Глава 2. Дозвониться до небес

Толян, лёжа на кровати в своей комнате номер 163 в третьем общежитии СПбГУ, загружал ВКонтакте фото, которые они наснимали с Катей во время прогулки как по территории университета, так и по Невскому проспекту. Каждое фото было наполнено электрической атмосферой города, его улиц, его старой и новой архитектуры, а также хорошим настроением и какой-то неуловимой питерской свободой, которая обволакивала и успокаивала. Было несколько фото, где Толян и Катя были вместе. На них они выглядели такими счастливыми и такими умиротворёнными, что казалось, что не было того ужаса, который Толян пережил в Новосибирске. Их с Катей головы соприкасались, а глаза светились. За время, что они гуляли, они успели съесть мороженое, прогуляться по набережной, где Толян впервые почувствовал не давящую, а вдохновляющую тяжесть истории, рассказать друг другу о своих любимых книгах, фильмах, играх и музыке. Толян был удивлён, как много общего у него с Катей. Он обнаружил в ней родственную душу, которая, как и он, ценила винтаж, искренность и глубокое погружение в искусство. «Чёрт возьми, она действительно... крутая, — думал Смирнов, глядя на улыбку Тихоновой на фото. — Может, Алёна просто преувеличивала, когда говорила, дескать, Катька крыса? Или Катька действительно изменилась? Люди меняются, или это всего лишь маска? Хер знает. Сейчас я просто наслаждаюсь моментом. Впервые я чувствую, что мне по-настоящему рады, что меня не судят и не пытаются сломать. Этот город принял меня, как родного, в отличие от того рассадника мракобесия. А если я буду сомневаться насчёт Катьки, я спрошу у Игоря, вдруг подтвердит. Его интуиция меня ещё ни разу не подводила. Игорь — мой главный детектор правды». Как только фото были загружены, экран телефона погас, и тут же раздался звонок. На экране высветился номер с кодом Новосибирска. Толяна пронзил холодный укол тревоги, словно ему в спину снова воткнули нож, но на этот раз лезвие вошло не до конца — он был защищён Санкт-Петербургом, как бронежилетом. — Алло? — Декан юридического факультета Новосибирского государственного университета Дмитрий Алексеевич Солдатов. Анатолия Смирнова можно услышать? — Голос Солдатова был низким и официальным, но в нём сквозила странная, плохо скрываемая неуверенность и даже лёгкая мольба, как у загнанного в угол чиновника, который чувствовал, что его кресло шатается. — Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, это я, — ответил Толян, стараясь говорить максимально спокойно, хотя внутри у него всё сжалось в тугой комок. На этот раз он чувствовал себя охотником, а не жертвой, сжимая в руках невидимое оружие — неопровержимую правду и медийный резонанс. — Слушаю вас. — Анатолий Петрович, мы тут... пересмотрели ваше дело, — голос Солдатова дрогнул, указывая на то, что декан явно испытывает дискомфорт, страх и необходимость выполнять спущенную сверху установку. — В свете последних событий и новых обстоятельств, мы пришли к выводу, что ваше отчисление было... поспешным. Необоснованным. Недоразумением. Толян ухмыльнулся, но промолчал. Ему не нужно было объяснять мотивы этого звонка. Он знал: это страх. Страх перед оглаской, перед потерей репутации, перед возможным юридическим и финансовым ущербом, который представители верхушки НГУ уже понесли. Они почувствовали запах жареного и пытались потушить пожар, разжигая новый очаг лжи. — В общем, я звоню, чтобы сообщить вам, что мы готовы аннулировать приказ об отчислении и восстановить вас в статусе студента нашего университета. Более того, вы сможете пересдать все зачёты и экзамены, в том числе по уголовному праву, у другого преподавателя. Дмитриев уволился, Тихонов, Рогов, Костенко и Молоткова были отстранены от преподавания, но лишь временно. Мы ждём вас в НГУ, чтобы вы могли закончить обучение и… замять этот скандал. Толян медленно поднялся с кровати, подошёл к окну и посмотрел на ночной Санкт-Петербург, где за окном сияли миллионы огней. Казалось, он слышал, как гудит город, как живёт своей размеренной и богатой жизнью. И он вспомнил, как сидел в своей комнате в квартире в Новосибирске, как страдал, как боялся и как ненавидел. Он вспомнил, как после очередного сеанса унижений от преподавателей он сидел, сжимая кулаки и глотая слёзы. В тот момент он чувствовал себя раздавленным, одиноким и слабым. Толян вспомнил, как Дмитриев