило от боли. Ретт молчал, лишь блеснули белые зубы под усами. Он стоял на фоне лестницы, и Скарлетт вдруг вспомнила другую их ссору здесь же, в коридоре — ту, что он превратил в пытку своими жестокими словами и несправедливыми обвинениями. Предательские слёзы подступили к глазам, но вместе с ними поднялась и холодная, колючая ярость. Нет, нельзя думать об этом дне. Если она поддастся, то расплачется. А Ретт… он будет смеяться. Нет, она этого не допустит. Никогда не даст ему такой власти над собой. Она резко вырвала руку из его хватки. Изумруды её глаз застыл холодом, и голос стал таким же ледяным. — Тут больше нечего обсуждать. Это ожерелье — моё. Она вскинула подбородок вызывающе. — Бонни уже вся в пятнах из-за него. Пусть Порк его почистит и отполирует. Я жду, что завтра утром оно будет у меня. — Спокойной ночи, — холодно закончила она и, резко повернувшись на каблуках, удалилась к себе в спальню. В безопасности своей комнаты Скарлетт плотно закрыла дверь и выдохнула с облегчением, смешанным с гордостью. Всё-таки она справилась — устояла перед Реттом, а это само по себе было немалым достижением. И завтра ожерелье вернётся к ней, и вся эта ужасная история останется позади. Но тут сердце её охватил лёгкий холодок: а если Ретт откажется вернуть? А если он продолжит упрямиться? Скарлетт быстро оттолкнула эту мысль. «Я подумаю об этом завтра, — решила она. — Если буду мучить себя сейчас, я только расстроюсь, а толку от этого никакого». Она уже собиралась снять халат и с благодарностью рухнуть в постель, как вдруг дверь жалобно скрипнула. Горло у неё пересохло, и она резко обернулась. В дверях стоял Ретт. Лицо его было непроницаемым, но чёрные глаза блестели. — Ретт! — Скарлетт прищурилась. — Во имя Господа, что ты тут делаешь? Я сказала: разговор окончен. Он тихо закрыл за собой дверь, и в каждом его движении ощущалась хищная грация, от которой Скарлетт невольно попятилась, вдруг почувствовав неуверенность. — Разговор окончен тогда, когда я решу, — произнёс он низким голосом, в котором звучала угроза, но вместе с тем пробежал ток, пронзивший её до кончиков пальцев. Слишком давно он говорил с ней лишь с равнодушной вежливостью, и вдруг — этот тон… — Нет, разговор не окончен. По крайней мере у меня ещё многое осталось сказать. — Слова Ретта вырвали её из оцепенения. — Хотел бы я знать, что за дьявол толкает тебя к такой настойчивости из-за сущей мелочи? Ты так и не назвала ни одной разумной причины, кроме банального: «Это моё». Меня интригует ход твоих мыслей. Ведь должно же быть что-то ещё, кроме твоей ненормальной гордыни и эгоизма. — Я не собираюсь слушать твои оскорбления! — Будешь слушать, — отрезал он. — Ты безжалостна, Скарлетт. Отнять у ребёнка вещь, в которой она нашла утешение от кошмаров только для того, чтобы… — Отнять? — взвизгнула Скарлетт, взбешённая тем, как легко он приписал ожерелье Бонни. — Отнять у неё? Оно не её, Ретт, а моё! И, к твоему сведению, я сама отдала его Бонни. Значит, имею право и забрать — когда захочу! — Увы, ты ошибаешься. Я не позволю тебе его забрать. Он сказал это так, словно точка уже поставлена. Ярость залила её, смыв прежний страх, — ярость и бессильное отчаяние. Она прокляла себя за глупую уверенность, будто сумеет легко управиться с этим делом, да ещё и с таким подлым человеком, как Ретт. — О! Как ты можешь быть таким жестоким? — почти детским голосом вскрикнула она. — Всё в точности, как всегда! Ты постоянно делаешь мне назло, постоянно отбираешь у меня всё! Что-то мелькнуло в его лице, и губы его дёрнулись в старой, знакомой усмешке. — Отбираю у тебя всё? Господи, избавь меня от твоего жалкого нытья. — Его голос был лёгок и холоден. — Да, конечно, я всегда всё у тебя отбираю. Разве не очевидно? Вот этот храм твоего отвратительного вкуса — доказательство. И этот архитектурный кошмар, называемый домом. И твоя набитая до отказа шкатулка с драгоценностями, из которой не хватает лишь одной безделушки — ожерелья, которое ты сама отдала Бонни. Да, конечно, я всегда всё у тебя отнимаю. У Скарлетт не нашлось ответа. Она лишь уставилась на него холодным взглядом, глаза её блестели. Ретт, почуяв слабину, продолжил безжалостно: — Да, я всё у тебя забираю. Даже не сосчитать всего. Так перечисли, прошу тебя. Скажи, Скарлетт, что же именно я у тебя отнял? Она не ожидала столь прямого вызова, и рот её приоткрылся в немом изумлении. Он же, приняв её молчание за растерянность, искривил лицо жестокой улыбкой. — Вот именно, — произнёс он, и в голосе его