Ларен-I Вкус моря и войны

Ларен Дрифт

Война Пяти Королей

Дрифтмарк. 299 год от З.Э.

      «Чёрная Бета» ждала у причала. Её мачты, высокие, как сосны, царапали серое, точно рыбья чешуя, небо. Но я не видел их. Я видел лишь лицо отца, изрезанное морщинами, словно старая, потрёпанная карта, и серые, как свинец, что лежит на дне залива, глаза. В них была усталость, которую не смыть никаким приливом. — Ты с ума сошёл, сын, — сказал он, и его голос был хриплым, как скрип старой палубы. — Они нанимают мальчишек, чтобы те умирали. Не для того я учил тебя читать волну и ставить сеть, чтобы ты сложил голову за чужого короля, который даже не знает, что ты существуешь. Он не будет петь баллады о твоей доблести, он просто пошлет другого мальчишку, если ты не вернешься. Я стоял молча, глядя куда-то мимо его плеча, на шхуну, что под белыми, как снег, парусами шла к Королевской Гавани. Её киль рассекал воду, оставляя за собой след, похожий на дорожку из драконьего стекла. Словно дорога, ведущая в другой мир, о котором я мог только мечтать. — Я не мальчишка, — наконец ответил я. Слова вышли жёсткими, будто высеченными из камня. — Мне семнадцать. — Ты мальчишка, пока живёшь под моей крышей. Ты мой сын, Ларен, и я знаю, что тебе не по нутру эта жизнь. Я вижу, как ты смотришь на горизонт, как слушаешь рассказы чужеземных моряков в порту. Но на войне нет песен, только кровь и крики, а смерть не выбирает, кто герой, а кто нет. Вернись, Лар. Мы сражаемся с морем каждый день. Наша битва — это ловить рыбу, чтобы накормить семью, а не убивать друг друга ради чужой короны. Он положил тяжёлую, натруженную руку мне на плечо. Её вес был как якорь, который он хотел бросить, чтобы удержать меня на месте, привязать к этой земле, к этой жизни. Но мне было душно. Я хотел вырваться из его хватки, из-под этой серой крыши, из этого запаха рыбы и соли, который преследовал меня всю жизнь, как тень. Все эти годы я слушал его истории о старой славе Веларионов, о кораблях, что были быстрее ветра, о моряках, что покоряли самые дальние моря, и о драконах, что горели над заливом. Он сам рассказывал мне эти истории, и теперь он был удивлён, что я захотел стать частью одной из них. Я хотел быть частью этих историй, а не просто рыбаком, что перебивается с хлеба на воду. — Нет, отец, — сказал я. И это был не спор, а приговор. Я не стал спорить, не стал кричать. Просто посмотрел на него в последний раз, развернулся и пошёл. Он не сказал ни слова, но я чувствовал его взгляд на своей спине до самого порта, и мне казалось, что он такой же тяжёлый, как его рука. Я пересёк пристань, где меня ждал вербовщик, с лицом, похожим на мешок с золотом, и за несколько серебряных монет продал свою жизнь флоту Станниса Баратеона.       Я нанялся на «Чёрную Бету» не из-за короля и его притязаний. Мне было плевать на его корону, на то, чьё право на трон сильнее. Все эти лорды и их распри казались мне такими же далёкими, как Луна-Дева. Меня тошнило от запаха рыбы, от одних и тех же лиц в нашей деревне, от мыслей, что вся моя жизнь пройдёт на этой мокрой, солёной земле. Я хотел славы, приключений, чего-то, о чём будут слагать песни, а не просто байки у костра. Я слышал о пиратских капитанах, что покоряли Море Закатов, о воинах, что завоевывали целые города в Эссосе. Говорили, что война — это самый быстрый путь к богатству и почестям. Я поверил.       И я ошибался. «Чёрная Бета» не имела ничего общего с историями о великих кораблях Веларионов, которые я слышал от моряков. Здесь не было романтики, только тяжёлый, монотонный труд. Дерево пахло смолой, потом и страхом. Я постоянно чувствовал вонь трюмной воды, и она въелась мне в кожу. На причале я мог постоять за себя, но здесь любой старший матрос мог одним словом заставить меня почувствовать себя жалким щенком. Артак, боцман, старый, как Дрифтмарк, с лицом, похожим на изъеденное солью дерево, смотрел на меня с недоверием. "Твоя кожа пропахла рыбьей чешуей, а не запахом битвы, парень. Пока что", — сказал он мне однажды, и эти слова жгли меня, как соль на ране. Они напоминали мне о том, кто я, и о том, кем я ещё не стал.       