Младенец

Глядя на крошечного младенца в колыбели, Пенелопа чувствовала, как в ней поднимается буря — не гнева, а всепоглощающей, ледяной ненависти. Но не к ребёнку. Нет. Её ярость была направлена на Зевса. Как он смеет? Как он осмелился велеть ей убить младенца? Как? Ведь она — мать. Та, что носила под сердцем дитя, рожала, кормила, пела колыбельные сквозь слёзы и ночь. Та, что качала на руках своего Телемаха, своё утешение, свою надежду, свою душу. А теперь… теперь этими же руками она должна отнять жизнь у другого младенца? У ребёнка, у которого есть родители? Нет. Это терзает её хуже любой пытки. Пенелопа прижимает ладонь к губам, чтобы глухой всхлип не потревожил сон малыша. Она не может. Не в силах причинить младенцу боль. — Это же всего лишь ребёнок… Что он может? — Слова вылетают, словно яд, отравляя воздух. Она не в силах поверить, что должна поднять меч на это беззащитное, крошечное создание. — Сын Гектора. Принц Трои. Он вырастет в убийцу. Он будет безжалостен, как пламя, уничтожая всё на своём пути — Голос Зевса ударяет в уши, словно гром, и гулкое эхо его слов разносится по каменным сводам, создавая ощущение, будто он везде. — Коль не убьёшь его сейчас — некого будет спасать потом. Можешь попрощаться со своим Одиссеем. — Голос бога — сухой, словно обветренный камень. Ни капли сочувствия, ни тени сожаления. Как будто жизнь младенца — это прах, не достойный жалости. Пенелопа сжимает кулаки, словно пытаясь вместе с ними собрать всю свою решимость. Её грудь сотрясается от ярости и боли. Впервые за десятилетие её броня кажется не щитом, а оковами, мешающими воздуху проникнуть внутрь. Меч в ладони жжёт, словно раскалённый металл, прожигая в первую очередь душу. Она отпускает его, и он с глухим звоном падает на пол. Ещё какое-то время в углах комнаты эхом раздаётся этот звонкий звук, будто пытаясь остаться отголоском в её душе. Ребёнок просыпается. Его глаза, чистые и ясные, смотрят на неё. Он улыбается — детской, наивной улыбкой. Он не знает и тени зла, не знает ничего плохого — и улыбается самой искренней улыбкой на свете. Тепло, мягко — как улыбаются только дети. Её сердце сжимается, будто пытаясь исчезнуть из её тела и превратиться в пустоту. Сердце словно не хочет оставаться в теле, которое намеревалось убить это искренне улыбающееся существо. Точно так же когда-то улыбался ей Телемах. Руки Пенелопы дрожат, каа земля от топота копыт, когда она протягивает их к малышу. — Я могла бы вырастить его… как своего… — Слова срываются с губ, пока она поднимает младенца и прижимает к себе, замирая, словно в молитве. Маленькое, невинное существо, которое не причинило этому миру ни песчинки зла, лежит у неё на руках. Десять лет прошло с тех пор, как она так держала на руках своего сына, но тело помнит. Руки помнят. А сердце разливается тем же теплом, что и тогда. Она качает его — медленно, чуть слышно, будто боясь прервать тишину, что наступила. На её губах рождается дрожащая улыбка, она будто боится улыбнуться. Ей стыдно улыбаться тому, кого ещё пару мгновений назад хотела стереть с лица земли. — Он сожжёт твой дом и трон! — голос Зевса раздаётся гулким эхом, разбиваясь о стены и продолжая свой путь за пределами комнаты. — Я увезу его. Я спрячу его на краю света! — Пенелопа прижала ребёнка к груди. — Он всё равно найдёт путь к тебе. — Я сделаю так, чтобы он никогда не узнал, кто он такой! — в голосе девушки звучит решимость. — Боги откроют ему истину. То, что должно произойти по воле судьбы, произойдёт, сколько ни пытайся продлить срок до этого момента, — усмехнулся Зевс. Она дрожит, сжимая в руках крохотное тело, точно хочет заслонить его от гнева всего Олимпа. Неужели всё это — лишь забава для богов? Жизнь ни в чём