И что же мы наделали... | R

sieh mich an

Вальтер лежал в обжигающе горячей воде, чувствуя, как она размягчает каждую ноющую мышцу, каждую забитую, уставшую связку. Пар застилал зеркало и керамику, превращая ванную комнату в подобие парилки, где можно было спрятаться, раствориться, перестать быть собой. Он закрыл глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове, но вместо мыслей возникали лишь обрывки ощущений. "Что ты наделал, Вальтер? — этот вопрос отдавался в висках пульсирующей болью. — Бригадефюрер СС. Начальник VI управления. И… это. Все это.” Стыд приходил волнами, он был горячий и едкий, как дым. Он позволял другому мужчине — своему подчиненному! — делать с ним такое. И не просто позволял — требовал, умолял, терял голову и контроль сильнее, чем от алкоголя, с которым они оба изрядно перебрали... Это было самое простое оправдание, и Вальтер отчаянно за него цеплялся. Влажная духота, казалось, только усиливала головную боль. Шелленберг глухо простонал и повернулся в воде, морщась, прижимая ладонь к виску. Извращенец. Содомит. Шелленберг кривил губы и все продолжал морщиться. Он не знает, что думать, что чувствовать, когда эти хлесткие слова, которые он часто слышал еще во времена работы в гестапо, были обращены уже в его адрес. И он, черт возьми, помнил. Весь вечер, собственную инициативу, наивно полагая, что количество выпитого коньяка сотрет или хотя бы притупит все воспоминания. Сколько раз уже такое бывало? Пять? Десять? Сколько раз он падал в полубеспамятстве на кровать, пьяно посмеивался, устраивая голову на плече Штирлица. Сколько раз слушал стук его сердца, чуть учащенный, но ровный, такой успокаивающий. Сколько раз отдавался этим пьяным поцелуям, уже не помня, кто потянулся первым? Так почему, почему сейчас... Вальтер дрожаще выдохнул и обхватил себя руками. Его бы точно стошнило, если бы в ответ на все эти воспоминания в нем что-то не откликалось. А следом проснулся страх. Холодный, рациональный, профессиональный страх. Макс. Штандартенфюрер фон Штирлиц. Практически идеальный сотрудник. Холодный, расчетливый и, к сожалению Шелленберга, далеко не всегда предсказуемый. Что, если он воспользуется этим? Что, если он аккуратно вычеркнет себя из этой постыдной ситуации? Шантаж. Компромат. Один намек, один шепоток в нужное ухо — и его карьере, его жизни наверняка придет конец. Он видел, как ломали людей за куда меньшие провинности. Он сам подписывал такие приговоры. “Может ли он использовать это против меня? — лихорадочно думал он, вжимаясь затылком в прохладный кафель. — Что, если все это просто часть какой-то игры, он не дурак, он может что-то тихо делать за моей спиной...” Вальтер провел руками по плечам, обхватил руками шею и опустил голову. “Но если так, то... зачем вся эта нежность? Эта безумная, разбивающая вдребезги заботливость? Это не вяжется с образом расчетливого манипулятора, потому что это было… искренне. Слишком искренне.“ И от этой мысли стало только страшнее. Потому что это значило, что он, Вальтер Шелленберг, попал в ловушку, из которой не хотел выбираться. Он провел рукой по лицу, смахивая с ресниц капли воды, и тихо, безнадежно рассмеялся сам над собой. Великий интриган, паук, плетущий паутины заговоров, попался в самую примитивную ловушку — ловушку плоти и нежности. И в этот момент в дверь тихо постучали. Сердце подскочило к горлу и замерло. У Вальтера перехватило дыхание, он весь застыл в воде, как будто это могло его спасти. За дверью раздался голос. Низкий, спокойный, без тени подобострастия или неуверенности. Тот самый голос, что шептал ему на ухо совсем другие