Мои руки покрылись мозолями, а спина ныла от бесконечных часов работы с парусами и снастями. Каждый день был похож на предыдущий: я тащил канаты, драил палубу, поднимал и опускал паруса, которые казались тяжелее, чем камень. Я учился дисциплине не по своей воле, а под крики боцмана, старого, лысого, как валун, с голосом, который, казалось, был рождён, чтобы ломать хребты таким, как я. Он звал меня «рыбьей требухой» и «принцессой Дрифтмарка», а старые матросы смеялись над моей неуклюжестью, показывая на мои мозоли. Я не обращал на них внимания. Я выжидал. Я делал свою работу, но при этом наблюдал. Я слушал их истории о бурях, что гнули мачты, о битвах, что окрашивали море в алый цвет, и о золоте, что можно было достать из чужих карманов. Я впитывал каждое слово, как губка, пытаясь понять, что ждёт меня впереди, и надеясь, что смогу найти в этом хаосе что-то для себя.       Единственным моим утешением был Ренни. Старый рулевой с густой, как пакля, бородой, пропитанной солью и ветром, и вечно хмурым взглядом. Он служил ещё при Роберте, пережил не один мятеж и знал море лучше, чем я — свою ладонь. Он не смеялся надо мной, когда я путал снасти или не мог сладить с парусом, как другие. Вместо этого он молча подходил, его тяжёлая, загрубевшая рука ложилась на мою, и он показывал, как надо. Он не скупился на полезные советы, и его слова были для меня важнее, чем все приказы капитана. Он научил меня отличать шторм по полёту чаек и доверять не людям, а своему чутью. «Слушай ветер, парень, — говорил он мне, пока я стоял на вахте, — и он расскажет тебе больше, чем любой лорд. Не смотри на флаги, смотри на облака. Короли приходят и уходят, а море остается». В его голосе не было ни капли насмешки, только усталая мудрость, которая, казалось, тянется из глубин столетий. Он не говорил, почему мы здесь и зачем нам это нужно, но его слова были для меня важнее, чем все приказы капитана.       Я видел Давоса Сиворта издалека, когда он приходил на «Чёрную Бету» отдавать приказы. Я, как и остальные, был занят своей работой и видел его лишь мельком. Я ожидал увидеть лорда, но перед нами стоял человек, похожий на моего отца, на любого другого честного моряка. У него не было ярких одеяний и золотых украшений, только простая одежда и спокойные, умные глаза. Он был одним из нас, просто поднявшимся выше, и это казалось невероятным, почти сказочным. Другие матросы смотрели на него с уважением, и в их голосах не было насмешки, как когда они говорили о лордах. Он не хвастался своим положением, но его слово было законом. В этот момент я понял, что моя мечта не так уж далека, что можно подняться из грязи, если ты верен своему делу и своему королю, что можно стать кем-то значимым, не имея знатного имени.       Но это было до того, как нас собрали в поход. Теперь я видел, как под свинцовым небом Драконьего Камня выстраиваются боевые корабли. Воздух стал плотным, тяжёлым от запаха металла, пота и смолы. Лязг точащегося оружия смешивался с низким, утробным рокотом волн, разбивающихся о скалы. Мы были всего лишь одной маленькой щепкой в этой громадине, и я видел на лицах людей не стремление к победе, а решимость, смешанную с отчаянием. Нам сказали, что наш путь лежит к Штормовому Пределу, что мы должны прорвать осаду и доставить помощь тем, кто верен Станнису. Это была не битва флотов, а гонка со временем и судьбой. Нам говорили, что лорд Ренли не отступит и что мы должны быть там, пока не поздно.       Завтра начнётся наше путешествие. Я должен был доказать всем, и себе в первую очередь, что я не просто рыбак. Наш путь пролегал через Узкое море. С каждым днём оно становилось всё злее. Холодный ветер, дувший с востока, гнал по волнам, и «Чёрная Бета» тяжело кренилась, скрипя всем своим нутром, будто жаловалась на свою участь. — Море не любит, когда ему говорят, куда идти, — прохрипел Ренни, прикуривая трубку. Его густая борода трепалась на ветру, а глаза следили за горизонтом, будто он знал, что там, за этим свинцовым небом, нас ждёт нечто худшее. — Оно хочет, чтобы ты шёл за ним. Короли, однако, так не думают. Вот и получается, что мы идём напролом, а море показывает нам, кто здесь настоящий король. Я чувствовал, как холодная соль оседает на губах, и её вкус был горьким, как моё решение. Я держался за фальшборт, глядя на тёмные, пенящиеся волны, которые с каждым мгновением становились всё выше, будто желали поглотить наш маленький корабль. — Думаешь, будет шторм? — спросил я, чувствуя, как ветер вырывает слова из горла. Ренни медленно выпустил струю дыма, и она тут же растворилась в воздухе. Его взгляд не отрывался от горизонта. — Хуже, парень, — ответил он, и в его словах не было ни грамма насмешки, только усталая мудрость. — Шторм — это просто шторм. Здесь пахнет бедой. Я учуял это, когда мы только вышли из-за мыса. Ветер несёт запах дыма и крови. Я знаю этот запах. Это не запах битвы, что закончилась, это запах битвы, что ждёт нас впереди. Не смотри на флаги, смотри на облака. Короли приходят и уходят, а море остаётся. И оно не на нашей стороне.       