Глава 1. Вопрос уголовки

В Санкт-Петербургском государственном университете в аудитории 340 на третьем этаже должна была проходить пересдача уголовного права у студентов четвёртого курса юридического факультета. Был май 2020 года, и отовсюду веяло теплом — не только весенним, но и человеческим, обволакивающим и мягким. К этому теплу примешивался душистый, пьянящий запах распускающейся сирени с улицы. На сей раз Толян Смирнов, он же Мозговой, будучи на этот семестр студентом новой группы, уже был уверен в успехе. Пересдача этого экзамена с ненавистным Афанасием Дмитриевым была просто очередным кругом ада, чего Толян не чувствовал здесь, в СПбГУ. Атмосфера вокруг была деловой, но лишённой того леденящего страха и напряжения, что он помнил в Новосибирске. Здесь пахло не коррупцией, буллингом и злобой, а свежей типографской краской нового привоза учебников и кофе из буфета, где девушка-бариста Маша даже запомнила имя Толяна и его предпочтение — двойной американо без сахара. «Сам факт того, что я здесь, в Питере — уже победа, — размышлял Смирнов, чувствуя, как его тело, долгое время сжатое, как пружина, наконец-то расслабляется. Впервые за долгое время он мог вдохнуть полной грудью, не ожидая удара в спину или ядовитого плевка в лицо. — В Новосибирске я чувствовал себя как в клетке, которую постоянно трясли и в которую плевали. Дмитриев, Молоткова, Рогов, Тихонов, Костенко... Эти имена вызывали спазм в желудке, но после психушки уже не страх, а омерзение. Здесь же, в СПбГУ, я наконец дышу. И плевать, что пришлось доказывать свои знания и переводиться, это несравнимо с тем моральным давлением, которое я пережил. Алёна Романенко была права: убежать — это не слабость, это тактическое отступление и сохранение себя. Но самое главное — это покой. Свобода от их наглых, злобных рож. И я здесь, чтобы завершить начатое, получить этот вонючий диплом, а затем стать творцом, который может себе позволить заниматься творчеством, не будучи затравленным этой долбаной системой». Толян вспомнил свой прилёт в Санкт-Петербург 17 июня 2019 года. Он был измотан дракой в подъезде, перелётом и нервным напряжением. Первые дни он провёл в каком-то оцепенении, постоянно вздрагивая от звонков, ожидая, что «усатый таракан» Дмитриев найдёт его и здесь. Это была паранойя, оставшаяся после месяцев травли, словно фантомная боль от ампутированной надежды. Но Алёна Романенко и деканша юридического факультета Ирина Петровна Свиридова помогли ему. Алёна, сломленная, но не побеждённая, стала для него маяком. Она рассказала, пересказывая то, что писала Смирнову в переписке, как «новосибирская пятёрка» приезжала к ним на аккредитацию и устраивала террор, как чуть не довела её до срыва. Она не просто пересказывала — её голос дрожал от пережитого унижения и скрытой, жгучей ярости. — Они смотрели на нас, как на дерьмо, Толя, — говорила Алёна, когда они со Смирновым сидели в кафе «Международное» на Рубинштейна, а официант, весёлый литовец Ляонас Катинас, принёс им кофе с булочками. — Как будто мы этим членососам по гроб жизни обязаны. Они наслаждались нашей болью. Они говорили, что моё желание сниматься в кино «аморально» и позорит честь университета. Я чувствовала себя так, словно меня судят за моё право дышать! И всё из-за этого вонючего Дмитриева. Он — самый ядовитый, змея в рубашке с лейтенантскими погонами. Деканша Свиридова, сама уставшая от академической коррупции, приняла Толяна, увидев в его глазах боль и талант, несмотря на то что сама тогда покрывала новосибирцев, боясь испортить отношения между вузами. Но теперь, когда скандал выплеснулся в медиа, её мнение изменилось. Она увидела в Толяне не просто студента, а символ сопротивления, и его история стала для неё последней каплей. — Мы не любим здесь тех, кто ломает людей, Анатолий, — сказала она ему тогда, глядя прямо, без лишней жалости, но с твёрдым уважением. Её кабинет был строгим, но в голосе чувствовалась какая-то натуральная, материнская забота. — Учитесь спокойно. Мы вас прикроем. Наш университет — цитадель знаний, а не газенваген и не камера для пыток. Забудьте о том, что было. Теперь вы здесь. И у вас есть возможность начать заново. Он глянул