проскользнула горечь. — Я никогда ничего у тебя не отнял. Ведь ты никогда не хотела того, что я мог дать. И тут её пронзила мысль о ребёнке. О том, который так и не родился. О тёмной комнате, полном ужаса дыхании смерти, о слабой тошноте и о тупой, а потом рвущей на части боли, тянущей её к себе костлявыми руками. Сердце сжалось от острой боли, и дыхание перехватило. Она потеряла так много — и по его вине. И теперь он смеет стоять здесь и насмехаться, обвинять её, когда именно он был причиной всех бед! Вспыхнуло воспоминание о том утре, когда её охватило дикое желание вцепиться ему в лицо, увидеть, как по смуглой коже течёт кровь. Тогда она не решилась — но сейчас… сейчас не промахнётся. Она метнулась к нему, но он оказался быстрее: рывком заломил её руку за спину, так что Скарлетт вскрикнула — больше от унижения, чем от боли. — Осторожнее, — протянул он лениво и едко. — Я терпеть не могу, когда всё выходит из-под контроля. Слова резанули её, унижение было невыносимым. Она возненавидела его всем существом — хотела убить, изранить, хоть чем-то отомстить этому холодному, равнодушному чужаку. С яростью она ударила его свободной рукой в его грудь. Он чуть отступил от неожиданности, но Скарлетт не остановилась — била снова и снова, пока кулак не заныл. Волосы её разметались, солёные слёзы застилали глаза, но ей было всё равно. Она жила лишь жгучим желанием ранить его — за все его раны в её сердце. — Чёрт тебя побери! — вскрикнула она, голос её хрипел от злости. — Ты… ты всё у меня отнял. Ты сделал так, что все возненавидели меня — ты знаешь это! Ты забрал Бонни, заставил её любить только тебя. Ты… Господи, ты забрал у меня ребёнка! Ретт резко вдохнул и так крепко сжал её талию, что на миг она лишилась дыхания. Слёзы хлынули снова — слёзы ярости и нового унижения. Она прокляла себя за слабость, за то, что проговорилась. Ведь теперь он скажет что-нибудь едкое, растянуто-язвительное, что будет терзать её всю жизнь. Но оскорбление не прозвучало. Вместо этого его рука ещё крепче прижала её к себе. Она ощутила твёрдую силу его груди под тонкой рубашкой. Вторую руку он перенёс к её волосам и начал гладить их, тихо бормоча какие-то мягкие, неразборчивые слова, успокаивающие, словно течение сонной реки. Скарлетт ждала ярости, но её встретила эта внезапная мягкость, и она растерялась. Гнев её угасал, слёзы редели, силы покидали. Ноги подкашивались, и только его железные объятия не давали упасть. Он держал её долго, так долго, что она ощутила, как щеки вспыхнули под следами слёз. Потом он опустил голову ей на макушку. И снова слёзы, но вместе с ними пришло странное понимание: это было извинение. Он… он сожалел. Он причинил ей боль и сожалеет. Скарлетт прерывисто вдохнула, и Ретт тихо приподнял её лицо. В его глазах было обнажённое чувство — горькая самоукоризна и нечто ещё, тёмное пламя, что заставило её то похолодеть, то обжечься изнутри. Он обхватил её лицо ладонями — и его губы коснулись её губ. Он никогда не целовал её так прежде: так мягко, так нежно, с робкой, почти колеблющейся нежностью, которая лишала её сил куда сильнее, чем самые страстные его поцелуи. Дрожа, задыхаясь, она закрыла глаза — и на какое-то безвременное мгновение всё исчезло, кроме головокружительной слабости и его губ на её губах…

***

Часы спустя Скарлетт парила в том зыбком мире, что лежит между сном и явью. Лунный свет серебристой вуалью разливался по тёмной комнате, а её голова покоилась на жёсткой подушке груди Ретта, волосы тёмным шёлком оплетали его шею. Он держал её крепко прижатой к своему длинному телу, и она чувствовала себя спокойно, тепло и устало. Как приятно было вот так лежать в его объятиях — и как давно она не была в них. Она вздохнула, и сладкая дремота затуманила все иные мысли. Да, это было так приятно, так удивительно приятно. Она скучала по этому — теперь она знала это наверняка. В её полусонном состоянии мысль эта не казалась странной, напротив — естественной. Такой естественной, что Скарлетт невольно удивилась, почему раньше не осознавала этого. Ведь теперь было ясно — она скучала по этому, она скучала по нему. Сон всё сильнее тянул её в глубину, и в усталом сознании всё вдруг обрело смысл. Она скучала по нему, мучительно скучала, не зная сама этого, все долгие месяцы после своего несчастного случая. Да, она скучала по нему — и вот в этом крылась разгадка её недавней тоски и непонятного смятения. Почему же она не поняла этого раньше? Последней её мыслью, прежде чем сон окончательно смежил веки, было: завтра она скажет ему. Скажет, что скучала, — и была уверена, он поймёт, и всё станет лучше. Широкая грудь Ретта была мягкой под её усталой головой, она прижалась к нему ещё теснее. Он обнял её крепче, и она пробормотала что-то невнятное, едва слышное в темноте — «я скучала по тебе». Погрузившись в сон окончательно, она не услышала собственных слов. Но их услышал другой обитатель постели: Ретт вздрогнул и шумно втянул воздух. Он уставился в потолок в темноте. Казалось, он глядит в него уже бесконечные часы, хотя сколько прошло времени, он не знал. Время словно застыло, пока его мысли вновь и вновь возвращались к двум невероятным, ошеломительным открытиям этой ночи. Скарлетт скучала по нему. И она хотела их ребёнка. Какая поразительная, неожиданная и потрясающая весть — знание, от которого сердце сжалось и переполнилось благодарностью, искренней молитвой, какой он, пожалуй, произносил нечасто за всю жизнь. Если бы не лёгкий вес её головы на груди, он бы решил, что всё случившееся — сладкий, невозможный сон. Ведь это было куда дальше того, что он осмеливался себе вообразить за последний год, будучи уверенным, что время для мечтаний закончилось, грубо перечёркнутое рукой судьбы. Но он ошибся. Она скучала по нему, и сердце его воспарило в ликовании. Она скучала по нему! На миг это знание принесло ему такую бурю радости, что дыхание перехватило, грудь готова была лопнуть от переполнявшего чувства. Но вслед за этим неотвратимо явилось второе, куда более горькое откровение этой ночи — она хотела их ребёнка. Вина поднялась, обвиняя его. Она хотела ребёнка, и знание это было одновременно сладким и мучительным: оно рушило выстроенный им за последние годы удобный, пусть и горький, рассказ о их совместной жизни. Теперь он видел ясно то, чего не видел тогда. Да, теперь он видел с беспощадной ясностью, а в голове снова прокручивались события прошлой весны. Он бросил её, оставил одну в раскалённом котле скандала, тешась иллюзией, будто имел на то право. Будто она не заботилась о нём, никогда бы не стала заботиться. Он ушёл — а она в это время носила под сердцем его ребёнка, и хотела его носить. Возможно, скучала по нему, уж наверняка скучала по Бонни… тут он вспомнил и другое её обвинение, сказанное сегодня вечером. А потом он вернулся домой, и… Ретт закрыл глаза. Это было слишком чудовищно, чтобы даже теперь об этом думать. Всё это время, этот длинный год, она жила в невидимой боли, о которой он и не подозревал, прячась за вежливым равнодушием и находя утешение лишь в любви Бонни. Скарлетт тихо зашевелилась в его объятиях, довольно вздохнула и прижалась крепче. Господи, он не заслуживал этого. Не заслуживал ни её доверия, ни этого неожиданного второго шанса. Но судьба редко баловала его подобными подарками, и он никогда не был человеком, который упускает удачу. Нет, он всегда хватал её дерзко и решительно. Так следовало поступить и сейчас — надо, обязан. Но старая осторожность, выработанная горьким опытом, сжала горло. А если он ошибался? Сколько раз он уже был так близок к этой мечте, и каждый раз всё рушилось, как карточный домик, стоило протянуть руку. Разум подсказывал: теперь всё иначе. Она сама сказала, что скучала. Сама призналась, что хотела их ребёнка. Но всё же… всё же завтрашний день вставал перед ним, как стена сомнений. Может, уйти? Ненадолго, чтобы трезво всё обдумать, наметить верный план? Уйти. Ретт горько усмехнулся про себя. Да ведь это всегда было его ответом, не так ли? Уйти. Чем было его прошлое десятилетие, как не бесконечным экспериментом по уходу от неё? Уйти во время войны, каждый раз, покидая Атланту, клясться, что не вернётся. Уйти той тёмной дорогой к Таре, сердце стучало в ритме войны, унося его прочь от неё, несмотря на любовь. Уходить снова и снова в те годы, когда её фамилия была Кеннеди, скрываться в Новом Орлеане от горькой истины: она была женой другого. И — самое жестокое — уйти прошлой весной, оставить её одну среди вихря восторгов, злости, боли и уязвлённой гордости. Да, он всегда уходил. И в последний раз его уход обернулся катастрофой, такой, что он считал: дверь в их счастье захлопнулась навсегда. Но он ошибся. Каким-то чудом дверь всё же приоткрылась — и вот они здесь, в эту невероятную ночь. Если уйти сейчас — даже на день — он был уверен: второго шанса не будет. Он потеряет её. Потеряет и их последнюю возможность на счастье. Нет, лучше остаться, сказать правду, признать свою вину и принять последствия, какими бы они ни были. И всё же… всё же…