Просто женщина

Пенелопа едва слышно напевает старую колыбельную — ту самую, что нянька пела ей в детстве, в мягкой тени оливковых деревьев. Голос её дрожит, и слёзы беззвучно текут по щекам, скатываясь на лоб младенца, что мирно дремлет у неё на руках. Спина ломит от продолжительного восседания на каменном полу, плечи онемели не только от прохлады и недвижимости, но и от груза свалившегося на них. Она не шевелится, она не хочет тривожить воцарившуюся тишину. Пусть мир рухнет, пусть города горят — пока этот ребёнок в её объятиях, она верит, что ни один бог не посмеет отнять у него жизнь. Она не даст. Она — стена, скала которую невозможно сдвинуть — Как я могу убить тебя?.. — Слова рвутся из груди с хрипом, будто сломанный голос самого мира. Как можно убить это крохотное, дышащее, беззащитное существо? Боги велели — да. Боги требуют. Но разве они когда-либо знали, что такое материнство? Что такое сердце женщины? Она медленно поднимается. Тело протестует, но она не слышит боли — за стенами комнаты гремит ад. Звон мечей, крики, захлёбывающихся в крови, людей. Там, снаружи, мужчины убивают друг друга. Пенелопа слушает. Без страха. Без жалости. Если они пали — значит были слабы. Там идёт война. Но здесь, в её руках, не воин. Ребёнку — год. Год жизни — и уже приговор? Нет. Она начинает ходить по комнате, круг за кругом, как тигрица в клетке. Она совершала ошибки — и стратегические, и дисциплинарные. Она знает это. Признаёт внутри себе все те совершенные ошибки. Но не перед ними. Она не даст критиковать себя мужчинам, что думают, что правят миром. Не перед мешками из кожи и костей,которые считают её главной угрозой не потому, что она способна, а потому, что она женщина. Которые не признают её право на силу, на знание, на голос. Пенелопа не позволит им критиковать её за то, чем она родилась. Пусть глотают свою горечь. Где-то в мыслях она видит свою сестру — Клитемнестру, властную и яростную, правящую Микенами с такой же неумолимой решимостью. Они обе — доказательство. Женщина может ибыть женой, и быть матерью, икомандовать армиями, и вершить историю и правосудие. Этот вечер должен стать последним. Последним днём войны. Последним испытанием. И пусть мужчины наконец поймут: женщины — не слабость, а сила. Они могут растить и могут рушить. Любить и побеждать. Она не может позволить себе больше ошибок. Наставник всегда говорил: «Одно неверное решение — и ты мертва». Он был прав. Но может ли ошибаться младенец? Он ещё ничего не знает и не может здраво мыслить, так о каком решении идёт речь? Пенелопа прикусывает губу, подходит к кроватке и с предельной нежностью кладёт ребёнка обратно. Это решение может стать её гибелью. Ценой — для неё и всех, кто верит в неё. — Глядя на тебя... я вижу своего сына. — Рука тянется к кинжалу на поясе, по привычке — без осознания. Но замирает. Её пальцы дрожат. Малыш смотрит на неё, не мигая, и на миг, лишь на миг, лицо его сливается с образом Телемаха. Её Телемах. Ему десять. Десять лет без матери. Он существует в ожидании того, что бы Пенелопа вернулась. Она знает — Одиссей, её Одиссей рассказывает сыну сказки, легенды, мифы. Про горечь утраты и вечную память о любви как у Апалона и Гиацинта; про последствия непослушания, как в случае с Икаром; возможно, даже и о ней. Но это не то. Ребёнку нужна мать. Настоящая. Пропахшая дымом, покрытая шрамами, уставшая, но мать. Иногда ей кажется, что она плохой выбор. Что он достоин кого-то иного. И всё же мысль о другой женщине рядом с её сыном заставляет её сжаться от ярости. Эгоизм? Может быть. Но такой эгоизм — зов крови. — Я сражаюсь за жизнь... — Жизнь этого ребёнка. За Елену. За женщин. За уважение. За то, чтобы имя женщины не звучало как приговор. За возвращение. За дом. — ...за дом, что с каждой минутой ближе.— Рука ложится на рукоятку клинка. Медленно. Будто каждая секунда — отдельное решение. Малыш лепечет что-то неразборчивое, гулкое, на своём языке. Пенелопа плачет. Но ведь это правильное решение, правда? Убить — это разумно. Это целесообразно. Это приказ. Проклятие богам. Проклятие Олимпу. —Я — лишь женщина! Она хочет крикнуть, но выдыхает. Еле слышно. Так, как женщины веками шептали друг другу в темноте. Потому что громкий голос женщины — табу. Потому что общество всегда делало всё, чтобы их не слышали. Рука с кинжалом поднимается. Выше. И выше. Размах. Малыш — улыбается. Пенелопа — рыдает. Она срывается с места, закручивается всем телом — и бросает клинок в угол. Тот глухо звенит, ударившись о камень. Пенелопа падает на колени перед колыбелью. — Я женщина. — Тихо. Не как оправдание. Не как признание. А как истина. Как клятва. Как начало новой эпохи.