Что-то случилось? | PG-13

umarme mich

Шелленберг сонно приоткрывает глаза, медленно моргая и чуть хмурясь. Потолок одновременно и знакомый, и нет; Шелленберг трет пальцами глаза, трет лицо, тихо, но тяжело вздыхая. Снова смотрит на потолок. Это был не первый раз, когда Вальтер просыпался в кровати Штирлица, и не первый раз он видел уже этот потолок… но спросонья никогда не мог его опознать. Задаваться вопросами из разряда “почему он снова здесь, если они даже не пили” он перестал уже раз на пятый, относя любые мысли схожего характера в раздел не просто чего-то “лишнего”, но еще и крайне бесполезного. Шелленберг переворачивается на бок и слегка вздрагивает. Макс лежит достаточно близко, лицом к нему, и слабый свет луны делает его лицо каким-то восковым, нереальным… Вальтеру не хочется продолжать ту мысль, что первая пришла к нему в голову. Никакой напряженной складки меж бровей, поджатых губ… Ресницы чуть заметно подрагивают, длинные такие, красивые… Вальтер жалеет, что Штирлиц лежит достаточно близко для того, чтобы все это рассмотреть, но недостаточно близко для того, чтобы тепло чужого тела проникало до самых костей. Шелленберг зябко ежится. Одеяло у Штирлица не было таким же теплым и тяжелым, под каким привык спать Вальтер у себя дома. Там он заворачивался в одеяло до ушей, ощущая приятную тяжесть, придавливающую его к кровати. Когда-то это помогало быстро засыпать, спать спокойно и крепко… Жаль только, что это было “когда-то”, в какой-то другой жизни. Вальтер просыпался по ночам уже даже не от звонков, он просыпался от каждого шороха, а почему проснулся сейчас… Да кто его знает? — Макс… — Вальтер говорит это тихо-тихо, совершенно не подумав о том, что делает. Он ведь не хотел его даже звать, имя само сорвалось с языка на выдохе, и Шелленберг замер в каком-то странном, неуместном испуге. Лицо Штирлица не изменилось — веки не дрогнули, он не нахмурился, — и Вальтер тихо вздыхает с каким-то облегчением. Ему всегда нравилось рассматривать лицо спящего заместителя… — Что такое? “Вот черт…” Что-то было удивительное в том, что Штирлиц умел просыпаться совершенно незаметно. Может… — Ты не спал? — шепотом спрашивает Вальтер, зарываясь лицом в подушку, будто прячась. Он боится, он хочет, чтобы Штирлиц что-то спросил. — Проснулся, — бормочет на выдохе Штирлиц и слегка ворочается, забавно потеревшись щекой о подушку. Вальтер чуть прикусывает губу, скрывая глупую улыбку. — Что-то случилось? Случилось?.. Шелленберг молчит минуту, другую, а потом снова смотрит на Штирлица. Тот так и не открывает глаза, и можно было подумать, что он снова заснул, хоть это было и не так. Он ждет. Вальтер знает это, видит, как неуловимо поменялось лицо, как сонная расслабленность сменилась едва заметным напряжением и у бровей появилась легкая складка. Прислушивается. Штирлиц точно прислушивается, чтобы не упустить даже легкий полувздох. Шелленберг осторожно касается кончиками пальцев щеки. Ведет аккуратно, медленно, ощущая подушечками жестковатую щетину, чувствуя, как напрягаются желваки, всего на несколько секунд, а потом Штирлиц выдыхает и сам чуть поддается этому прикосновению. Нет, не прижимается щекой к руке, как какой-нибудь кот, а просто снова позволяет себе расслабиться. Вальтер мягко проводит пальцами по пряди у виска, рассматривая седину. Шелленберг не помнит Штирлица без седины, она была у него даже тогда, в тридцать восьмом, когда Макс появился в Берлине и они впервые увиделись лично. Тогда, правда, это были редкие, серебристые нити, и приходилось всматриваться, чтобы их разглядеть. А сейчас… Шелленберг аккуратно заправляет прядь за ухо, пальцами мягко касаясь кожи. Почему же он проснулся? До рассвета еще несколько часов. — Ничего?.. — Вальтер тихо, чуть весело фыркает, проводя большим пальцем за ухом, положив ладонь на затылок Штирлица. Поглаживает осторожно, мягко, будто опасаясь. “Теплый.” Макс что-то совершенно невнятно мычит, сильнее утыкаясь в подушку. Шелленберг улыбается чуть шире, гладит ощутимее, перебирает пальцами короткие волосы и почему-то хочет извиниться. Глупость какая-то, все сплошная глупость, с первой и до последней секунды. — Обнимите меня. Штирлиц замирает на секунду, а потом поворачивает голову к шефу и приоткрывает глаз. Послышалось? Нет, точно не послышалось, но, может, Вальтер сказал что-то другое и Макс спросонья не разобрал? — Что? — Я не буду повторять, — слишком уж резко отвечает Шелленберг, лежа уже спиной к Максу. Он отвернулся еще в тот момент, когда Штирлиц замер. Нежелание что-то повторять шло точно не из вредности, а от стыда, что Вальтер вообще позволил себе сказать подобное вслух. Макс невольно улыбается, рассматривая чужой затылок. Шелленберг недовольно посапывает от злости на себя, от смущения, и эта капля смущения Штирлицу нравится больше всего. Он медленно, лениво зевает, закрывая глаза. Потом потягивается и будто бы совершенно случайно закидывает на Шелленберга руку. Случайное касание быстро перетекает во вполне осознанное, Макс обхватывает шефа за талию и крайне нагло притягивает к себе ближе, подкладывая под чужую голову руку. Шелленберг даже не успел и звука произнести, как оказался в теплом кольце рук, затылком ощущая мягкое, почти что горячее дыхание. Он лежит так пару минут, весь напряженный, а потом шумно выдыхает и неловко переворачивается в объятиях, чтобы прижаться, вжаться в теплое тело, уткнуться носом… Штирлиц улыбается еще шире от этой неловкой возни и поправляет одеяло, обнимает крепче, коротко прижавшись губами ко лбу. Чуть приподнимает голову, чтобы в шею носом было уткнуться удобнее и Шелленберг утыкается, вздыхает глубоко и постепенно обмякает в объятиях. Макс не говорит ничего, не спрашивает, только прижимает к себе шефа и гладит, гладит его по спине, вслушиваясь в тихое, глубокое дыхание.