насмехался над его творчеством, как заваливал его по уголовному праву, как высмеивал его рисунки и стихи перед всей группой. Однажды, после очередного семинара, когда Дмитриев публично назвал его «бездарным выскочкой, который только и умеет, что свои идиотские ролики снимать», Толян сидел в туалете и едва сдерживал слёзы. Горячие, обжигающие слёзы унижения текли по щекам, оставляя солёные дорожки. Он видел, как из грязного зеркала на него смотрит загнанный, испуганный парень, который не мог дать отпор. В тот момент ему казалось, что он никогда не сможет выбраться из этой безвыходной ситуации, что его мечты о творчестве и юриспруденции будут навсегда растоптаны. Он почувствовал себя настолько слабым и ничтожным, что просто хотел исчезнуть. С силой ударив кулаком по плитке на стене, он почувствовал, как его руку пронзает боль, которая была слабее, чем боль в душе, но стала первым актом сопротивления. — Никогда, суки! — прошептал он тогда, глядя на свои сбитые в кровь костяшки. — Я никогда вам, суки, не позволю меня унижать! Но теперь, стоя у окна в Питере, он осознавал, что тот парень остался в прошлом. Он больше не был тем испуганным студентом. Он был свободен, и его голос был его оружием, заряженным праведным гневом. — Отъебитесь от меня! — резко и гневно крикнул в трубку Смирнов, вкладывая в эти слова всю боль и ярость последних месяцев и наконец-то обретённую силу. Он с наслаждением выплюнул эти слова, как многолетнюю слизь. — Простите? — Солдатов, казалось, был в шоке. — Анатолий Петрович, вы понимаете, что мы вам предлагаем? Мы предлагаем вам диплом. Это ваш шанс... — Хуянс! — выпалил Толян. — Я не собираюсь возвращаться в рассадник проституции, коррупции и фашизма! Вы думаете, я забыл, как вы все молчали, когда ваши же преподаватели делали из моей жизни ад? Как этот усатый ублюдок Дмитриев устраивал мне травлю, унижал меня, оскорблял мою семью? А вы? Вы все просто сидели и смотрели, как я задыхаюсь! Вы выгнали меня, когда я был на грани нервного срыва! И теперь вы предлагаете мне вернуться? Да вы на хуй мне не нужны со своим НГУ! Вам, сука, одной реакции на ролик Дмитриева мало показалось? Я ещё с десяток видео могу снять про вас! И я не успокоюсь, пока вашу вонючую шарашку не закроют за несоответствие стандарту, а вы все не будете сидеть! Голос на том конце провода дрогнул. Слова «Пока вашу вонючую шарашку не закроют за несоответствие стандарту, а вы все не будете сидеть», полные угрозы и решимости, заставили Солдатова напрячься. Он был уверен, что после увольнения Дмитриева и временного отстранения остальных четверых преподавателей-издевателей от преподавания всё уляжется, но теперь, когда скандал вокруг Смирнова вышел на федеральный уровень, он понимал, что ситуация выходит из-под контроля. Толян был бомбой, которая в любой момент могла взорваться, и его монетизация на YouTube была его боеголовкой. Мотивация верхушки НГУ вернуть его была простой: затащить его обратно в университет, из которого они сами же его отчислили по сфабрикованному деканом на основе лживых слов пятёрки мучителей приказу, сопровождавшемуся фейковым «компроматом» от Дмитриева, чтобы он был под присмотром и не смел и слова сказать, став образцом «раскаявшегося» студента. — Анатолий Петрович... — Центр всего этого пиздеца — это ты, долбоёб ёбаный! — продолжил нажимать на Солдатова Толян, вкладывая в каждое слово всю свою накопленную злость и обиду. — Ты виноват, сука, во всех моих проблемах в этом ебучем университете! Тебе, блядь, на лапу дали, чтоб ты подписал приказ о моём отчислении, я же знаю! Я знаю, что ты тоже меня ненавидел, как и все эти Дмитриевы и прочая шваль! Ты меня ненавидел просто за то, что я существую, занимаюсь творчеством, в отличие от вашей ёбаной шоблы! Я, блядь, был куратором Юр-2-612, но из-за действий твоих дружков у них теперь нет куратора! Они потеряли своего куратора, а я — свою жизнь! И всё это — ваша вина! А теперь ты мне звонишь, чтобы предложить вернуться и просрать свою индивидуальность окончательно?! Иди на хуй, Солдатов, и никогда больше мне не звони! Толян сбросил звонок и повернулся к соседу по комнате, Максиму Черепанову из Братска. — Извини, Макс, что я тут ору, — произнёс он, вытирая вспотевший лоб. — Долбоёб на декане из бывшего универа звонил. Видите ли, хочет, чтоб я вернулся. — А, ты рассказывал, да, — отозвался