на своих одногруппниц, Таню Елизарову и Катю Тихонову. Вся компания стояла перед аудиторией, ожидая преподавателя. Таня была сосредоточена, с конспектом в руках, а Катя выглядела расслабленной и сияющей. — Девки, я вот слышал, Сергеев добрый, как... Сука, с кем сравнить-то? — Смирнов попытался найти сравнение. — Короче, как та бабулька из сказки про пряничный домик. Да, та только разыгрывала добрую, но ведь я про этого Сергеева на потоке слышал хорошее. Говорят, он может поболтать с тобой о Джеймсе Бонде и «Крёстном отце» прямо перед зачётом. — Если говорят, значит, не враньё, — улыбнулась Катя, проводя рукой по своим шикарным светлым волосам. Её глаза светились каким-то странным, чуть ли не навязчивым дружелюбием. — Это тебе не НГУ, где творился грёбаный концлагерь, как я слышала. Там, говорят, атмосфера была, как на допросе. Я представить не могу, как ты там выжил. — Концлагерь — это ещё мягко сказано, Катюш. Это была натуральная инквизиция, — Таня скривилась. — Хорошо, что ты, Толь, оттуда сбежал. Мне кажется, вам там просто душили волю к жизни. Вдруг мимо пронёсся третьекурсник Илья Попов. — Серёга! Серёга, блядь! Да где Серёга Захаров, ёб твою мать?! — суетился он, отчаянно оглядываясь. — Серёга Захаров из 420-й где? — Ты про старосту нашего? — спросила Таня, глядя на Илью. — Серёга на старостате. — Блядь... — сокрушённо повесил голову Попов. — А я ему конспект его за третий курс отдать хотел по уголовке. Очень пригодился. — Давай тетрадку мне, я ему передам, — вызвался Толян. Он охотно принял тетрадь в 96 листов у товарища и сунул в рюкзак. — Ладно, шуруй, скороход. Позже увидимся. Удачи. Попов махнул рукой, улыбнулся и уже менее суетливо ушёл. Забулькало уведомление в телефоне Смирнова. Толян заглянул в Telegram. Писал ему Алексей Александрович Сергеев, преподаватель уголовного права. Особо в сообщение Смирнов не вникал, но главное всё же прочитал: «Анатолий Петрович, учитывая все обстоятельства и Вашу безупречную подготовку по курсу, пересдача отменяется. Ставлю автомат. Поздравляю!». — Девчонки, Сергеев этого... — начал Толян. Переварить сообщение преподавателя было сложно. — Короче, автоматы нам ставит. Всем по четвёрке. Я хуею, дорогая редакция... С чего это такая удивительная, прямо скажем, щедрость? Вроде ж ничего такого, казалось бы. Мура какая-то! Как будто какая-то сказка. — Ты чего, Толь? — с участием спросила Катя одногруппника, подходя ближе и заглядывая ему через плечо. — Да я не въезжаю никак, чего это с Алексеем Александровичем такое сегодня, — ответил Смирнов, потирая затылок. — Назначать пересдачу, а потом с бухты-барахты хуяк — автоматы, говорит, ставлю. Кто там его знает, чем он руководствовался, но это одновременно и интересно, и непонятно. Какая там муха его тяпнула, интересно? Или под магию какую попал? Ладно, не суть. Преподов, буду честен, хуй поймёшь. Как моих издевателей в Новосибирске. Эти были просто исчадьями ада во плоти. Ну, а про мой и Игоряновский самосуд над уродами, я думаю, вы знаете. Такой пизды никто никогда не получал. Ну, разве что те гопники, от которых меня Игорян спас, когда я после пересдачи семинара у одной крысы со своей подругой с гуманитарки в кафе пойти хотел. Те-то сразу ретировались, да и бой был неравным, а вот с преподами... — ...Махались четыре на четыре? — закончил за Смирнова внезапно подошедший Сергеев. Он явно был в хорошем расположении духа, и его глаза весело блестели. Его появление было бесшумным, словно он материализовался из воздуха. — Это было необходимо, Алексей Александрович. Эти, простите за выражение, козлы вонючие сами того хотели, — ответил преподу Толян, ничуть не смутившись. — Ну, и да, доброе утро. — Ыгы, весьма доброе, — улыбнулся Сергеев студенту. — Слышал я за эту историю довольно много, эти бюрократы действительно слишком далеко зашли. Вы, Анатолий Петрович, я вижу, человек стойкий, сильный. И друзья у вас... Ух, кровь с молоком! Это вам не сало с шоколадом есть. Настоящая команда. Толян почувствовал, как в груди поднимается волна адреналина, когда он вспоминает ту драку. Он снова видел перед собой разъярённое, усатое лицо Дмитриева, его наглую ухмылку, которая слетела с лица в тот