Часть 1. Где моя шпаргалка по уклонению?

— Я бы сказал, что ты гений, но боюсь, это было бы кощунством. — Нед дико жестикулировал, похлопывая друга по спине, на его лице играла смешная ухмылка. — Я искренне и по-настоящему оскорблен. — Питер приподнял бровь, выглядя в этот момент насмешливо. — Может быть, ты хотел взять автограф у «гениальнейшего человека», который сразу же, стоит тебе только позвонить в колокольчик, тут же поможет на контрольной? — Питер ухмыльнулся и потянул друга за собой, в кабинет химии. — Ага, после того, как я помогу ему с «паучьими программами» — Пробормотал Нела, садясь за парту и доставая учебники, стараясь аккуратно разложить их на столе. Питер громко и драматично вздыхал, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу, показывая всю свою актерскую некомпетентность. ЭмДжей цыкнула что-то про неудачников и их милые идиотские поступки. — Питер, убери телефон, сейчас уже начнется… — Ну, по крайней мере, Нед пытался. — Нед, разве я не имею права на отдых? Я знаю все, что сейчас мистер Харингтон будет с серьезным лицом объяснять, будто не я участвую в каждой Олимпиаде по химии! — Стоило Питеру только закончить фразу, как в кабинет буквально ворвался мистер Харингтон. По его угрюмому выражению лица можно было легко определить, что в настроении он был сегодня скверном. Все в классе, да почему в классе? В школе! Все в школе без исключения знали, что мистер Харингтон не был знатоком своего дела. Да, возможно хорош в предмете, который преподавал, но не для этого заведения. Здесь, в Мидтаунской школе технологий, уровень желаемого обьема знаний, который ученик должен выносить с каждого урока был несколько выше, чем в простых учебных заведениях. И мистер Харингтон совершенно не справлялся с этой задачей. И Питеру, гению в области химии, было невероятно скучно. Он уже около полугода не напрягал мозг на уроках, и это сильно давило и напрягало всех вокруг Паркера. Ведь, когда Паркер скучает — скандалы, интриги и расследования гарантированы в непостижимых уму масштабах. А началось все с… — Паркер! Крика мистера Харингтона. Питер, который в этот момент лениво опёрся локтем о парту и что-то увлеченно рисовал в своей тетради по химии, выглядя при этом оскорбительно незаинтересованным. — На контрольной так же смеяться будете? — Голос учителя был гневным и усталым, но сочувствия ни у кого не вызывал. — А давай ты нам всем покажешь что такого смешного у тебя в тетради, может, вместе посмеемся, да, Паркер? Питер лишь бросил на него не впечатлённый взгляд, продолжая рисовать. — И что ты за бурду написал на прошлой самостоятельной работе? Я такого решения не показывал! — Мистер Харингтон, — протянул Питер, нарочно медленно, как дирижёр, — вы бы хотя бы представили реакцию: у нас здесь не статическая система, а динамическая кинетика. Я мог бы расписать вам кривую скорости реакции, объяснить, почему ваш метод обучения действует как ингибитор, увеличивающий энергию активации у моих одноклассников. Но я понимаю — диаграммы сложнее, чем ваша излюбленная методичка. Учитель стиснул пальцы, но не успел произнести реплику — Питер уже продолжил, голосом, в котором слышался вызов. — Я и так успешно вывел эту школу на призовой уровень среди остальных школ Нью-Йорка по химии и биологии! Чего еще вы хотите от меня? Чтобы я претворялся, что заинтересован в той скукатище, что вы постоянно несете? Самонадеянно. Класс разразился шепотом: недовольство, смех и удивление, некоторые тихо поддакивали и кивали, поддерживая Питера. ЭмДжей закатила глаза, Нэд схватил Питера за плечо, но тот отмахнулся с театральным жестом, словно от мухи. — Вы хотите объяснений моей работы? — Питер шагнул к краю парты, поднимая голос до почти лекционного. — Я оптимизировал алгоритм подбора катализатора для школьного проекта по синтезу — снижение активационного барьера на 12%, или вы предпочитаете округлять до «чудо»? Я проводил моделирование прочности шасси для дрона математическим методом конечных элементов и подбирал модуль Юнга так, чтобы центр масс оставался в допустимых пределах при любом манёвре. Вы называете это «баловством»? Это инженерия: трансмиссионные допуски, крутящий момент, допуски плотности — слова, которые, видимо, звучат слишком громко для вашей методички. — Паркер! — Харингтон не выдержал. — Ты прекратишь этот спектакль и сядешь! — Садиться? — Питер вскинул подбородок. — Садиться — это для тех, кто боится изменить фазовый переход системы. Я же занимаюсь изменением системы. Я не собираюсь прятать свою переменную ради удобства ваших уравнений. Учитель подошёл ближе, голос уже холоднее, чем лабораторный лед: — Выйдите из класса. Прямо сейчас. До конца урока — и предупреждение в журнал. Питер бросил на учителя взгляд, в котором было и раздражение, и… не вполне скрываемая гордость. — Выгоняете меня? Прекрасно. — Он сделал шаг к двери, затем огнулся и крикнул в зал с такой издевкой, что хотелось незамедлительно выбить из него всю дурь — Я и так вывел эту школу на призовой уровень по химии и биологии! Чего ещё вы хотите от меня? Чтобы я делал вид, что восхищён вашим преподаванием стехиометрии, когда мои работы требуют понимания кинетики, катализиса и реального инженерного подхода? Да оставьте ваши ремарки для людей, которые довольствуются простыми реакциями при комнатной температуре! Питер развернулся корпусом, сделав незамысловато-высокомерный жест рукой, и вышел из класса, оставив дверь после себя открытой. Его четкие шаги еще долго раздавались в классе. По классу прошёл шёпот — часть изумления, часть раздражения, и чуть-чуть восторга. ЭмДжей указала на пустое место, улыбаясь сквозь разочарование. — Этот идиот… — Она не закончила, но этого и не нужно было, рядом следящий Нед ее прекрасно понял и без этого, утвердительно качая головой. Его лицо было красным от стыда, который он не мог скрыть, но восхищение, которое он испытывал к своему лучшему другу было не передать словами.