Макс, который что-то задумчиво ковырял в FL Studio на ноутбуке, явно создавая какую-то интересную песню. — Алёна Романенко, кстати, тоже про тебя рассказывала, как они там тебя травили. Вы переписываетесь? — Угу, — кивнул Толян. — А что ты там в FL ковыряешь? — Да меня тут аранжировку к концерту попросили наковырять, — ответил Черепанов. — Минусовку, точнее. Нужно, чтобы было и мощно, и ностальгично. — Дашь послушать? — поинтересовался Смирнов. — Да, конечно, — Максим развернул ноутбук к Толяну и включил трек. Зазвучала мощная, энергичная музыка, в которой чувствовалась смесь жанров, от электроники до рока. Ударные, гитарные риффы, синтезаторы, бас-гитара — всё это создавало очень атмосферное, мощное и необычное звучание. Толян заворожённо слушал, чувствуя, как музыка смывает остатки напряжения после звонка, очищая душу. — Охуеть, Макс… — выдохнул он. — Это просто... гениально! — Спасибо, братан, — улыбнулся Черепанов. — Тут, правда, ещё надо немного доработать, но основа, по-моему, уже есть. — Не, всё круто, не трогай ничего. Как будто саундтрек к фильму из девяностых, снятому каким-нибудь Балабановым. Отвал башки! — Ты прямо умеешь комплименты делать, — рассмеялся Максим. — Ну, раз тебе понравилось, может, что-нибудь вместе замутим? Для твоего канала, например? Я могу писать музыку, а ты — делать атмосферные визуалы. — Было бы круто! — Толян оживился. Это была не просто идея, это был первый шаг к реализации его мечты в новом, свободном мире. — Надо подумать над идеями. В этот момент телефон Толяна снова зазвонил. На экране высветился уже другой номер. — Алло, Солдатов, я тебе сказал, куда идти... — начал Толян, но его прервали. — Здравствуйте, Анатолий Петрович. Это ректор Новосибирского государственного университета Валерий Семёнович Шишкин. Толян опешил. Голос ректора был сухим и официальным, но в нём тоже слышались нотки неуверенности, смешанной с высокомерием, которое он не мог до конца подавить. — А, Валерий Семёнович... Здравствуйте, — пробормотал Смирнов. — Я звоню, чтобы принести вам извинения от имени всего университета, — продолжил Шишкин. — Мы... мы не уследили. Не смогли защитить своего студента. И за это нам очень стыдно. Мотивация ректора была явно более сложной, чем у декана. Он очень боялся репутационных потерь, и, видимо, не напрасно. История Толяна уже стала вирусной, и Шишкин прекрасно понимал, что НГУ рискует потерять аккредитацию, а он сам — своё место, статус ректора, и поэтому решил, что лучшим способом сохранения репутации будет возвращение «пострадавшего героя», которого можно представить как «заблудшего, но вернувшегося сына», тем самым обелив уже испортивший свою же репутацию университет. — И за это вы мне предлагаете вернуться? — голос Толяна снова стал жёстким, как стальной прут. — Мы... мы готовы компенсировать вам все затраты на общежитие, на обучение в СПбГУ... Мы готовы сделать вам индивидуальный график, чтобы вы могли спокойно закончить обучение... Мы просто хотим, чтобы вы вернулись. Вы нужны нам, Анатолий Петрович. Толян встал, сделал пару шагов по комнате, а потом остановился у окна. — Тебе и Солдатову тоже пизды дать, как вашим дружкам-псевдо-преподам?! Могу устроить! — заорал он. — Вы все — одна банда! Вы все заодно! Вы думаете, я тупой и не понимаю, что вы боитесь скандала? Боитесь, что я расскажу всем, как вы покрывали коррупцию и травлю? Вы думаете, что я вам верю? Да вы, блядь, гниды! Идите на хрен со своим НГУ! У меня здесь, в Питере, друзья, новые знакомства, учёба, которая мне нравится! Идите на хрен! И забудьте, что я вообще существовал! «Идите на хрен!» — эти слова, казалось, ударили по Шишкину сильнее, чем любой кулак. Его, ректора, публично послали на три буквы в рамках телефонного разговора. Валерий Семёнович, привыкший за годы работы к лести, лизоблюдству и подчинению, был ошеломлён. Он понял, что Толян не только не боится его и Солдатова, но и презирает их и всё, что связано с университетом. Все их угрозы и заманчивые предложения были бессмысленны. Им не удалось его сломать, и теперь они получали ответную реакцию — эхо его боли, усиленное медийным резонансом. Толян сбросил звонок, кинул телефон на кровать и тяжело вздохнул. Его грудь вздымалась от ярости и праведного негодования. — Ебать, — тихо произнёс Максим, глядя на Толяна. — Ты им там устроил. — Заслужили, — прохрипел