самый момент, когда кулак Игоря Радаева прилетел ему в грудь, заставив его согнуться. Он вспоминал, как Лёха отчаянно пытался укусить Костенко, как Даня с размаху ударил Тихонова, и как Павел Ильич ловким броском отправил Рогова в полёт. И, наконец, он вспомнил свой собственный, оглушительный удар головой в живот Дмитриева. Это было не просто избиение — это был акт возмездия, долгожданный и справедливый. Это была справедливость, за которую они с Игорем и друзьями готовы были пойти на всё, ни о чём не жалея. — Однако ж самосуд самосудом, а справедливости-то всё же человек добился, я так поняла, — встряла в разговор лаборантка Ксюша Кузнецова, заместитель куратора группы Мозгового. — Кто не понимает словами, понимают... сами знаете чем. — Привет, Ксюш. Ага, в эквиваленте мощнейших звездюлей им отплатили за мои нервы, — улыбнулся Ксюше Толян, обнимая её. — Так не махался никто с моего тогдашнего потока, это я могу сказать точно. Я тебе, Антоновна, так скажу: за справедливость и кулаками помахать — всегда пожалуйста. Ибо добро должно быть... — С нехеровыми такими кулаками, — подметила Кузнецова, понимающая, к чему ведёт Смирнов. — Я ведь, тебя увидев, сразу поняла, что ты тот самый герой, который не носит плаща и умеет смешиваться с толпой. — Просто ситуация требовала обнажить кулаки, — честно сказал Толян. — Я знаю, что мне светил либо штраф, либо тюрячка, но знаешь, что по итогу вышло? Один уволился сам, остальных отстранили временно. Да ещё штрафанули на охеревшую сумму. Что-то там... более ста косарей, во. Чего дальше с этими чмырями будет, не знаю, да и знать не хочу, ну их в жопу. — Ну и пошли они к козе в трещину! — весело сказал Сергеев. — Видал я таких «преподавателей», когда в Новосибирске в 2018 был на аккредитации. Между прочим, ваших, Анатолий, тоже. Ну и мерзкие люди, я вам скажу! Особенно этот... С усами, в малиновой рубашке. Как его бишь... Дмитриев, кажется. Неприятный тип. У него взгляд, будто он готовится тебя зарезать, а не экзаменовать. Алексей Александрович вспомнил Дмитриева. Он был нахальным, самоуверенным, с начальственными замашками. Он тогда нагло заваливал студентов, особенно творческих, и открыто вымогал взятки и угрожал студентам. Сергеев, будучи принципиальным и честным человеком, пытался поговорить с ним, но тот лишь смеялся и отвечал: «У нас свои порядки, Алексей Александрович. Студенты — это просто сырьё, которое надо отсортировать. Кто не годится, тот идёт на отчисление». Тогда Сергеев понял, что перед ним не преподаватель, а настоящий коррупционер, считающий себя вершителем судеб. И в нём закипела ярость, но он сдержался, чтобы не нажить врагов в чужом городе. Теперь, услышав историю Толяна, он почувствовал глубокое удовлетворение, как будто это была компенсация за то, как сломали его бывшую студентку, Алёну Романенко. — Ага, столько крови мне попил, что я его просто убить хотел, — сознался Мозговой. — Жаль, что не убил. У него везде общество потребления да сектанты, а сам-то... Говно, извиняюсь, на палочке. И торчит у него эта палочка... Из седалища. Знай себе только вербальную грязь на студентов выливает да видосы свои жалкие снимает, где всех, кого только может, закидывает оскорблениями. Я ему на видео про меня даже ответить не погнушался. Снял реакцию да на канал выложил. Вот у него жопа сгорела, как мне потом мой бывший англичанин рассказывал! Такого резонанса я от этого ролика даже не ожидал. Плюс часть моих страданий монетизация с этого видео покрыла. — Вы один из тех, кто не побоялся и ответил этому усатому таракану, — произнёс Сергеев, с уважением кивая. — Ребята, кладите зачётки, я вам проставлю отметки. Когда появится ваш староста, я ему скажу, чтобы он отнёс их в деканат. Остальным, кто не пришёл, в таком же формате проставлю отметки завтра и заполню ведомость. Свобода — это тоже заслуженная оценка. Студенты, переглянувшись в недоумении и растерянности, послушно положили зачетки на край стола и потянулись к выходу, не веря своему счастью. Толян подошёл к Кате. — Катюш? — обратился он к девушке. — Да, Толь? — Это... Спасибо за поддержку в комментариях под постом, который я писал, когда только в Питер прилетел. Мне очень