неповинного ребёнка — для них лишь шутка? Праздное развлечение? К чему тогда, такая изощрённая жестокость? Так много вопросов, которые не могут найти ответа и разрывают голову девушки. — Я пролью кровь за него, я встану на колени… Только пощади его! — взвыла девушка под тяжестью всех мыслей. Она действительно опускается на каменные плиты, осторожно прижимая к себе младенца, так словно его дыхание — последнее, что связывает её с жизнью. Холодный камень под ногами даёт небольшую возможность охладить бурлящую ненависть и непринятие внутри. —На всё воля божья… — сухие, безжизненные слова Зевса режут слух. Пенелопа сжимает губы. Она молчит, но не поднимается. Она чувствует, как ярость внутри неё превращается в огонь. Как может он — этот вечный, всевидящий — смотреть с такой скукой? С таким равнодушием? Как может игнорировать её мольбы о пощаде? Она не святая. Её руки по локоть в крови. Она убивала. Пытала. Защищала. Но то были солдаты, враги, лазутчики. И среди всех этих теней нет ни одного ребёнка. Все те, кого она убила, уже познали красоты этой жизни. А это крошечное существо, сжавшееся в её объятиях… видел ли он хоть что-то из этого? Почему он должен умереть в неведении этого мира? Пенелопа безмолвно льёт горючие слёзы. Они катятся по щекам, падают, разбиваясь о каменный пол - это её душа кровоточила и разрывалась, превращаясь в эти капельки разбивающейся об пол воды. Она молится, обращает свои мысли к Гере, супруге громовержца. Шепчет беззвучно, умоляя: не как воительница, не как королева, а как женщина, что держит на руках младенца и боится стать палачом. Но Гера молчит. То ли соглашается с волей мужа, то ли не смеет возразить, боясь наказания. И Пенелопа чувствует, что внутри разгорается ненависть и к ней, что пропустила сквозь уши её крики о помощи. Сквозь слёзы она смеётся — горько, безумно, как смеются те, кого сломали. Где её богиня? Где она, когда душа рвётся на части? Молчит. Позорно, подло молчит. Слёзы всё катятся по её лицу и стекают вниз, разбиваясь и оставляя следы на холодном полу, а на сердце — рубцы. — Молю тебя! Не заставляй меня делать это! — крик срывается с её губ, как предсмертный зов. Она вскидывает голову и видит перед собой призрачного орла. Свет, растворённый в воздухе, размывается сквозь слёзы, окутывая комнату лёгкой дымкой. — Не заставляй! — Её голос становится хрипом, отчаянным, надломленным. Она склоняется, снова прижимая младенца к себе, надеясь, что может укрыть его от всего мира своей спиной. Она не может отпустить. Не может и не хочет. Но ответ всё тот же — глухой и беспощадный. — Кровь будет на твоих руках в любом случае. — Пенелопа поднимает глаза на исчезающего орла. Его очертания растворяются в воздухе, оставляя лишь пульсирующее эхо: жестокое, равнодушное, неотвратимое. Она с трудом дышит. Железные оковы доспех мешают воздуху проникнуть в лёгкие. Она больше не плачет: в её глазах застывает безмолвная клятва. Мокрые дорожки от слёз на лице напоминают о её слабости. — Ты лишь вправе выбрать, чья именно кровь. — слова Зевса — равнодушное клеймо в её разуме. Пенелопа сжимает зубы. Мир вокруг кажется ей серым, покрытым пеплом. Всё вокруг утратило цвет. И она чувствует, как в ней что-то умирает. Что-то ломается. Что-то человеческое. И в ту же секунду рождается новое: проклятие. Обет. Если ей суждено выжить, вернуться на Итаку, увидеть её любимого Одиссея, обнять выросшего Телемаха — она больше никогда не воздаст жертвы богам. Ни дара. Ни слова молитвы. Ни даже взгляда к небу. Ни Гере. Ни Зевсу. Пусть голодные жрецы зовут её безбожницей. Пусть гнев богов настигнет её. Она примет это. Но ни одной крупицы веры больше не получат те, кто так легко бросает на алтарь жизнь младенца. Больше никогда.