слова несколько часов назад. — Можно зайти? И Вальтер… Вальтер снова рассмеялся. Тихим, сдавленным, истеричным смехом, который заставил его согнуться пополам в воде. Все это было до абсурда смешно. У него спрашивают разрешения. И спрашивает тот, кто видел его плачущим, умоляющим, теряющим достоинство. Тот, кому он сам… Боже, просто не думать об этом... "Можно зайти?" — звучало как самая изощренная насмешка над всей его иерархией, над всем его миром. Шелленберг откинулся назад, вытирая глаза, и крикнул, и его голос сорвался на неуверенный, сломленный смешок: — Дверь открыта! Макс стоял, уставившись в кафельный пол, словно узор на нем был самой невероятной вещью на свете. Его обычно пронзительный, всевидящий взгляд сейчас упрямо избегал зеркала, воды и — главное — того, кто в ней сидел. Он молча сложил в сухую раковину полотенца, какой-то, кажется, халат, оставил тапочки и все еще упорно не смотрел в сторону шефа. — Если нужно что-то еще... — Штирлиц сделал паузу, привычно сцепив руки за спиной, — я могу принести. Экономку я отправил по делам еще с порога, так что... Завтрак буду готовить сам. И, надеюсь, он будет съедобным. В этих простых, бытовых словах не было и тени превосходства или напоминания о вчерашней власти. Был лишь тихий, как будто бы даже смущенный человек, пытающийся заботой залатать дыру, прорванную в их привычной реальности. Внутри что-то странно разжалось. Штирлиц был или гениальным актером, или действительно ничего не замышлял... Вальтер все еще молчал, только сполз чуть пониже в ванной и положил голову на прохладный бортик. Да уж... Шелленберг внимательно рассматривал своего заместителя, у которого уже вполне отчетливо краснели уши. В этом даже было что-то очаровательное. Его явно сильно смущало происходящее, но он не уходил... Почему? Ему так было важно услышать ответ?.. — Макс, — тихо позвал Вальтер, и его голос прозвучал хрипло, но мягко. Штирлиц вздрогнул, словно от прикосновения, и его плечи напряглись. Он медленно повернул голову в сторону шефа, но взгляд так и не поднял. — Посмотри на меня, — на выдохе прошептал Шелленберг. Их взгляды встретились. В глазах Макса не было ни насмешки, ни жалости, ни желания воспользоваться моментом. В них была только... тихая растерянность, какая-то больная нежность, смущение, страх. И такая странная забота. Вальтер рассматривал лицо Штирлица, слегка улыбнувшись уголками губ. А потом лениво протянул руку, и капли воды скатились по его запястью. Он не стал приказывать, просто мягко подозвал жестом. Но Штирлиц понял его иначе — он не просто наклонился, он подошел и опустился на колени на мокрый кафель рядом с ванной, поставив себя вровень с сидящим в воде Вальтером. Шелленберг еще несколько секунд рассматривал лицо Макса вблизи. Обычно бы он искал опровержение, что-то, что противоречило бы словам, жестам, действиям, но сейчас он отчаянно искал подтверждения. А вот чему... Он не знал. Вальтер обвил его шею мокрой, горячей от воды рукой, и Штирлиц сам наклонился чуть ближе. Шелленберг улыбнулся шире, провел влажной ладонью по затылку, пальцами перебирая короткие пряди. Макс был несколько... Растерян, но ни на секунду на его лице не появилось чего-то, что можно было бы принять за отвращение. Вальтер потянулся и коснулся его губ своими — коротко, легко, почти невесомо. Его заместитель замер, но не отпрянул, не вздрогнул, а через несколько мгновений и вовсе ответил, чуть продлевая поцелуй. — Ничего не надо, — тихо прошептал Вальтер, слегка отстранившись и мягко пригладив растрепанные волосы Макса, с какой-то особой аккуратностью поправляя седую прядь у