Мои руки, покрытые мозолями, вцепились в мокрый, холодный борт, и я почувствовал, как сердце ухнуло в живот. Меня била дрожь не от холода, а от осознания того, насколько хрупка наша скорлупа перед этой стихией. Мы были игрушками в руках двух королей и огромного, равнодушного моря. Ренни был не просто моряком, он был пророком, и его слова были для меня страшнее любого шторма. Всю дорогу я думал о словах отца. Он говорил, что в море нет песен, только кровь и крики, но он ошибался. В море были песни, но они были мрачными, исполненными страхом и отчаянием, они пели о бурях и кораблекрушениях, о смерти и о забвении. Я знал, что мой отец был прав, но я не мог повернуть назад. С каждым днём, проведённым на «Чёрной Бете», я чувствовал, что становлюсь другим человеком.             Мозоли на моих руках были уже не просто мозолями, они были отметками, что я не просто рыбак, а что я часть этого корабля, этого флота, этой войны. Но шторм — это была только первая часть испытания. Когда мы вышли из-за мыса и увидели Штормовой Предел, я понял, что всё, что было до этого, было всего лишь разминкой. Над замком висел густой туман, и я видел только силуэты боевых кораблей, что окружили его, будто стая хищных рыб. И их было намного больше, чем у нас. Это был не флот, а целая стена. Тяжелые, неповоротливые дорнийские галеи, украшенные копьями и дикобразами, теснили корабли Штормового Предела. Флаги Ренли Баратеона, с коронованным оленем на зеленом поле, казались слишком яркими и праздными в этом мраке. Я чувствовал, как земля под ногами начинает дрожать от залпов катапульт и орудий, и это был самый страшный звук, который я когда-либо слышал. Это не был шум, это был крик, крик войны, и он пронзил меня до самых костей.       Команды пронеслись по палубе, хриплые и резкие, как крики чаек. «Готовь шлюпки! Живее, псы морские!» Боцман Артак, чье лицо было похоже на старую, изъеденную солью деревяшку, размахивал кулаками, подгоняя нас. Ноги скользили на мокрой палубе, и каждый был занят своим делом: кто-то спускал на воду длинные, неуклюжие шлюпки, кто-то перетаскивал на них мешки с припасами и ящики с оружием. Ветер трепал волосы и доносил до меня запах дыма, крови и страха, и я понял, что слова Ренни были пророчеством.       Наша шлюпка, тесная, скрипучая, качалась на волнах, как ореховая скорлупа. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и я чувствовал запах чужого пота и страха. Рядом со мной сидел Ренни, молчаливый и сосредоточенный. В его глазах не было страха, только усталая решимость. Он передал мне старое, поцарапанное весло, и его рука была тяжелой и шершавой. «Греби, парень, — прохрипел он, — и смотри, чтобы не выронил. В воде ты будешь уже не нужен никому, даже богам».       Гребли мы все вместе, подгоняемые криками боцмана. Волны захлёстывали борта, и я чувствовал, как меня обдаёт ледяной водой, но я продолжал грести, чувствуя, как мои руки наливаются свинцом. Я не видел ничего, кроме спины человека впереди меня, его мокрых волос и тяжёлого дыхания. Я слышал крики, что доносились с берега, и понимал, что это не просто крики. Это были крики людей, которые сражались и умирали. Это был крик войны.       Наконец, наша шлюпка с хрустом врезалась в мокрый песок. Я выпрыгнул первым, и мои ноги тут же утонули в холодной, липкой грязи. Я огляделся вокруг, и то, что я увидел, было страшнее любого шторма. Всюду валялись сломанные щиты, обломки кораблей, тела, накрытые флагами, и просто тела. Воздух был наполнен запахом крови и горелого дерева. Мне казалось, что я попал в ад. В этот момент я понял, что всё, что я когда-либо слышал о войне, было ложью. Это была не слава, не честь, а просто кровь и грязь. Я взглянул на замок, который возвышался над нами, серый, неприступный. Я чувствовал, что моё путешествие только начинается, и оно будет долгим и опасным. Но я не мог повернуть назад. Мост был сожжён.