***

Ночные улицы Куинса были яркими даже в столь поздний час. Машин много не было, только редкие гонщики раздражали местных жителей своим громким мотором. Питер же, после сегодняшнего скандала, сильно получил по шапке от тети Мэй, которую вызвали в школу по поводу его поведения. Но все равно он был спокоен, ведь Мидтаун — школа, которая держится на спонсировании государства и пожертвованиях, а следовательно и сильно зависит от своей репутации. И пока Питер будет выводить школу на призовые места, его ни за что не исключат и не обнулят стипендию. Ох, как же тетя была зла, буквально в ярости, как это иногда бывает. Все кричала, что он «безответственный, не отвечающий за свои действия идиот» и «мой милый мальчик, ты такой умный, я так тобой горжусь». И эти две стадии были довольно тесно связанны между собой. На самом деле, Мэй даже угрожала ограничить ему патрулирования из-за таких выходок, но… откуда ей знать где он прячет свой костюм? Хотя… Костюмом это можно назвать с натяжкой. Да, это уже не та толстовка, что была у него раньше, это облегающий комбинезон с рисунком паука и железными вставками в особо опасных местах, но все еще довольно простой. Питер не любил мирится с простотой, но иногда его заставляли деньги, а точнее, их недостаток. Но не это важно, а то, что сейчас Питер дерется с целой группой вооруженных грабителей, которая состоит из двенадцати рослых мужчин. А он худощавый подросток со спагетти вместо рук. И да, он выигрывал. Ведь это важно, так ведь? Правда было одно маленькое неудобство, совершенно не важное. Эти недограбители были до зубов вооружены. — Хорошая попытка! Дай угадаю: ты метил в другого парня в красно-синем?. — Съехидничал Питер, даже не уворачиваясь от удара одного из грабителей, ведь тот бил абсолютно мимо. Питер, наверное, мог просто встать на месте и наблюдать за попытками «меткого» парня. И совершенно неожиданно, ни разу не ожидаемо, раздался выстрел. Выстрел рванул по ночи, как сломанная нота в симфонии — резкий, короткий, чужой. Питер успел услышать его как будто издалека, а потом — уже изнутри: звук ударил в грудь, как поструненный металл, дыхание застыло, мир сжался до пятна света перед глазами. Боль сначала была чистой и плоской — как удар в ребро, огненно-резкая. Он сжал зубы и, в рефлексе, выдал первую же шутку, потому что иначе просто не мог: — Оу, это, кажется, не предупредительная пуля… Ну привет, — голос дрогнул, но остался помешанно дерзким. Адреналин рванулся через все вены и перекрыл болевые сигналы; тело будто выключило «подсказки» о повреждении и включило «аварийный режим». Время замедлилось — не драматически, а вычислительно: Питер считал тела вокруг, оценивал расстояния, искал точки опоры, как инженер просчитывает распределение нагрузок перед испытанием. Каждое движение было расчётом: угол, момент силы, точка приложения — ни сантиметра лишнего. Он бросился в атаку, и его стиль был одновременно хаотичным и точным. Пара быстрых шагов, рывок — и он уже на спине одного из грабителей, перекручивая его предплечье так, как на уроке механи­ки показывают передачу крутящего момента. Рука противника вывернулась, пистолет вылетел, застучал по асфальту. Питер подхватил его локтем и бросил в второго: короткая, чистая арифметика кинетики. — Ты видел, как я программировал баланс дрона? — залепетал он кому-то в лицо между ударами, — Тут та же штука: центр масс не любит дурных решений. Он отражал выстрелы не потому, что был неуязвим, а потому что считал траектории — реактивные уклонения, перекрытия углов. Один грабитель кинулся с ножом, Питер использовал инерцию нападавшего: небольшой шаг в сторону — нож срезался по его плащ-подобному костюму, человек сам растянулся на мокром асфальте, как плохо выставленная балка под нагрузкой. Другой блокировал удар и оказался в металлическом объятии: несколько быстрых захватов, и тот уже не мог подниматься — суставы сдавлены, дыхание перехвачено, мышцы заглушены