лба, — и... Не готовь пока ничего. Я хочу еще немного полежать, а холодный завтрак... Штирлиц слегка улыбнулся, но взгляд все же отвел в сторону, принявшись с небывалым интересом рассматривать плитку на стене за головой шефа: — Хорошо. Макс медленно встал, замер на несколько секунд, а потом мягко и коротко прижался губами ко лбу Вальтера перед тем, как отстраниться и выйти. Жарко и душно. Только выйдя из ванной, Штирлиц осознал, что дело было не в горячей воде. Он прижался плечом к двери в гостиную, потер пальцами горящие уши и медленно, шумно выдохнул. Весь этот вечер, эта ночь, утро — одна сплошная аномалия, которая полностью сбила все его внутренние компасы. А он, человек, чья жизнь зависела от идеальной навигации, просто заблудился в трех соснах. В голове была удивительная, пугающая пустота... Ne t’arrête pas… je… Штирлиц мотнул слегка головой и оттолкнулся от двери, заходя в гостиную. Он поднял с пола измятый пиджак Шелленберга, галстук. Не держал в руках слишком долго, просто не глядя кинул в кресло. Поднял с пола пустую бутылку коньяка. Doucement... s’il te plaît... comme ça... Макс медленно сел на край кресла и склонился, упираясь локтями в колени и закрывая ладонью глаза. Он ничего не понимал. Абсолютно. Это было хуже, чем провал какой-то важной операции. Там всегда был анализ, можно было выстроить логическую цепочку, понять ошибки, а здесь?.. Уже совершенно пьяный разговор, привычные подколки. Они даже о чем-то спорили, но спор был совершенно нелепый. Пауза. И Вальтер, который вдруг коснулся его запястья. Не как начальник, а как... Штирлиц не знал, как. У него не было категорий для этого жеста. Он просто не отдернул руку. И как кружилась его голова, не столько от алкоголя, сколько от нарастающей запретной близости, от пальцев в волосах, от шепота на ухо… Штирлиц зажмурился, будто прикладывая все усилия для того, чтобы выбросить из памяти это немыслимое зрелище — Шелленберг, потерянный, тихо умоляющий на французском. И что теперь? Утром, на трезвую голову, не осталось даже отмазок. Только факт, чудовищный и необратимый. Макс поднял голову, его взгляд блуждал по комнате, выхватывая следы вчерашнего хаоса: сдвинутое кресло со смятым пиджаком, пепельницу, опрокинутый стакан на столике. Хотел ли он действительно забыть произошедшее? Штирлиц не знал, а еще более неудобные вопросы отчаянно задвигал куда-то подальше. Но не думать совсем не получалось. Не может он выбросить из головы этот полностью растерянный взгляд, будто Вальтер сам был искренне поражен своими действиями. Не может забыть, как доверчиво к нему прижимались, как он сам чуть дрожащими пальцами оглаживал раскрасневшиеся щеки и целовал, целовал... Ему было не по себе. Не от стыда даже, а от осознания масштаба произошедшего. Все его опорные точки — служебная субординация, личные принципы, представление о самом себе — рухнули за одну ночь. Как же глупо это звучит... Что делать дальше? Дождаться Вальтера и сказать: "Простите, бригадефюрер, это больше не повторится"? Смотреть в глаза тому, кого он видел совершенно беззащитным и до боли, до отчаяния искренним? С чьих ресниц сцеловывал слезы и шептал что-то нежное? Вернуться к работе, к докладам, к совещаниям, делая вид, что между ними ничего не изменилось? Это было невозможно. Он снова опустил голову, закрыв лицо ладонями. Внутри не было злости, но и понимания, что делать дальше, — тоже. Только непробиваемый, тупой шок, и… И тихий, навязчивый вопрос, на который не было ответа: “И что же мы наделали, Вальтер?” Вопрос, который, он был уверен, задавал сейчас себе и Шелленберг, все еще находясь в ванной.