Смирнов. — Все до единого. А могли бы и физически схлопотать, кстати. — Кстати, Толь, а что это за компромат такой, из-за которого тебя отчислили? — спросил Максим, когда Толян немного успокоился. Он всегда хотел узнать подробности этой истории. — Алёна говорила, что он был фейковый. — Левые контрольные по уголовке, — ответил Толян, подходя к окну и снова глядя на огни ночного города. — Якобы я их написал. Там такой бред, что его мог написать либо шизик, либо кто-то вроде Дмитриева. Там даже близко не было моего почерка и стиля. Ну, и ещё много всякой надуманной этими пятью обиженными на весь мир дегенератами херни, которая была явно сфабрикована. Они просто взяли откуда-то какую-то левую хуйню и приписали её мне. Но Солдатову и Шишкину было плевать. У них была цель — вышвырнуть меня. — А зачем? — Дмитриев заваливал меня по уголовке, потому что ему не нравилось, что я снимаю видео. Он говорил, что я должен быть «серьёзным юристом», а не «каким-то там блогером». И, конечно, ему не нравилось, что я высказал ему свои претензии. Он даже на парах включал мои видео и смеялся над ними. При этом всем он постоянно говорил, что вообще не следит за моим каналом, потому что ему, мол, «неинтересно». Да пиздит он всё! Следит, потому что я сам видел его историю просмотров, когда он вышел из аудитории однажды и телефон на столе оставил! И сам ещё при этом канал ведёт. Лицемерный ублюдок. А когда я сказал после его очередного потока дерьма в мой адрес, что сниму ролик про него, его, короче, так переклинило, что пиздец. На одной из последних пар по уголовному праву, ещё в НГУ, Дмитриев распинался перед аудиторией о том, что настоящие юристы должны быть «глубоко образованными людьми с аналитическим складом ума, а не какими-то шутами гороховыми, которые снимают смешные видеоролики». Толян тогда не выдержал и прервал его: — Афанасий Александрович, почему вы постоянно говорите о блогерах? Вы что, так сильно боитесь, что кто-то про вас снимет ролик, в котором расскажет, какой вы на самом деле человек? Или боитесь, что ваш ролик от 31 декабря 2018 года, где вы поливаете грязью Дмитрия Бачило, станет предметом уголовного дела за клевету? Вся группа замерла, ожидая, что сейчас начнется новый виток травли. Но Дмитриев просто побледнел. Его усы задрожали. Страх за собственную репутацию был ахиллесовой пятой Дмитриева. — Да что ты знаешь, сопляк?! — прошипел Афанасий, срываясь на визг. — Что ты можешь знать о справедливости и законе?! Твоё место — в цирке, а не здесь! — Я знаю одно, Афанасий Александрович, — ответил Толян, глядя ему прямо в глаза и чувствуя, как в нём просыпается не страх, а холодная решимость. — Что, если вы не прекратите эту травлю, я сниму про вас такой ролик, что вас будут называть «орущим говном» не только студенты Юр-2-612, которых я курирую, но и вся страна. И в цирке только ВАШЕ место. Вы же себя ведёте, как клоун, а не я. И, кстати, если вы после этого ещё попытаетесь что-то сказать, вы автоматически подтвердите, что вы долбоёб, и над вами будет смеяться весь факультет. Дмитриев тогда буквально взорвался. Он под смех всей группы и самого Толяна начал кричать, что подаст на Толяна в суд за клевету и оскорбления, что он его «уничтожит» и «сотрёт с лица земли». Тогда Толян впервые увидел, как его «непробиваемого» преподавателя так сильно переклинило. Дмитриев действительно стал похож на обезумевшего клоуна, который потерял контроль над собой и своей жизнью. Это был первый звоночек о том, что Дмитриев на самом деле не такой сильный, как пытается казаться. Толян тяжело вздохнул, вспоминая, как ему было страшно, когда он узнал, что его отчислили. Он чувствовал, что мир рушится. — Они думали, что я сломаюсь, что я всё брошу и исчезну. А я... я нашёл в себе силы. С помощью друзей, конечно. И Игорь, и Лёха, и Даня, и Павел Ильич — они все меня поддерживали. И, когда мы надавали пиздюлей этим уродам, я почувствовал, что я больше не жертва. Я сам контролирую свою жизнь. — Ты красавчик, Толь, — сказал Максим, закрывая ноутбук. — И я рад, что ты здесь. Я думаю, мы ещё много чего крутого вместе замутим. — Я тоже так думаю, — улыбнулся Толян. — И знаешь, Макс... Я больше не буду бояться. Никого. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Я больше не дам себя в обиду. Я буду жить. И творить. Ибо творчество — это то, что отличает человека от животного.