профессионально простой контрприёмной последовательностью. Он шутил всё время: не потому, что ему было весело, а потому, что слова держали его от паники. Шутки были короткими, колкими, как искры при сварке. — Смотри, твоя стратегия меня заводит… прямо в сервисный центр, — и он ловко откидывал в сторону дробившего кирпичом парня. — Ты, дружок, как старая гайка — многократное применение силы не делает тебя полезнее, — говорил он, перекидывая через плечо ещё одного. Кровь — его собственная — теплилась и смазывала рукав, но Питер просто чувствовал влажную тяжесть, как лишний вес, и не мог позволить ей управлять движениями. Минуты растаяли в строгий, повторяющийся метр. Двенадцать человек — и почти все они лежали в беспорядке, задыхающиеся, связанные, или же бормочущие угрозы сквозь зубы. Двое пытались встать снова, и Питер, кашляя, кинул в них железную шутку: быстрый разворот и шлеп по затылку связкой его собственной маски, на два счета — и они снова молчали. Он ощущал, что начинает темнеть на краях зрения; пульс бил так, будто внутри его туловища кто-то молотком бьёт по синкопированному барабану. Ментально он подсчитывал: сколько у него осталось времени, как далеко до тёти Мэй, какие апелляции к электрике и инженерии можно сделать после этой ночи. Он вспоминал её голос, её угрозы лишить патрулей, и это было как яд, который одновременно согревает и ожесточает. — Кто-то заплатит за страховку вашей тупости, — пробормотал он, срываясь на умышленную насмешку, когда последний дёрнулся. Когда всё закончилось, и последний грабитель свешивался в беспомощных объятиях тьмы, Питер оперся на стену, раздался короткий вдох, и он вдруг понял, что пальцы липнут. Рука — та, что была ближе к ране — была покрыта пятнами, тёмными в тусклом свете фонарей. Он попробовал сжать рану, но осознал: пальцы уже не слушаются так, как раньше. Головокружение приливало, свет в небе вокруг ламп расширялся как молекула под нагревом. Два шага, и он упал коленом на холодный асфальт, но быстро оттолкнулся и встал — движение было рвучим, расчётом даже в слабости. Он проверил карманы — нет аптечки; его комбинезон был не приспособлен к серьёзной медпомощи. Он схватил свою толстовку, пытался затянуть её вокруг груди как импровизированный жгут, но пальцы дрожали, и ткань сползала. — Слишком драматично для моего вкуса, — пробормотал он сам себе, и в этом голосе послышалась не только дерзость, но и усталость. Он вылез из переулка, шагая быстрым, неуверенным шагом. Ночная улица встретила его небрежным светом фонарей и редким завыванием моторов. Он не видел под собой того, что оставил: на месте, где он падал и вставал, под ярким лунным светом и тусклым электрическим сиянием, растекалась лужа крови. Она собиралась и шла плоской тёмной массой по трещинам асфальта, сияя на брызгах дождевой воды и отблесках неоновых вывесок — пугающая, неестественная, говорящая о чём-то очень серьёзном. Если бы кто-нибудь нашёл её через час — при свете утра, в лапидарной, будничной реальности — он бы подумал, что здесь была серьёзная расправа. Пятно растекалось, как чернила под бумагу, образуя тёмные сосуды, уходившие в сторону мусорных контейнеров и канализационных решёток. Но Питер не видел этого: ему нужно было вернуться домой, объяснить тёте Мэй, чем он занят, и, возможно, найти способ починить новый модуль в броне, который сдался бы под скоростью столкновений. Он шагал по улицам Куинса, сжимая руку у груди, мыслями уже возвращаясь к формулам, к крутящим моментам, к тому, как можно было бы перераспределить нагрузки корпуса брони, чтобы следующая пуля не прошла так глубоко, возможно, стоит сверху покрыть костюм тонким слоем резины из распылителя. Его шутки давно стихли; теперь внутри звучал только один, тусклый рефрен — наказание за риск, плата за дерзость. За его спиной переулок медленно погружался в тишину. Лужа блестела под уличным светом, и ни один прохожий пока не видел того, что она могла бы рассказать.