приятно. И я рад, что мы с тобой познакомились. Ты — очень светлый человек. — Нет, ты, — игриво сказала Тихонова, широко улыбаясь. — От твоих видео и историй такое тепло, которое... Ну, я не знаю... Которое я всегда хотела чувствовать, но мне его будто недодали. Ты настоящий человек, Толя. — Ну так... Люблю ретро и винтаж, поэтому стараюсь в своём контенте использовать глубокое погружение. Как ребёнок конца девяностых, я погружаюсь прямо в них. — А я тоже люблю винтаж. Помнишь, я тебе в Инстаграме кидала в директ видео со своей коллекцией винила? Вот это всё из коллекции моих родителей. Настоящие сокровища. — Классная коллекция. Ну, и ты. — И ты, Толь. Спасибо тебе, — Катя неожиданно взяла одногруппника за руку. Её ладонь была мягкой и тёплой, но хватка — слегка настойчивой. — Пойдём погуляем? — Не против, — с готовностью ответил Смирнов. Они с Тихоновой вышли из здания университета и зашагали по улице, держась за руки. Катя время от времени внимательно смотрела в глаза Толяну. В воздухе витало ощущение чего-то нового и неизведанного, словно начало новой главы в жизни Толяна, полной сюрпризов и неожиданных поворотов судьбы. Отъезд в Санкт-Петербург был для Толяна не просто сменой города, а побегом. Побегом от давящей, токсичной атмосферы, которую создали его бывшие преподаватели в НГУ. Он невольно вспоминал слова Тамары Кнопкиной, которая убеждала его, что «самое главное — это быть в безопасности и не позволять никому себя сломать». Её поддержка, а также поддержка друзей и наставников — Игоря, Павла Ильича Красновского, Евгения Сергеевича Литвинова и Виктора Демидовича Апрельского — стали той соломинкой, за которую он ухватился, чтобы не утонуть в отчаянии. Процедура перехода в СПбГУ была сложной, но Толян справился. Ему помогла Алёна Романенко, бывшая студентка СПбГУ, которая отчислилась оттуда годом ранее. Она предоставила ему контакты декана Ирины Петровны Свиридовой, и тот, узнав о ситуации, пошёл навстречу. Деканат СПбГУ был хорошо осведомлён о «новосибирской пятёрке», поскольку они проводили у них фальшивую «аккредитацию». Оказалось, что у них тоже были проблемы с этими преподавателями, и они с радостью приняли Толяна, увидев в нём не только талантливого студента, но и жертву несправедливости, чья история стала медийной бомбой. Толян и Катя шли по тихим улочкам Санкт-Петербурга. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки розового и оранжевого. — Классно всё-таки, что ты здесь, — сказала Катя, прижимаясь к руке Толяна. — В Новосибирске у тебя был сплошной ад, а здесь... здесь ты будто снова живёшь. — Я здесь просто доучиваюсь, — ответил Толян. — Ну и, конечно, наслаждаюсь жизнью. Чувствую себя наконец свободным. — А твои преподаватели в НГУ... Молоткова тоже так ужасно преподавала, как Дмитриев? — спросила Катя, и в её голосе прозвучал неподдельный интерес. — Да, Молоткова была просто мразью, — Толян усмехнулся. — Она постоянно наезжала, говорила: «Вот зачем тебе твоё творчество? Оно тебя до добра не доведёт». Как будто они сами никогда в жизни ничего не создавали, кроме экзаменационных вопросов и проблем. В отличие от неё, Александр Петрович Алексеенко здесь — золото: не вымогает взятки, не оскорбляет студентов и не строит из себя всезнайку. Молоткова же, кстати, ещё и взятки брала. С меня требовала, с других ребят брала. Она вообще считала, что финансовое право — это не для всех, а только для избранных. И заваливала тех, кто ей не нравился. Алексеенко здесь — полная её противоположность, но по степени душнилы — ну, если честно, не хуже. Разве что Алексеенко здесь не такой, как она. Как бы тебе объяснить... Он, короче, добрый волшебник, который заставляет тебя учить, но не ломает. — Я поняла, — кивнула Катя. — Здесь вообще преподаватели лучше, чем в НГУ. — Да. Сравнивать с теми тиранами из НГУ просто бессмысленно. Они все были одним большим кошмаром. Особенно Дмитриев. Но не будем о плохом. На лице Кати промелькнула тень. Она что-то хотела сказать, но замялась. — Что-то не так? — спросил Толян, заметив, как Тихонова замялась. — Да так... Ничего. Алёну Романенко вспомнила, — ответила Катя, при этом отводя взгляд в сторону. Её губы сжались в тонкую линию. «Ты гляди, сука, в сторону смотрит! — ехидно отметил про себя Смирнов, включая режим внутренней настороженности. — Смотри, как взгляд потух, когда имя Алёнкино назвала! Я же знаю, Алёна мне рассказывала, как Катька её предала, слив информацию о съёмках этим гондонам, чтоб те ездили и донимали Макса и съёмочную группу. Игорь тоже вроде что-то такое рассказывал, цитировал комменты Свиридовой под видео про драку с этими скотинами в подъезде. Катькина доброжелательность кажется… слишком идеальной, как сахарный сироп, под которым скрывается яд. Как будто зависть к Алёнке чувствуется. Но Алёнка молодец, что выкарабкалась, ушла из этого гадюшника, а Катька — ну, я не знаю, стоит ли полностью доверять. Мне не хочется снова влезать в грязь. Надо быть осторожным, следить. Жопой чую, проблем от неё будет вагон. Глаза, сука, добрые, но это явно маска. Алёна ведь предупреждала, что Катька не любит, когда кто-то лучше неё. Её улыбка похожа на красивую, но холодную статуэтку». Толян хорошо знал Максима Рыбникова, своего любимого питерского независимого режиссёра, и понимал, что он просто так никогда бы не пошёл на поводу «крыс». Однако при мыслях о том, как на Максима надавливали его враги, ему становилось немного не по себе. Вдруг Смирнов вспомнил, как Алёна скидывала ему фото себя с Полиной Иващенко — сексапильной блондинкой с шикарной фигурой и испепеляющим взглядом, которая была для Алёны лучшей подругой. Ныне она училась на третьем курсе. «Толя, это Полина Иващенко, моя подруга. Лучше Катьки в сто раз. Никакой фальши. Она, как и её подруги Даша Корнеева и Катя Морозова, из тех, кто никогда бы меня не кинул. А Тихонова — просто ядовитая змея, которая ждёт своего часа. Катьку я опрокинула, когда подвернулся момент! И не жалею!» — писала тогда Алёна. Толян, не вникая в детали, ответил в голосовом сообщении очень коротко, но ёмко: — Очень красивая. И крутая, наверное. Рад за тебя, Алён, что у тебя такой человек. Сука, мне до сих пор покоя не даёт, как Катька тебя сдала… — Ты говорил, у тебя друг музыку к фильму, в котором играла Алёна, писал? — перевела тему Катя, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Ага, — кивнул Смирнов. — И музыка классная, и, я думаю, фильм не хуже. Но я думаю, Игорян ещё много менять будет, потому что ему часто что-нибудь не нравится в музыке. Партитура — вещь динамически изменяющаяся. — А классно Алёнка этих уродов там... — начала Катя, но её голос звучал как-то неуверенно, с примесью неприязни. — Ну, в общем, она рассказывала, что там, на предзащите магистерской Ксюши Ефимовой с пятого курса, ваша пятёрка нагло освистала доклад на тему «Административные меры наказания в уголовном праве на примере превышения полномочий преподавателем в высшем учебном заведении». Ты представляешь, свистели в десять пальцев, топали ногами, оскорбления орали! И Алёна в образе Леди Икс спасла Ксюшу. Она тебе рассказывала? — Да, рассказывала, — Толян улыбнулся, вспоминая рассказ Алёны. — Она рассказывала, как Аня Никулина, секретарша юрфаковская, ей сказала, что их кто-то из верхушки вашей покрывал. Я в подробности, правда, не вдавался, сейчас это особо не играет какой-то роли. — Алёна очень талантливая... — произнесла Катя, с трудом выдавливая из себя эти слова, — …и красивая. Я всегда очень хотела быть похожей на неё. А она... Она меня не замечала. — Катюш, ты не хуже, — Толян остановился и посмотрел ей в глаза, стараясь быть искренним, но сохраняя внутреннюю настороженность. — Ты очень добрая, умная и красивая. Не надо ни на кого равняться. Надо быть собой. Твоя собственная правда гораздо важнее, чем чья-то недостижимая маска. Катя улыбнулась. — Спасибо, Толь. Ты очень хороший. Они продолжили идти по улице, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Толян чувствовал, что они с Катей очень похожи. Они оба были немного одиноки в этом большом городе, оба искали понимания и поддержки. И, кажется, нашли её друг в друге. Но Толян знал: он должен держать глаза открытыми. В этой новой, спокойной жизни, возможно, таилась новая, более тонкая угроза. И эта угроза обладала грудью второго размера, светлыми волосами и ласковой, но не очень приятной улыбкой.